he looks like a sin

На бордовых стенах в полумраке играют тени от нескольких мерцающих электронных свечей, которые являются единственным источником освещения. Юнхо может поклясться, что видит в этих тенях танцующих чертей. Он действительно хотел уйти. Точнее, пытался убедить себя, что ему необходимо покинуть комнату, оставить искушение. Долгие часы молитв на коленях с просьбой очистить душу, с просьбами простить за греховные мысли, за один из семи смертных грехов, который так яростно цепляет в него свои когти, прошли зря, раз он все же оказался здесь в этой комнате и не может покинуть ее. Почему-то эти когти сейчас на нем самом — на его собственных пальцах — в виде необычного аксессуара из серебра. Он подносит руку к дрожащему свету и смотрит на тень на стене — пальцы точно когти. Этими когтями — впиться под собственные ребра и отдать отравленную грехом душу на вечные мучения. Но вместо когтей к груди прикасаются чужие пальцы. И не приносят боли, которую его грешная душа так заслуживает, лишь осторожно и едва ощутимо касаются и отзываются приятной дрожью. Это Минги — он стоит за его спиной и несколько мгновений назад попросил его остаться с ним, потому что он хочет исповедоваться. Юнхо не священнослужитель, но искренне верующий, постоянно присутствует на мессах и помогает церкви, искреннее считая ее частью своей жизни. Минги — вернувшийся друг, который стал ходить с ним на службы и носить крест, только делает это в самом безбожном виде, и Юнхо точно знает, что в Бога тот не верит. Он позвал Юнхо сегодня, чтобы вспомнить прежние годы, годы беспечности и невинности, когда были детьми. Только невинности нет больше места. — Как там правильно? — подобно змею искусителю крепкие руки Минги обвивают его талию. Юнхо чувствует его жаркое — из адских глубин — дыхание на своей шее. — Святой отец, я согрешил? — Я не святой отец. — Но ты можешь выслушать мою исповедь, не так ли? — ладони мягко оглаживают грудь поверх черных одеяний. Юнхо задерживает дыхание, смотрит прямо перед собой на висящую на стене картину с каким-то натюрмортом. В защитном стекле видит едва заметное их отражение и наблюдает, как выглядывает Минги из-за его спины подобно притаившемуся демону, наблюдает за пальцами, скользящими по ткани. Они возвращаются на талию и слегка сжимают ее. — Могу, — тихо отвечает Юнхо, задерживая воздух в легких. Необдуманно кладет свои ладони поверх пальцев Минги. Его кожа обжигающая теплая, а кольца — чрезмерно холодные. В собственных руках он ощущает дрожь. — Итак… Святой отец, я согрешил, — мягкие губы оставляют поцелуй на шее, и Юнхо рвано выдыхает. Хочет сжать чужие пальцы в своих, но ладони Минги выскальзывают из-под слабого плена и продолжают блуждать по телу, поддевая края жилетки и играючи цепляясь за цепочку с крестом. — Покайся в грехах своих, — хочется, чтобы звучало как указание, но напоминает больше мольбу. — Я возжелал, — еще поцелуй прямо на позвонках, — ближнего своего, — ведет языком по чувствительной коже и едва кусает ее, от чего Юнхо выгибается в спине, но Минги удерживает его руками, не позволяя отстраниться. — Возжелал запретный плод. Возжелал так сильно, что поддаюсь греху без сомнений и сожалений, — ладони останавливаются над тазовыми косточками, и Минги резким движением прижимает высокое стройное тело к себе. Так близко, что Юнхо не сдерживает судорожный выдох, когда ощущает возбуждение друга — исповедующего — за спиной. — Возжелал овладеть им и его телом, — ведет ладонью по животу и дразняще тянет за край брюк. — И чтобы он овладел мной, — толкается бедрами вперед и низко стонет, и Юнхо кажется, что звуки эти не должны звучать так идеально для него. Не должны звучать так, чтобы было желание услышать их снова. И громче. И с его собственным именем на этих пухлых