Birth of the Family

      В первый раз это произошло «случайно».       Уже дважды, — сейчас был тот самый второй раз, — Уильяму приходилось куда-то тащить своего самого ненавистного ребёнка за запястье. Ни криков, ни пинков, ни плача — от мальчика несло страхом, но он был необычайно молчалив, будто уже убитым оказался именно он.       О, какая идея. Через пару минут, правда, Уильяма обрадует уже другая мысль, пришедшая к нему исключительно благодаря его снисходительности.       Как бы то ни было, Майкл начал вырываться из его хватки только тогда, когда они сделали первые несколько шагов в сторону от грязной тропинки и отошли подальше от неё. На улице стоял ранний вечер, самое оживлённое время суток, однако, если бы не их с сыном присутствие, сумрак и тишина леса, скрытые от остального мира, не нарушались бы и дальше в течение нескольких следующих часов.       — Куда мы идём?       Он предупреждающе сжал руку.       — Тихо.       Завывание ветра в опавших листьях и сухих ветках, усиливающееся в подготовке к зимнему холоду, стало достаточно громким, чтобы заглушить даже самые истошные мольбы.       Как только они зашли достаточно далеко в лес, Уильям остановился. Его сын, столкнувшись с отцовской спиной, невнятно пробормотал какие-то извинения. На самом деле, он был до ужаса глуп — Уильям мог только надеяться, что его другой оставшийся младший ребёнок не разочарует его даже вполовину так, как тот, что был сейчас рядом с ним.       Одним быстрым движением мужчина дёрнул парня вперёд за их соединённые руки, заставив того споткнуться. Но затем отпустил его, правда лишь для того, чтобы схватить за опущенный затылок, запустить пальцы в каштановые пряди и, опустившись на колени, швырнуть своего ребёнка лицом на грязную землю.       Та захрустела под ними, словно бесчисленные осколки стекла.       Он услышал вскрик, затем уже более слабое хныканье, но ни один из этих звуков не имел какого-либо значения, поскольку он продолжал бить сына по голове. Предполагалось, что это будет медленная смерть; здесь не было ни острых камней, ни корявых веток, которые могли бы освободить Майкла от его страданий — только высохшая листва, которая по сути ничем и не смогла бы помочь. Уильям хотел, чтобы его сын точно осознал, как много неприятностей он доставляет, прежде чем его жалкая жизнь окончательно оборвётся.       Всё сжалось воедино. Спутанные пряди, щекочущие пальцы, холод грязи, просачивающийся в брюки, неприятный запах свежей крови, вытекающей наружу, опьяняющий вкус первобытных инстинктов, неоспоримый, сладкий на языке—…       Он остановился.       Прочувствовав аромат вновь, жажда крови уступила место чему-то другому.       Под этой приторной плотью, наполняющей воздух чистым страхом, проступал более мягкий, словно последний призыв к жизни, шлейф иного происхождения.       Лицо Майкла, мокрое от слёз, грязи и крови, которое повернул к себе Уильям, неловко изогнулось, приспосабливаясь к такому необычному движению. Слипшиеся ресницы распахнулись, чтобы встретиться с ним взглядами с расширенными зрачками, превратившимися в тонкое, дрожащее кольцо той же, что и у отца, голубизны.       От сына пахло, как от омеги в период течки.       — Отвратительно. — выдал Уильям с раздавшимся рыком. Убить его младшего сына Майклу было недостаточно — старшему ребёнку обязательно нужно было совершить ещё что-то такое мерзкое, чтобы снова досадить, снова унизить его.       Майкл, невнятно произнося слова, отвёл глаза в ответ на насмешку.       — Прости…       Если не считать лёгкой дрожи в плечах, парень даже не предпринял никаких других попыток избежать своего затруднительного положения. Его страх всё ещё был ощутим, но вместо того, чтобы прочувствовать удовольствие от подобного трепета, что-то иное, но такое же жгучее, словно горькое послевкусие, стало терзать Уильяма.       Было ли это признанием того, что он сам отверг собственное наслаждение этим моментом? Из-за того, что Майкл, казалось бы, смирился со своей судьбой? Так или иначе, он снова потянул сына за волосы, наблюдая, как тот обнажает шею без малейшего намёка на сопротивление, а запах его становится сильнее из-за подобного откровенного вида.       С окровавленных губ сорвался небольшой тихий и кроткий стон. Покорный. С отголосками подчинения, которое он никак не ожидал увидеть от своего самого злобного отпрыска — недоразумения, которое было невозможно исправить.       Ничего не поделаешь.       Уильям провёл чистой салфеткой по этому выделяющемуся только для него горлу, прежде чем наклониться и пометить его.       Кожа, на удивление, была нежной и легко поддавалась зубам. Даже не задев нужную железу, в нос хлынули феромоны, а слюноотделение заставило его вцепиться в сына сильнее, чем он сам того хотел. Впитывая и поглощая всё в себя, он крепко держался за него зубами, даже не дрогнув от внезапного движения под собой.       Майкл резко выдохнул, шаркая ногами по земле под ними. Что бы он ни пытался сделать, это было совершенно бесполезно, поскольку даже самый тупой ребёнок прекрасно осознавал огромную разницу в силе между юным омегой и опытным альфой. Поэтому Уильяму ничего не помешало зарычать, скользнув второй рукой под его плоскую грудь, и перевернуть сына на спину.       Одного только колена было достаточно, чтобы прижать парня к себе и сделать его открытым для любых действий. Когда Майкл снова пошевелился, вопреки его ожиданиям, сделано это было не ради сопротивления, — вместо этого он выгнулся навстречу ему, издавая тяжёлый выдох, полный желания большего.       Прошло совсем немного времени, прежде чем он почувствовал, как что-то влажное прижалось к его ноге; жар и уплотнение снизу манили всё сильнее и ближе к себе. Уильям с усмешкой отстранился, намереваясь стянуть с них обоих штаны. Зрелище, открывшееся перед ним, доставляло огромное удовольствие.       Струйки крови медленно стекали по приподнимающимся на концах в безумной улыбке красным губам. Потемневшие подтёки пересекали остальную часть раскрасневшегося лица, окрашивая его, а в довершение всего — пара полуприкрытых и быстро моргающих глаз. Перед ним лежало жалкое, наглое существо.       