и мягких и — наверняка — чертовски сладких устах. — Возжелал, чтобы ближний мой, — продолжает тем временем Минги, прикусывая мочку уха, — вытрахал из меня всю мою грешную душу, — толкается бедрами еще раз. Юнхо дышит тяжело и часто, почти задыхается от воздуха в комнате — отравленного, пропитанного похотью и страстью. Минги для Юнхо — благословение и кара. Его наивеличайшее желание и грех. Юнхо разворачивается в его руках, смотрит в глаза — пропадает в темных адских глубинах, где радуются черти и Дьявол торжествует. — После исповеди нужно причаститься, — собственные демоны рвутся наружу, яростно раздирая остатки благоразумия и святовства в кровавые клочья. — На колени. Дьявол смеется, и Юнхо почти слышит ядовитый хохот в своей голове. Демоны ликуют в глазах Минги, губы искусителя скрашивает усмешка, и он, не разрывая зрительного контакта ни на мгновение — повинуется. Опускается на колени медленно и спокойно, смотрит, ждет, желает. Никакого вина нет — Юнхо протягивает руку в украшении к столику рядом, серебро со звоном ударяется о хрусталь графина, в котором плещется крепкий и ароматный виски. — Вкуси крови, — с неизвестно откуда взявшейся твердостью в голосе говорит Юнхо. Минги подчиняется беспрекословно. Размыкает пухлые губы, языком проходится по ним, избавляясь от сухости — от одного этого движения и вообще от всего вида, сидящего на коленях перед ним Минги, Юнхо мутит. На Минги из вещей — пошарпанные джинсы, жалкая расстегнутая безрукавка, серебристые блестящие от неяркого света в комнате цепи и бутафорский крест — издевательски выделяющийся на фоне черных чернил татуировки на груди. Юнхо наклоняет графин, поддерживая горлышко пальцем в необычном украшении, и делает так, чтобы струя алкоголя полилась прямо по пальцу в рот Минги. Тот принимает, прикрывая глаза в блаженстве, крепкий алкоголь и глотает едва ли поморщившись, и от этого зрелища Юнхо приходит в восторг — неестественный, неправильный, но распространяющийся по всему телу приятным вожделением. Сам тоже делает быстрый глоток, обжигая горло демоническим огнем. Он ставит графин на место, как Минги вдруг ловит его ладонь своей и приближает к лицу. Снова смотрит в глаза и языком — греховно — подобно змею — ведет по холодному металлу украшения на пальце, слизывая остатки алкоголя. — После крови нужно вкусить плоти, верно? — облизываясь словно перед сладостью, он опускает взгляд, и Юнхо сходит с ума не в силах больше как-либо удерживать собственных демонов. — Да. Все мысли вытесняет лишь грех. И Минги выглядит как грех. Минги, который медленно расстегивает его брюки и спускает штаны с бельем, Минги который обхватывает его возбужденный член пальцами в кольцах и языком ведет от основания к головке — само воплощение греха, которое Юнхо не смог бы представить никогда в своей преданной Богу жизни. Он тихо стонет, когда член оказывается в горячем рту, когда мягкие губы обхватывают его. Острыми когтями украшения он ведет по щеке Минги от подбородка до уха и вцепляется в белые растрепанные волосы. Запрокидывает голову и подается бедрами вперед, но Минги принимает беспрекословно, довольно стонет, что Юнхо больше ощущает, чем слышит, потому что в ушах гудит собственное сердцебиение — потому что Дьявол все еще торжествующе смеется. Наслаждается жаром рта Минги, предается удовольствию от влажности и теплоты, от того, как язык скользит по плоти, ему становится труднее дышать — жарко, так жарко, словно в комнате разверзлось адское пламя. Возможно это так и есть, только адское пламя — перед ним на коленях в виде человека. Старательно вбирает его член в себя, берет так глубоко как может, что Юнхо чувствует, как упирается в стенку горла и протяжно стонет. С влажным ужасно пошлым звуком Минги отстраняется, чтобы перевести дыхание. Его губы блестят от слюны, он переводит дух и смотрит в глаза — преданно и вожделенно. Юнхо хочет что-то сказать, но не успевает, снова погружаясь в райское — греховное — наслаждение. Минги ускоряет темп, Юнхо сжимает его волосы необдуманно сильно, наверняка больно, но Минги совершенно не против, ведь никак не показывает, что что-либо не так — наоборот лишь удовлетворенно постанывает, посылая вибрации по всему телу Юнхо. — Боже, блять, Минги, — сбивчиво стонет Юнхо, когда Минги втягивает щеки. Необдуманно несколько раз подается бедрами вперед, толкаясь в глотку Минги, и выходит, уже осознанно прерывая удовольствие — потому что грех уже захватил всю его сущность, змеиный яд искусителя отравил плоть желанием. Желанием обладать, желанием тела перед ним, желанием исполнить озвученное в недавней исповеди. — Рад, что ты меня так называешь, — усмехается Минги, облизываясь. Он наклоняется к нему порывисто и резко, впивается в покрасневшие губы — сразу же сплетаясь с чужим языком, сразу целуя отчаянно и жадно. Тянет на себя, заставляя подняться, но не прерывая поцелуй. И пусть их души сгорят в пламени преисподних, но они предадутся своим желанием без сожаления. Срывают друг с друга одежду нетерпеливо и яростно, торопятся, спешат, гонятся за наслаждением, которое готовы друг другу вручить. Крест на груди Юнхо рвется, пока Минги дергал пуговицы его рубашки, но он не замечает этого, лишь помогает снять с себя галстук и скинуть рубашку. Минги подталкивает Юнхо вперед — тот упирается ногами в диван и падает на бархатную обивку. Смотрит завороженно на то, как седлает его уже полностью обнаженный Минги. Кажется, он хотел что-то сказать — но Юнхо прикладывает палец в серебряном украшении к мягкой плоти губ. Безмолвно просит о молчании и когда получает его — медленно ведет почти острым концом украшения линию от губ — вниз. По подбородку и шее, по острому кадыку, выводит линию ключиц, а потом с нажимом проходится по вбитым в кожу чернилам, дальше по торсу. Вторая его рука лежит на тонкой талии и ощущает чужую возбужденную дрожь. Когда он ведет острым серебряным кончиком по твердому члену, Минги впивается ногтями в чужие плечи и почти отчаянно стонет. — Юнхо, черт, давай быстрее, — ерзает под его руками, требуя прикосновений, требуя больше ласки и сладострастного удовольствия. — Потерпи немного, и ты получишь свой запретный плод, — шепчет Юнхо на ухо Минги, губами касаясь ушной раковины. Не глядя обхватывает чужой член пальцами и внемлет сладостному стону. — Благословление даётся через муки и молитвы. Стоит только попросить правильно. Издевательски медленно ведет ладонью по набухшему возбуждению, пока Минги наклоняется к нему и цепляет зубами кожу на адамовом яблоке. Почти шипит, когда холодный металл обжигает чувствительную головку. — Пожалуйста, Юнхо, — тихо говорит он, обсыпая изящную шею поцелуями и заставляя теперь и Юнхо дрожать от этого обольстительного голоса. — Пожалуйста. Молю, поддайся греху вместе со мной. И кто он такой, чтобы не дать такому умоляющему и нуждающемуся Минги то, о чем он так просит? Осознание того, что он бы никогда не смог отказать ему пришло к Юнхо в это же мгновение. Он находит его губы своими — целует со всем своим внутренним горящим огнем, показывая ему то, что желание у них — одно на двоих. — Я готов, я ждал тебя, прошу, пожалуйста, — между жаркими, влажными поцелуями раздается низкий шепот Минги, и Юнхо морщится, хватаясь за его бедра, оглаживая крепкие ноги и заводя ладони на ягодицы. — Ты Дьявол, Боже. — Так я Дьявол или Бог? — и снова с усмешкой говорит Минги прямо ему в поцелуй. — Ты мой величайший грех, — Юнхо вновь припадает к грешным устам. Минги прервет этот миг лишь чтобы покопаться в углу дивана и вручить ему смазку, которую Юнхо незамедлительно льет