Грязное, ослабшее и чрезвычайно податливое.       Когда Уильям скользнул во внутрь, это, пожалуй, было самое узкое отверстие, которое когда-либо сжималось вокруг его члена.       Он не стал утруждать себя какими-либо прелюдиями. Какой в этом был смысл? Всё равно движения были плавными, скользкими, а мышцы втягивали его обратно в себя так, будто он был единственным созданием, способным приручить этого омегу. И, возможно, это было не так уж и далеко от истины.       Майкл выругался, когда отец вошёл в него, цепляясь за землю. Уильям предупреждающе влепил сыну пощёчину за грубые слова, но про себя позабавился тем, как при этом сжались стенки вокруг него самого. Как же жалко.       — Ты, кажется, наслаждаешься этим, — издевался он, погружаясь в этот ненасытный жар и не обращая внимания ни на что, кроме себя самого. — Какая мерзость.       Сын отрицательно покачал головой, однако всё остальное его тело было поразительно честным. Это было видно по тому, как он становился всё более мокрым и податливым, — ответ явно требовал исправления.       — Я—… Совсем нет, отец…       — Значит я, по-твоему, лжец?       Он вновь покачал головой, ещё резче, чем в прошлый раз. Никакого умного ответа не последовало из этих губ со стиснутыми зубами, но они, несомненно, снова раздвинулись в похотливом стоне, когда Уильям в очередной раз подался вперёд.       Пока он покусывал податливую плоть, переключаясь между резкими рывками и глубокими укусами, гибкие конечности внезапно обвились вокруг него. Вернулся тот манящий аромат, тот самый, который в первую очередь остановил его руку, настолько плотно разливаясь вокруг, что он практически ощущал его в крови. Скрывал ли сын свои предыдущие течки? Если да, то когда они у него были? Что могло заставить омегу так запугать, а тем более убить невинного беззащитного ребёнка?       Кем был Уильям, чтобы противостоять такому обманчивому призыву?       Он лизнул нежную железу, — настолько сладкую, что его чуть не стошнило. Или, возможно, это просто были его собственные, уже давние и ненавистные к сыну чувства, проявившие так себя на грани абсурдности этой ситуации. Тем не менее, даже подобная мелочь заставила Майкла вскрикнуть, пробормотав под всхлипами что-то неразборчивое, и ещё раз сжать пальцы за его спиной.       С каким-то диким удовольствием он выдалбливал, без какого-либо стыда, из своего сына всё до самого конца.       Ощущения были невероятными. Да, он был женат на женщине-омеге, но эти двое были едва ли сравнимы. С одной отношения были построены на равных, поддерживаемых ею обязанностях, связывая их обоих браком без любви, в котором она постоянно в чём-то его обвиняла. Это было что-то явно ложное, даже несмотря на, казалось бы, доказательство обратного в виде их троих успешно появившихся на свет детей.       Со вторым же Уильям почувствовал себя по-настоящему живым. Полноценным. Здесь, укрытым в кронах раскидистых деревьев, где леденящий ветер уносил их смешанные запахи высоко в небеса, где никто, кроме него самого, не мог вынести однозначного приговора о том, кто останется в живых, а кто умрёт, ведь он был Хозяином, Властелином — Богом превыше всего.       …О, как удивительно. Кажется, он тоже не может отрицать того, чего действительно хотел.       Его охватил жгучий жар, так близко превозносящий страсть к безумию. Огонь внутри разгорался всё сильнее, когда сын извивался под ним, а пульсирующая плоть, зажатая между их нижними частями тел, только ещё больше пропитывала влагой края рубашек обоих. Уильям закрыл глаза, уперевшись одной рукой в землю, чтобы не упасть, а другой, обхватив затылок Майкла, притянул к себе, чтобы удерживать того под контролем, но, казалось, всё это только ускоряло его темп.       То, что казалось Уильяму почти невыносимым — девственное, сплетённое с ним, — ещё плотнее обхватывало его, затягивало внутрь, чуть ли не до синяков. То, как сильно сжимались и пульсировали эти влажные от смазки внутренности, почти вызывало лёгкую боль, словно требуя, чтобы его член наконец набух и без остатка заполнил этот жадный проход.       Уильям погрузился в него, до самого основания; его собственная жажда усиливалась на фоне бурного желания, сотрясавшего с головы до бёдер. Даже без узла семя проникло глубоко, вызвав головокружительный аромат праведности, от которого вкус крови во рту стал похожим на самую лакомую конфету.       Никаких откровений не последовало — всё прошло быстро, без полноценной метки. Это было лишь взятие, пусть и грубое, условной платы за то, что он не закончил начатое. Чего бы это ни стоило, гарантия этой сделки, верности для достижения своих грандиозных целей была единственной уверенностью, в которой ему больше не нужно было сомневаться.       Как только последние капли семени покинули его, Уильям вышел из сына — этого чувства пустоты было более чем достаточно, чтобы отрезвить мужчину от только что произошедшего. Если бы их нынешний внешний вид не выдавал более жестокое действо, совершённое чуть ранее здесь же, то едкая смесь запахов, въевшаяся в их кожу, была бы совсем другой. Запахов прелюбодеяния, совершённого между родителем и ребёнком, вызывающее у остальных лишь порицание и осуждение.       Что ему теперь оставалось делать? Все свидетельства его первоначального намерения завести сына в глубь этих диких лесов можно списать на какое-нибудь простое совпадение, но он совсем не подумал о том, что делать, если в живых в лесу останутся они оба. Подобная, более насущная проблема заставила его переключиться на предмет своего раздражения: что будет делать Майкл?       Уильям проверил.       …       Майкл потерял сознание.       Возможно, это было к лучшему. Таким образом, Уильям мог придумать целое множество более простых объяснений произошедшему по пути домой, не ставя себя в неловкое положение на каждом шагу из-за сына.       Теперь всё, что ему осталось сделать, — это придумать новое предназначение для своего помеченного омеги.

___

      На следующее утро, когда Уильям проснулся, внезапно оказалось, что у него начался гон.       Не нужно быть гением, чтобы понять, что именно вызвало такую резкую перемену; его обычный цикл, как правило, был намного стабильнее. Как бы то ни было, даже с учётом подобной незапланированной неожиданности, распорядок дня Уильяма было не так уж и легко прервать. Хоть с гоном, хоть без, — время и дальше идёт своим чередом.       Судя по звукам, оба его отпрыска уже проснулись. Скорее всего, вся суета снизу происходит из-за его младшей дочери, находящейся на пороге между младенчеством и детским возрастом, растущей, однако, не по дням, а по часам, и всё ещё нуждающейся в любом внимании, которое она привлекала к себе своими многочисленными очевидно ребяческими выходками. Вскоре предположение подтвердилось, когда он спустился на первый этаж.       В гостиной лицом к стене, склонив голову набок, на полу лежал свернувшийся калачиком Майкл, обхвативший руками свои подтянутые к груди колени. Склонившись над ним, или, если быть точнее, ползая по нему, расположилась Элизабет, которая то трясла своего старшего брата, то колотила по его несчастному телу своими игрушками, окружавшими их обоих, и своими пухлыми кулачками.       — Вставай, Майки! — тук, тыдыщ. — Не спать!       В ответ прозвучал жалобный кашель.       Заболел? — молча размышлял Уильям, — Или настроение плохое? Учитывая события предыдущего вечера, что то, что другое в равной степени могло объяснить столь подавленный вид парня.       Он подошёл к парочке, наблюдая за ними; стало интересно, повлияет ли хоть как-то его присутствие на происходящее. Элизабет не замечала отца до тех пор, пока одна из брошенных ею игрушек не отскочила слишком далеко, — так, что она смогла дотянуться до неё и почувствовать чьи-то чужие ноги.       По-детски надутые губки на её лице сменились сияющей улыбкой.       — Доброе утро, папочка!       — Элизабет, — радушно поприветствовал её Уильям. — Снова проказничаешь с утра пораньше?       Девочка уселась ровно и повернулась к нему лицом, перемещая весь свой вес на колени; одна её рука по-прежнему лежала на неподвижном боку Майкла. Склонив голову в ответ на его слова и уставившись в потолок, она что-то громко напевала себе под нос, будто витая в облаках.       — Ммм… нет! — затем, когда Элизабет вернулась в прежнее положение, она, снова взглянув на него, вдруг выдала: — От вас обоих странно пахнет!       Он же, избегая ответа, продолжил:       — Не нужно так грубить, дочка. — но вряд ли его внимание было сосредоточено на порицании девочки. Запах — точнее, запахи, во множественном числе — был одним из факторов, который он по глупости не учёл. Его собственный вряд ли имел какое-то значение, однако запах зрелого омеги в течке? Того, чьё имя и репутация полетели ко всем чертям вместе с отношениями в семье, как только с наступлением темноты стали известны те душераздирающие новости?       Того, чья ароматная шея с меткой на ней всё ещё была видна сквозь тонкую завесу волнистых локонов, покрывавших его гладкий затылок.       Уильям, помня о собственном состоянии, присел на корточки рядом с дочерью, глядя сверху вниз на свою добычу. Для такого юноши Майкл довольно ловко и компактно сжался в клубочек, хотя, очевидно, он научился этому на примере неудачных попыток своего младшего брата спрятаться на самых видных местах.       — Майки приготовил яичницу, — щебетала Элизабет. — А я взяла ещё шоколадное молоко! С яйцами у него необычный вкус. Нам нужно приготовить шоколадные яйца! От шоколада у меня всегда меньше болит животик. А ещё Майки не хочет мне читать сказки. Он скучный.       — Правда?       Если дело в каком-то физическом недомогании, болезни, то сам он её без профессиональной медицинской помощи вылечить не сможет.       Уильям протянул руку и, откинув растрёпанную чёлку со лба парня, положил ладонь на тёплую обнажённую кожу, проверяя температуру. Не прошло и пары секунд, как он почувствовал заметное движение под своей рукой.       Лицо парня, всё ещё такое юное, невинное, поднялось навстречу ему; упавшие пряди свободно рассыпались, заплясав под аккомпанемент его дыхания. Затуманенные глаза прищурились, глядя на него в ответ, а между бровями и на переносице появилась небольшая морщинка — скорее в замешательстве, нежели в гневе. С новым вдохом розовые губы раскрылись, чтобы попробовать воздух на вкус; на повреждённой коже появился румянец, выражающий тревогу.       Майкл открыл рот, и в его расширенных зрачках будто сверкнул вопрос. Однако, вместо того, чтобы произнести его, он прервал себя, резко высунув язык, чтобы облизать свою нежную кожу, а затем прикусить её верхними зубами. Его взгляд странно смягчился.       — …Отец.       Слово было произнесено с таким придыханием, настолько отрывисто, скованно и будто с дрожью из-за, очевидно, нанесённого парню ущерба вчерашним днём. Однако же, как и в прошлый раз, этот лепет звучал с неприкрытой страстью.       Этого было недостаточно.       — Почему ты лежишь на полу?       Прошло гораздо больше времени, чем было необходимо для ответа, прежде чем его сын смог выдавить из себя хоть что-то, беспокоясь о своей уже рассечённой нижней губе. Будто он всё ещё мог как-то удивить Уильяма своими недалёкими рассуждениями и доводами.       — …Живот болит.       Ах.       Да, он помнил, как в первое время после свадьбы жена буквально вешалась на него по любому поводу: будь то какой-то сказанный им комплимент в её сторону или же её очередная жалоба на что-то. Биология омеги наиболее проявляла свои уникальные особенности именно тогда, когда окружающая среда казалась безопасной и комфортной для того, чтобы стимулировать выполнение самой важной потребности любого живого, здорового и способного на это существа.       Слегка надавив ладонью на лоб, Майкл с лёгкостью снова обнажил перед Уильямом своё израненное горло — метка была расположена чуть выше нужной железы. Сухой глоток, казалось, только усилил этот предательский аромат в воздухе, побудив его обхватить другой рукой эту бесстыдную шею и медленно сжать.       Голубые, словно вода в море, отражения глаз уставились на него, почти до невозможности испуганно расширяясь и окрашиваясь в серые тона, которые он чаще всего видел в зеркале и металле. Майкл, с отвисшей челюстью и блестящей слюной, задыхался в его хватке, словно полностью готовый умереть прямо здесь и сейчас. Это бы стало единственным правильным поступком, который он бы совершил в своей никчёмной жизни. Поэтому рука всё никак не отпускала заветное горло.       Подобная реакция, однако, всё равно заставила его нахмуриться.       Элизабет, которая, закончив что-то напевать, уже увлеклась собственным воображением, снова изогнулась, используя ноги брата в качестве импровизированного сидения, и с совершенно невинным видом уставилась на отца.       — Папочка должен помочь Майки.       Какая замечательная идея. Казалось, ещё не все надежды на то, что хотя бы один из его детей вырастет полноценным взрослым, были потеряны. Поэтому, без дальнейших предисловий, он поднял своего старшего ребёнка на ноги, нечаянно заставив младшую упасть на покрытый ковром пол.       