на свои пальцы — на холодный металл. — Значит ждал меня, да? Как долго ты уже хотел этого? — говорить удается с трудом, ни единая мысль не может задержаться в голове, вытесняемая всепоглощающем желанием. — Я захотел тебя с того момента, как увидел стоящим на коленях перед алтарем в той черной шляпе, — сбивчиво отвечает Минги, прикрывая глаза от предвкушения, пока холодный и мокрый металл украшения проходится меж ягодиц. — И я все еще хочу поставить тебя на колени. И трахнуть. И ощутить тебя в себе наконец-то, поторопись, — он нетерпеливо двигает бедрами. — Я хочу поддаться стольким грехам вместе с тобой, Юно-я, — бормочет, оставляя дорожку мокрых поцелуев по линии челюсти. Юнхо морщится от того, что вожделение переливает все края в нем, возбуждение почти болезненное и грешное, такое чертовски грешное. Палец с украшением проникает в Минги слишком легко и плавно, но он быстро заменяет его другими пальцами без украшений — никаких мук все же не должно быть сейчас, только взаимное удовольствие, только наслаждение, только грех. Совместные стоны сливаются в единую симфонию райских звуков, когда он наконец крепко держит Минги за бедра и входит в него — медленно, растягивая каждое мгновение на бесконечность, чтобы запомнить и отложить в памяти этот жар внутри его тела, этот стон, эти пальцы сжимающие его плечи. Каждый следующий миг, каждое движение и каждый алчный поцелуй — Юнхо хочет быть жадным. Хочет все запечатлеть, хочет больше греха, больше Минги, больше удовольствия с ним, большебольшебольше — поэтому хватается за бедра — вероятно серебро впивается в кожу слишком сильно, но он обязательно извинится за это потом. Сейчас он вбивается в него снизу так увлеченно, поддерживаемый столь сладкими стонами, что ничего больше не важно. Важен только грех. Тот самый, что изливается прямо на живот Юнхо, выгибается в спине, почти закатывая глаза от преисполняемого его удовольствия, протяжно выстанывает имя Юнхо, и от этих звуков, и от внезапной узкости внутри — и сам доходит до края, кончает, войдя до упора, и стонет, уткнувшись в шею Минги. Они переводят дыхание, ощущая как усталость стремительно завладевает их телами. Минги его придавливает, и Юнхо легко хлопает его по бедру, побуждая слезть — тот делает это уж очень нехотя. Сползает с него, чтобы сесть рядом и прижаться к боку. После непродолжительного молчания, в котором было слышно их тяжелое дыхание, Минги нежно — слишком нежно — целует острое плечо. — Хорошо, что ты не держал меня за шею, — говорит он вдруг, и Юнхо в недоумении поворачивает голову, смотря на умиротворенное и довольное лицо. — Почему? Тебе не нравится такое? — Нравится, но, боюсь, ты тогда бы мог меня убить, — он кивает на свою ногу, и Юнхо с ужасом видит слегка кровоточащую царапину, очевидно, от собственных серебряных когтей, на бедре, которое так остервенело сжимал в порыве страсти. Минги легко смеется, а Юнхо немного паникует, но успокаивается, стоит Минги вновь утянуть его в намного более ленивый и нежный поцелуй, совершенно отличающийся от тех, которые были прежде. Впрочем, он был не менее приятен. — Пойдем в душ, — первый поднимается Минги и протягивает руку. — Смоем наши грехи святой водой. — Прекрати так говорить, это богохульство, — ворчит Юнхо, но за руку берется и поднимается — ноги недовольно гудят, и все, чего хочется, это лечь в мягкую кровать. — А предлагать на причастии виски и член вместо вина и хлеба — нет? — Надо было сжимать шею. — Вообще то, одна из заповедей — не убий ближнего своего. Юнхо смотрит достаточно грозно, чтобы Минги убежал в сторону душевой первый, восклицая о том, что он невинная жертва, но также скоро смягчается. Минги стал его грехом. Юнхо обязательно будет просить прощения у Господа за это. Но от этого греха не сможет отказаться.