Когда до Уильяма донеслось тихое, пронзительное «ой!», он уже тащил Майкла за собой в ванную, теряя терпение. Сделав ещё пару длинных уверенных шагов, неуклюжий юноша ускорил шаги, чтобы не отстать от него, время от времени хватаясь за чужие руки, чтобы устоять на ногах, а затем так же безнадёжно спотыкаться и чуть не падать вниз.       Оказавшись внутри комнаты, он, даже не постаравшись как следует закрыть и запереть дверь за собой и сыном, пересёк выложенную плиткой часть помещения, чтобы убедиться, что окна заблокированы от любого внешнего вмешательства. В идеале речь о том, что кто-то прознает про этот секрет, даже не шла, хотя он и признавал, что, если это каким-то образом станет достоянием общественности, он сможет спокойно, без каких-либо угрызений совести, взять ситуацию под контроль.        И сейчас Уильям точно так же был уверен в том, что руководить всем действием и поучением будет только он. Прислонившись спиной к задней части унитаза, мужчина пощёлкал пальцами, привлекая внимание Майкла, который уже рухнул на четвереньки перед ним, словно дворняжка, коей он в общем-то и являлся. Хватило одного резкого манящего движения рукой, чтобы парень послушно подполз вперёд. В его восхищенном взгляде была какая-то пустота.       — Ты так сильно этого хочешь?       Совсем не нужно было уточнять, что это было за «это» — они оба и так всё прекрасно понимали; когда он расстегнул ремень и молнию, чтобы достать свой член, Майкл уже открывал рот и показывал язык.       Стал бы он упираться, или, наоборот, послушно всё принимать — это не имело значения. Уильям заставил своего омегу пускать слюни на его твердеющее мужское достоинство, который, аккуратно облизывая его, оставлял на чувствительной плоти влажные, неряшливые поцелуи своими пухлыми и поджатыми губами. Такое тёплое, мягкое и полностью охватывающее его дыхание служило выражением абсолютного восхваления и послушания, плотского по отношению к самому творению.       Ему не потребовалось много времени, чтобы полностью возбудиться, и Майкл, безо всякого руководства или принуждения, жадно проглотил его целиком, наклоняя голову, чтобы плавно поместить его внутри. На мгновение острые зубы угрожающе сомкнулись вокруг его члена, однако напряжение тут же спало, когда мышцы внутри расслабились и позволили заглотить его до самого основания.       Его тепло, внешний вид, кожа. Его мягкий язык и округлые щёки, жёсткое нёбо и горло, ощущаемое спереди и сзади, едва заметный бугорок язычка, касающийся небольшой венки его члена. Слегка ощутимая, но устойчивая влажность на совсем не предназначенном для того, чтобы полностью покрыть и проглотить его, члене растиралась по всей длине при каждом заглатывании чужим горлом.       Его техника была неуклюжей — в том, как парень вылизывал и отсасывал ему, не было никакого изящества; подобные простые движения взад-вперёд можно было легко проделать и обычной рукой. Тем не менее, то, чего Майклу не хватало в опыте, он восполнял своим зарождающимся желанием и страстью, вырывающейся наружу с врождённой силой, заложенной глубоко в самом его естестве.       Быстро и так неряшливо сын поглощал его член, прикрыв глаза тяжёлыми веками и, неуверенно приподняв свои изящные руки, поместил их рядом со своей грудью. В сочетании с его по необходимости вытянутой спиной и приподнятыми бёдрами, чтобы дотянуться до нужного места предоставлялось возможным, сходство с дворняжкой-попрошайкой было почти полностью очевидно. Странное побуждение заставило Уильяма убрать взъерошенные волосы с этого ненасытного лица, обхватив щёки ладонями, и начать поглаживать их пальцами.       Майкл застонал, беспорядочно затрепетав ресницами, и восхитительный аромат, который он источал с тех пор, как дверь в ванную была заперта, наполнил их замкнутое пространство своим принятием и одобрением. Он окутал Уильяма, опьяняя так же, как и вкрадчивая, словно шёлковая вибрация, плотно охватывающая его член, — урчание от необузданного удовольствия исходило из самой глубины горла.       Ощущения были почти головокружительными. Из уст вырвалось рычание, хватка усилилась, что, казалось, ещё больше подтолкнуло его скулящего омегу на нехарактерные для него движения, завершившиеся прерывистым от ускорения кашлем с трясущимися загорелыми плечами.       Вот оно — его напряжение, напор, давление вокруг него с отчаянной готовностью задохнуться. Это затягивало настолько, что по мере того, как Уильям продолжал двигаться вперёд, сам поддаваясь движению в ответ, его руки, словно по собственной воле, нашли путь к затылку этой дёргающейся головы.       Как удачно.       Крепко прижимая к себе сына и полностью запихивая свой узел в его мокрую глотку, Уильям встретил полные слёз глаза.       Он вздохнул, извергая своё вязкое семя глубоко в эту тёплую и тугую дырочку, и с каждым новым сильным импульсом, выходящим из его члена, который аккуратно, с обожанием сжимали, тяжесть внутри с заметным облегчением постепенно уменьшалась. На ранних стадиях гона одного подобного сеанса было достаточно, чтобы временно не обращать внимания на растущую выработку спермы, наполняющую его выжатые семенники. В пиковые моменты мужское начало альфы поглощало всё внутри, не давая и шанса разумным мыслям и холодным чувствам пробиться в разум.       Кажется, это была заученная, подразумевающая нежность и ласку, сентиментальность, ослабившая его хватку на своём сыне; мужчина аккуратно погладил его по голове, заставляя того тихим шёпотом затихнуть. Не имело значения, что его вторая рука скользнула ниже, чтобы ощупать это узкое горло, и уж, правда, какое дело ему было до того, как Майкл, казалось, не зная, к какой руке прильнуть в ответ, метался от одной стороны к другой. Тем не менее, даже когда Уильям почувствовал, что его пульс успокаивается, в жилах бурлила ненасытная потребность продолжить действо и, прижав Майкла к себе, пронзить его насквозь.       Чем дольше сын пассивно глотал его выделения, что-то сладко напевая себе под нос, тем труднее становилось сдерживать это желание.       Его омега высосал всё до самой последней капли, настолько сильно, что Уильяму пришлось приложить усилия и заметно отодвинуть парня от себя, чтобы член не затвердел вновь. Хоть никакой проблемы в обратном и не было, весь мир, всё же, существовал в парадигме времени в соответствии с его постоянным контролем и использованием, поэтому тратить его исключительно на это не то что бы хотелось.       Майкл, явно недовольный, когда его отодвинули назад, скривил лицо в ответ, но, всё же, присел на корточки, слизывая струйку слюны, свисавшую с его красных губ, и бросая страстный взгляд на медленно исчезающую твёрдость Уильяма. В следующее мгновение выражение его лица смягчилось, а полуприкрытые веки и свободно приоткрытый рот будто заблестели в приглушённом свете.       Пока Уильям застёгивал штаны, во взгляде сына оставалась всё та же одурманенность.       — Надеюсь, ты всё ещё в состоянии вспомнить, как выражать свою благодарность словами, Майкл.       — Спаси-и-и-ибо, сэр…       Вскоре местный комитет по образованию согласится разрешить Уильяму навсегда забрать своего сына из школы ради общего улучшения положения в их и так скорбящем городе.

___

      Когда Уильям, наконец, возвратился домой глубокой ночью, его глаза уже успели неимоверно устать от работы с бумагами, которые продолжали накапливаться после трагического инцидента. Если Эмили когда-нибудь вернётся, у него точно состоится серьёзный разговор с мужчиной — возможно, некоторые спорные решения по поводу устройства аниматроников навсегда обесчестят его репутацию.       Разумеется, беспокойство и усталость были хоть и немного, но отчасти подавлены гостеприимной обстановкой его собственных владений. Или, скорее, тем, что осталось от них и от семьи, которая продолжала трещать по швам. Это горькое напоминание не отпускало его до тех пор, пока Уильям не удалился в свою комнату, чтобы хотя бы как-то немного отдохнуть.       Чего он никак не ожидал увидеть, так это освещённые луной очертания другого тела, тихо дремлющего и покоящегося на редко занимаемой кем-то другим кровати.       Дыхание было глубоким и нежным, каждый медленный вдох плавно округлял, а затем выравнивал его грудь. Это привлекало внимание к обнажённому животу и к расположившейся на нём, будто специально закрывая, чтобы защититься, хотя и безуспешно, забинтованной руке. Небрежно поднятые пальцы приподнимали слишком большую рубашку, которую он, похоже, позаимствовал из гардероба Уильяма на время холодов.       На подтянутых ногах, слегка покрытых шрамами, что свойственно непостоянному юноше с такими дурными наклонностями, тонкие волоски были подсвечены так, что сама кожа сияла чистой белизной, казалась гибкой, красивой; парень, становясь старше, рос день за днём, ночь за ночью. Конечности были полностью обнажены, если не считать узких тёмных боксеров, обтягивающих обманчиво невинный бугорок, форма которого была скрыта тканью и тенями.       Он мог бы продолжить смотреть и дальше, уже повыше, неопределённо задержавшись на месте, однако Уильям и так уже провёл достаточно времени в беспомощном шоке, стоя у двери в свою собственную спальню, будто именно он был незваным гостем. В мгновение ока он оказался рядом с лежащим без сознания сыном, опёрся о спинку кровати одной рукой и с рычанием протянул вторую, чтобы сбросить Майкла с его места.       Однако его левая рука приземлилась не на запястье, не на плечо и даже не на шею. Вместо этого он коснулся этого дремлющего лица, аккуратно лаская его; большой палец прошёлся по дерзким приоткрытым губам, пробираясь сквозь эту бархатистую кожу, чтобы наконец остановиться на чисто вычищенных зубах, вызвав едва слышный, уже такой привычный до умопомрачения, слабый стон.       Длинные, словно блестящие и отдающие тёплым светом ресницы, задрожали, распахнувшись после неудачного взмаха рукой, который блокировала чужая ладонь — поднятая конечность с тихим звуком упала обратно на матрас. Затуманенные сном зрачки сузились, затем расширились, колеблясь, пока он пытался сфокусироваться — возможно, он всё ещё был погружен в сон? Это объяснило бы кроткие постанывания вокруг его большого пальца, тепло втянутого внутрь, с заключённым в них вопросительным «оте-е-е».       Пронзительный и насыщенный аромат течки его омеги пронзил всё тело с головы до ног.       Майкл вцепился в него рукой, сжав пальцы, когда Уильям всем своим весом навалился на парня. Сдавленный вздох, с оттенком боли, но в то же время полный возбуждения, переходящий затем в пронзительную мольбу, достиг его ушей, когда мужчина безжалостно кусал и вдыхал феромоны сына, пока из напряжённой шеи наконец не хлынула кровь, обволакивая его покрытые похотью и вожделением клыки.       Его действия были встречены с растущим неодобрением, настороженностью. Невнятное, будто с каким-то упрёком, бормотание, охватывающее его проглоченный до основания большой палец, казалось, было единственным видом сопротивления, которое можно было применить в таком положении. Однако даже подобное упрямство вскоре дрогнуло, когда он коснулся рукой прикрытой рубашкой груди, стимулируя сосок, затвердевший уже настолько, что его можно было почувствовать сквозь ткань. Уильям провёл ладонью по аккуратным мышцам, пока язык, раннее отталкивающий его, не начал извиваться, сводя с ума.       Обхватив сына за тонкую шею и плавные плечи, беспорядочно втискиваясь бёдрами между меньших ног под ним, Уильям расстегнул свою уличную одежду и отбросил её в сторону, чувствуя, как кожу покалывает от сковывающего жара. Когда он вновь опустился, уже между раздвинутых ног сына, всей своей уже соответствующе затвердевшей длиной мужчина отчётливо ощутил влажность в практически умолявшем, чтобы его полностью взяли и разнесли к чертям, месте.       Он снова приподнялся, чтобы сорвать с себя крайне испачканные брюки и вслепую направиться к этому скользкому входу, излучающему сладость и одиночество. Одним энергичным движением он до дури вогнал себя в эти горячие объятия, по самое основание, с наслаждением впиваясь в место соединения плеча и шеи. Когда он полностью раздвинул своего сына, чьи влажные стенки дрожали от сочащейся смазки, к огромному счастью и превеликому удовольствию, в этот раз его обхватили крепче, чем в первый.       Майкл приглушенно всхлипнул от резкого укуса, напрягши прижатые руки и словно собираясь с силами, чтобы оттолкнуть Уильяма. Сопротивление ослабевало по мере того, как, в конце концов, его собственные феромоны начали проникать в одурманенное тело парня, заставляя того отказаться от сознательного сопротивления в пользу пылкого, страстного совокупления, как того и требовало всё мироздание. По прозвучавшему приглушённому крику в момент проникновения в него Уильям смог точно определить момент, когда его омега наконец сдался и раскрылся.       Эта мольба осталась с ним, впечатавшись в сознание; Майкл приподнялся с наполненными, блестящими, словно зеркало, и такими всепоглощающими, слезами глазами. Жадные руки взметнулись вверх, обхватывая предплечье протянутой руки и слегка притягивая его к себе, однако голос всё ещё был заглушен безмолвной мольбой.       Уильям облизнул губы при виде этого зрелища — на лице появилась ухмылка. Сын красиво изогнулся под ним, обнажённый, как и в тот день, когда он впервые взял на руки только что вымытое тело плачущего младенца. Вся воинственность исчезла из этого наглого мальчика всего с несколькими уверенными толчками. Если бы тут оказалась та сука, родившая ему детей, и увидела их сейчас, своего сына в его постели — в некрологе уже утренней газеты можно было бы найти её имя.       Он обхватил правой рукой истекающий смазкой член Майкла и крепко сжал.       Парень забился в конвульсиях, дёргаясь и откидывая голову на подушку с закатившимися наверх глазами; из-под зажатого во рту большого пальца Уильяма вырвалась целая литания бессмысленных слогов. Он вздрогнул ещё сильнее, когда мужчина изогнулся, крепче сжав конечности и зад, двигая прижатыми к телу бёдрами навстречу натирающей чужой член и слегка надавливающей пальцем на его уретру руке.       — Хаа—!...       Тёплая жидкость выступала под его пальцем, струясь и, чем быстрее он сжимал пульсирующий орган, всё быстрее растекаясь по правой руке. Собственное же мужское достоинство, плотно сжимающееся сочащимися смазкой стенками и едва поддаваясь движению вперёд, почти засасывало вовнутрь, когда он с трудом выходил из сына. Сладостный стон был заглушён громким хлюпаньем влаги, когда кожа соприкасалась с чужой в будто беспорядочных поцелуях друг с другом.       Он продолжал натирать обнажённую головку, наслаждаясь подобным нахальным действием, заставляя это тело извиваться и кончать, переплетая все чувства друг с другом. Это привело его в восторг, особенно когда Майкл начал закрывать своё лицо; словесный поток самоосуждения и двуличной невинности, набожных ругательств, перерос в восхитительное урчание, окутавшее его большой палец. Стыдно стало? Ну что за бред.       Уильям, всё ещё двигавшийся резко настолько, что распутное, словно тряпичная кукла, тело его сына будто пробирало молнией, снова наклонился, чтобы покусать выступающие бугорки на обнажённой груди, широкая рубашка на которой задралась до гладких, влажных подмышек.       Когда он, скрипя зубами, стал водить левой рукой по всему чужому твёрдому члену в такт своим безжалостным толчкам и движениям вперёд, сдавленные вздохи всё отчётливее стали доноситься до его ушей. Из приподнятой груди вырывались прерывистые и неподобающие звуки; пластырь на чужой руке слегка прижался к его затылку, пока беззаботные пальцы с короткими безвредными ногтями перебирали его волосы. Аромат пропитал его, простыни и весь воздух вокруг насквозь.       — Про-о-ошу-у-у…       — Прошу? — насмешливо провёл Уильям языком по кончикам сосков. — Боюсь, я не совсем понимаю, о чём ты просишь, Майкл.       Какой бы ответ ни собирался дать его сын, он определённо не был таким пронзительным, искаженным до неузнаваемости. Весь промокший снаружи и изнутри, течный, такой подвижный, словно из мягкой и велюровой перерезанной глотки зверя вырывался тягучий, неумолимый, чистейший экстаз, который хотел наполнить его — целиком и полностью. До самого конца.       — Уу-у, — промычал Майкл, снова застонав. — Нее… узе-е-е—… Альфа, узел!       Ну же, ну же.       Как же мог он устоять? Отказать, пойдя против воли?       Уильям рванулся вперёд, зарывшись в него и сцепившись; клыки безжалостно вонзились глубоко в нужную железу — наконец по-настоящему завершив спаривание. Упругая кожа, уже покрасневшая пятнами от его рук и зубов, чётко указывала на его притязания, словно божественная коллинеарность, лежащая в основе самой модальности.       В тесноте, в пылу, его увеличивающийся узел набухал до самого конца, уплотняясь и наполняя всё внутри; гладкие, эластичные и со всех сторон охватывающие стенки омеги встречали его в своём роскошном завершении. Необузданная, ненасытная мощь прожигала его нервы по всему телу, безумно сливаясь в расплавленный, обжигающий нектар, стекающий к задней части его набухшего члена.       Почти невыносимое давление распространялось по всей его длине, разрывая изнутри и снаружи — за головкой, на самом кончике, увеличивая, выпячивая мочеиспускательный канал своим расплавленным содержимым. Затем—…       Сюда.       Стоп.       Вперёд.       Долгое, томное слияние позволяло семени свободно изливаться из его основания, стремительно пульсируя до образования белого вещества. Цикличность, синусоидальность — вечно синергирующая гармония. Его охватило ленивое, снисходительное и абсолютно великолепное облегчение. Ощущение, — такое же острое, резкое, как и каждое движение его бёдер о чужую кожу, пока он выжимал остатки своего бурлящего содержимого, изливаясь в плодородную плоть, — накатывало плавно, аккуратно, а затем вновь безумно охватывало всё тело, заставляя всё внутри дрожать.       Это вызвало новый приступ эмоционального всплеска у его ошеломлённого сына, который дико, но неестественно и беззвучно сжимался. Уильям находил это действо странно милым; руки медленно гладили вздымающиеся бока, чтобы успокоить запрокинувшего голову назад омегу. Вздохи, последовавшие за его собственным излиянием, становились успокаивающе тихими. Он ласково прижался носом к кровоточащей железе, на которой теперь красовалась метка, подтверждая его мужественность и свои владения.       — Ну-ну, дитя моё. Не нравится мой узел? Может, мне его вытащить, чтобы не смущать тебя?       И, несмотря на то, что находились в сцепке они всего несколько секунд, при первом же намёке на его хоть и пустую, но угрозу, Майкл полностью расслабился — в позе и запахе тут же проявилась покорность.       Уильям, однако, всё же откинулся назад.       Его сдерживаемый соблазн был в итоге оправдан — всего парня снова пробрало, хотя на этот раз он удержал себя в руках. Крепкие конечности обхватили его спину, а покрытая синяками шея приподнялась ещё выше, чтобы дотянуться до его полного вкуса железа из-за крови рта. В тонком стоне послышалось знакомое отчаяние.       — Прости, я не хотел убивать его, прости—…       — Тихо.       Компактные стенки Майкла сжали его ещё крепче.       Стряхнув слабую хватку со своих плеч, он отодвинул верхнюю часть туловища от сына, перенеся часть своего веса на локти так, чтобы предплечьями можно было обхватить хрупкое тело Майкла. Покраснения наложились на предыдущие пятна, сосредоточенные вокруг мягких тканей и податливой плоти, самые тонкие участки кожи опухли от лопнувших капилляров. Краснота, конечно, распространилась и на сухожилия, особенно учитывая дополнительную на них нагрузку. Из-под взлохмаченной чёлки выглядывали испуганные, затуманенные беспокойством глаза, которые так не могли оторваться от задумчивого отцовского взгляда, проливая новые слёзы на уже высохшие от предыдущих дорожки.       Что за состояние. На самом деле, сам он, мужчина-альфа, вероятно, и сам был не в лучшем положении с учётом того, как неожиданно перевернул его мир с ног на голову его собственный сын-омега, буйный нрав которого, по-видимому, был либо фасадом, либо очевидным проявлением подросткового возраста и взрослением. Было ли действительно таким уж удивительным, что Майкл с такой готовностью подчинился ему? Было ли это чем-то, о чём ему вообще следовало спрашивать?       Когда у его омеги началась первая течка только, и только из-за Уильяма?       Это чуть не заставило его рассмеяться.       Так или иначе, прошло уже достаточно времени, чтобы узел достаточно уменьшился — Уильям позволил себе освободиться от этой смеси смазки и спермы; расставание их было таким же непристойным, как и какой-нибудь грязный скандал, нацарапанный на красочных газетёнках для сплетен. Когда отец двинулся, Майкл закрыл глаза. Между бровями пролегла морщинка, и за освобождающим намокшие бёдра движением последовал едва слышный стон.       В нос ударило огорчение. Вдыхая едкий запах, он сам издал тихий рык, пытаясь заставить парня замолчать и беспечно погрузиться в бархат и тепло — в ответ послышался сдавленный вдох.       — Какой нахальный мальчик. Думаешь, я уже закончил тебя воспитывать?       Как опрометчиво.       Подобное поведение нуждается в тщательной корректировке.       Лучи восходящего солнца уже пробивались сквозь закрытые жалюзи, когда Уильяма, наконец, стало выматывать; новое чувство усталости приветствовало зарождающееся утро. Он заранее заметил характерное пение птиц, слабое чириканье, слышимое в перерывах между их занятиями, пусть оно и было проигнорировано вместе с остальными внешними помехами во время его отдыха.       Довольно скоро проснётся его младший ребёнок и точно начнёт буйствовать, и, даже несмотря на её малый возраст, он бы не хотел, чтобы её взору открывалось подобное зрелище. На самом деле, он бы не потерпел ни единого незваного гостя, который бы осмелился ворваться в дом и лицезреть пред собой:       Майкла, умоляющего, сошедшего с ума и исповедующегося ему на одном дыхании.       Майкла, охваченного жаром, боготворящего своего отца за то, что тот оставил в нём своё семя, позволив сохранить его глубоко внутри.       Майкла — омегу, грешника, созданного по его подобию.              Когда он неохотно отстранился, удалившись с кровати, чтобы, как и всегда, начать новый день, его сын пробормотал тихие слова раскаяния, вызвавшие у него отвращение, прошедшее по всему телу.       — Я исправлюсь…       Уильям чуть не усмехнулся. Исправится? Для такого жалкого существа не было никакого исправления и спасения.       Он положил ладонь на приподнятый живот своего омеги, прекрасно осознавая, что вся жидкость, вытекшая из него, давно пропитала все простыни. Ничего сверхъестественного, придётся просто отправить их в стирку. Однако в данный момент этот факт не казался таким уж существенным — резко надавив, из сына вырвалось влажное, липкое и белое вещество, одновременно выглядевшее и противно, и забавно.       Настроение Уильяма поднялось ещё больше, когда Майкл, подавившись рвотным позывом, резко согнулся и поджал к себе колени, громко чуть не захлебнувшись своей слюной.       — Гхк—!…       В этом ещё растущем теле парень удержал в себе намного больше, чем он думал. Было ли это дурным предзнаменованием? Уильям позволил себе поразмышлять над этой идеей некоторое время, пока резко водил ладонью, выравнивая живот, и пока Майкл, наконец, не перестал так ужасно трястись.       Уильям ожидал, что парень заплачет из-за потери флюидов своего альфы, так же как он плакал из-за многочисленных наставлений, которые мужчина вдалбливал в его хрупкий разум, однако тело его находилось в крайне измотанной и плохой кондиции. Вместо этого из дрожащих уст вырвалась целая молитва, посвящённая жалкому самоуничижению и благодарности, выплёскивающейся наружу между приступами ужасного нытья.       «— Я сам виноват, я хотел этого—…»       «— Нет, не трогай меня, я отвратителен—…»       «— Ещё, больше… сильнее… Прошу, ещё—…»       «— Уйди, отстань… не хочу детей… Просто убей меня—…»       Так не пойдёт.       Встав ровно на ноги, ему потребовалась лишь секунда, чтобы запечатлеть поцелуй на медных от крови губах Майкла, проглотив все его слова целиком. Остальные шесть секунд потребовались Майклу, чтобы потерять сознание — и лишь половину этого времени мужчина продержал свои руки на чужом горле.       Его сын спокойно заснул с улыбкой на лице.       На следующие пару дней Уильям отпросился с работы, чтобы присмотреть за своими детьми. Причина была вполне обоснованной, а даже если бы это было не так, вряд ли кто-нибудь усомнился бы в том, что такой трудолюбивый человек захотел сделать небольшой перерыв беспричинно, учитывая трагическое событие, постигшее некогда целую семью Афтонов.       Кроме того, для любого семьянина тяжёлая «болезнь» его нуждающегося в заботе ребёнка — совсем не повод для смеха.

___

      Майкл, бывало, дулся и ругался на самые безобидные и пустяковые шутки.       Сейчас же он пытался вырваться из скользящих по его телу рук Уильяма, и, заметив стекающую по бёдрам между ног смазку, уже, как и мужчина, наверняка осознавал, что потом с непринуждённой нежностью ему придётся убирать всё это с пола.       — Дети—… Дети же могут вернуться в любую секунду!... — однако разве не была ли это вина омеги, что он, полураздетый, так свободно расхаживал по кухне в обтягивающих трусах и слишком коротком фартуке, который дома оставила мать парня?       Не было никакой необходимости заглушать эти бессмысленные протесты. Ему гораздо больше нравилось, когда Майкл изо всех сил старался держать себя в руках, на людях или в их доме, бормоча невинную ложь и оправдания, прерывисто дыша, жалобно краснея и пытаясь спрятать лицо в своих длинных волосах. Что-то в подобных сценках всегда его забавляло, а то, что происходило затем, — ещё больше.       Уильям наклонил голову, зарываясь носом в волнистые локоны, и нежный, словно тёплое топлёное молоко, запах приятно прошёлся и растёкся по его горлу. Если Майкл, с учётом его зверского аппетита, прекратит так много есть, перестанет ли он расти и дальше? Длинные ноги у омег — совсем не редкость, однако такими темпами рано или поздно именно Уильяму придётся поднимать свой взгляд наверх и искать эти заботливые глаза.       Лениво отмахнувшись от подобной мысли, он обхватил пальцами правой руки набухшую грудь сына, слегка надавливая на неё, чтобы помочь сцедить молоко, и получив в ответ сдавленный стон. Другая его ладонь надёжно лежала на гладком животе Майкла, удерживая так, чтобы он не двигался, пока изнутри под плоской поверхностью ритмично двигалась, исчезая и появляясь вновь и вновь, небольшая выпуклость.       Да, плоской. Ещё одна особенность тела, унаследованная от матери: оно медленно растёт со временем, вместе со своим потомством, — их потомством, — сохраняя стройную фигуру, которую украшают его подтянутые мышцы, поддерживаемые им за счёт довольно энергозатратной физической работы по дому. Иногда Уильяма раздражало, что он больше не мог так беспечно издеваться, забавляясь с животом беспомощного парня, пока тот в конце концов не терял сознание, хотя и предполагал, что это была разумная цена за осуществление его необузданных фантазий в реальности.       Майкл, конечно, ну просто не мог взять и родить ему мальчика с первого же раза. Как и со второго, несмотря на обещания заниматься сексом все ночи напролёт без сна. Казалось, что сын делал это нарочно, хотя, учитывая все извинения и заверения, а также бессмысленность самой этой идеи, это было сомнительно. Поэтому они просто решили продолжить: на сей раз, — уже в третий, — точно повезёт.       И даже в самых безопасных пределах своего сознания Уильям никак не мог признаться самому себе, какое на самом деле удовольствие ему доставляет сохранять своего некогда язвительного омегу таким довольным и упитанным.       Чувствуя под пальцами влагу от обоих сосков, он вытащил руку из-под одежды Майкла и поднес её ко рту, чтобы слизать остатки, заключив его шею в кольцо. Пульс сына бился и отдавался по всему телу так быстро и ритмично, словно стретто, заставляя мужчину опустить руку ниже, чтобы погладить нижнюю часть подбородка, при этом борясь с сильным желанием, чтобы не вцепиться в него.       Майкл замер. Затем, с дрожью задыхаясь и глубже упираясь своим плотным задом в проглоченный член Уильяма, все эти проигнорированные возражения сладострастно растворились в красиво сформулированном недовольстве, которое всегда следовало за подобным импровизированным сопротивлением.       — Пожалуйста, прошу, я не могу—!…       Продолжая проникать в своего омегу, мужчина чувствовал, как захватывающий жар вдруг запульсировал вокруг всего члена, выделяя ещё больше смазки, чтобы засосать его ещё глубже. Давление плотно сомкнулось, нетерпеливо сжимая сильными мышцами, вокруг всего него, так что, когда он в последний раз погрузился полностью, сцепляясь узлом, член спокойно прорвался сквозь напряжённое, но уже растянутое препятствие.       Уильям удовлетворённо заурчал, наконец достигая пика наслаждения и ощущая, как изгибаются и напрягаются их прижатые друг к другу тёплые тела. От недавних жалоб и капризов не осталось ни следа.       Лишь завтрашний день и их падшие души.       Тихие вздохи, которые издавал Майкл, нежно трепетали в его сознании, робко сменяясь затем устойчивым спокойствием, будто сейчас они и не были связаны кровью и плотью. Сын аккуратно провёл пальцами по его руке, слегка почёсывая её, а затем просунул свою ладонь, крепко взявшись за чужую и заключив их руки в замок.       — Однажды, — сказал парень на выдохе. — Я точно забуду выключить газ.       «И сожгу нас заживо», — осталось недосказанным.       Он слышал это и раньше. Да, в разных ситуациях, с разными обстоятельствами, но все они заканчивались одинаково. С ругательствами, в слезах, будто угрожая ему ими, — всё меркло, как только его омега оказывался в такой волнующей и интимной близости со своим альфой; и тогда слова словно перерастали в коду, панихиду.       Уильям нежно прижал губы к вискам сына и что-то тихо пробормотал в ответ — спокойные слова заставили его скрытое лицо расплыться в улыбке.       — Так не заставляй меня ждать, мой милый.       Никаких «вторых шансов» у них и быть не могло.