Москва и Питер

      Начало мая выдалось тёплым. Хотя все предыдущие дни были пасмурными и морозными. Только-только солнце выглянет, и снова похолодание. Дождь, ветер, и даже снег. Отличная однако весна в этом году! Толи зима была слишком тёплая, толи лето перед ней слишком холодным – не понятно. Но Антону в принципе без разницы. Что раньше начинать выгуливать свою мурку, что позже – всё одно.       Всё равно дальше трёх дворов они не уходили. Животному достаточно было полежать в траве на солнце и немного размять лапы. А поход в соседний двор удовлетворял обе эти потребности.       Курток и кофточек эта фифа не носила – отказывалась, поэтому прогулки с ней заканчивались где-то в сентябре или октябре, в зависимости от погоды. И то, с её-то шерстью можно и в январе по сугробам лазить, да только мама запретила. Мол, нет у них с папой денег, животину потом лечить. А животине нормально, только Карине это не объяснишь. Вот и мучается скотина, каждую зиму на улицу просясь. И Оля каждый раз видит эти жалостливые глазки, а потом бежит к брату и плачется, что смотреть в них не может. Что гулять ей вместе с ними хочется.       Но как только приходит апрель, Оля забывает все свои порывы. Дай боже выйдет пару раз и снова станет отнекиваться подготовкой к контрольным в конце четверти. У Антона же тоже конец учебного года. Сессия на носу, экзамены, диф зачёты. А он ходит – питомца выгуливает. Но ему не в тягость. Он даже находит в этом какое-то своё успокоение. Такие прогулки, вечером, после учёбы, для Антона сродни медитациям. Сидишь себе на лавочке, смотришь на садящееся светило, выглядывающее из-за домов, а рядом зверь играет с бабочкой. — А-ху-еть! – вздрогнув и обернувшись на крик, Антон находит незнакомого парня в паре метров от себя. На вид сверстник Петрова, может чуть старше. Он неотрывно смотрит на лежащее в траве пушистое создание и разевает рот в удивлении, — Кот на поводке! Впервые вижу, чтоб выгуливали кота!       Антону такая реакция не нова. Люди часто удивлялись, шептались и хихикали, видя кошку в шлейке. Не редко дети и молодые девушки подходили и просили погладить, а поколение постарше возмущалось и говорило, что парень мучает бедное животное. Правда он не припомнит, чтобы чья-нибудь реакция была такой же бурной и громкой. Обычно это был шепот или молчаливо поднятые брови. — Я тебя раньше в этом дворе не видел, – художник осматривает незнакомца и окончательно убеждается в правильности своего наблюдения. Не видел. Не то чтобы у парня была какая-то особенная внешность, хотя чем-то и привлекла Антона. Просто Петров думает, что, если бы они виделись до этого, такое громкое удивление он услышал бы раньше. — Да мы просто загулялись, вот и забрели сюда, – на озвученное «мы» Антон мельком оглядывается и вопрошающе поднимает бровь. Незнакомец, замечая замешательство парня, улыбается и оборачивается куда-то назад, громко выкрикивая: — Дружок! Ко мне!       Из кустов выныривает огромный серый пёс. Художник счёл его похожим на какого-нибудь дедушку, из-за необстриженной морды. У Дружка были густые седые брови, спадающие на глаза, и такие же серые усы. Но образ старичка быстро разрушился, когда зверь, сломя голову, побежал к своему хозяину, после чего начал радостно скакать вокруг него.       Антон соврёт, если скажет, что любит собак. Скорее старается относиться к ним нейтрально. Хотя каждый раз, при виде таких огромных животных, в животе холодеет и скручивает от страха. В детстве он хотел себе щенка, как и все его сверстники. Как и Оля хотела себе маленького друга. Но когда в 6 классе за ним погналась свора бездомных дворняг – он перехотел. Да и Оля со временем стала хотеть котёнка, что было на руку старшему брату. — И каково с таким активным псом в квартире жить? — Ахуенно. – в грубоватом голосе различим сарказм, — Хоть каждую неделю новую мебель покупай. Сносит меня на поворотах, паскуда эдакая. – Парень резко поворачивается на Антона, будто о чём-то вспомнил, и говорит с таким ошарашенным лицом, словно сам не может проверить в свои слова: — Разбил уже 7 кружек! – после чего поднял палку, бросил в другую часть двора и дал питомцу команду принести. Пока зверь бегает, его хозяин убирает руки в карманы распахнутой олимпийки и приземляется на скамейку рядом с Антоном. — Что за порода? — Ирландский волкодав, – парень гордо задирает нос, а Антон не понимает «почему?». Что такого в этой породе? — Прикинь, щенок стоит 60-80 кусков. – Петров давится воздухом. «Сколько?!» — Только эти волкодавы от природы спокойные, а этот вон, – кивает на пса, — с шилом в жопе. Да и ростом не вышел. Мелкого брать никто не хотел, вот и достался почти за бесценок. — Обалдеть. – «В каком месте он мелкий?». Антону от чего-то очень приятно знать, что у них похожие ситуации, — А нашу тоже никто не хотел брать, – он как-то непонятно пожимает плечами и хмыкает, — Хоть и стоит не так дорого, до 35 вроде, нам досталась всего-то за две. – Он переводит взгляд на кошку и вздыхает, одновременно проклиная и благодаря судьбу, за таких тупых людей. Если бы не их идиотизм, кошку бы давно забрал кто-то другой. — И главное причина такая дурацкая – окрас. — А что с ним не так? – художник оборачивается на собеседника, заглядывает в чистые карие глаза и ловит себя на мысли, что хочет рассмотреть все его черты лица. В радужках переливается солнце и такое наивное непонимание, что при взгляде в эти омуты, в груди растекается что-то тёплое. В его ресницах и густых бровях играют лучи света, оставаясь солнечными зайчиками на лбу и щеках. Когда тишина затягивается, незнакомец перестаёт разглядывать кошку и переводит взгляд на Антона, а тот вспоминает, что надо что-то ответить. — Трёхшерстный, – он отводит глаза, обращая внимание к своему питомцу, и поправляет очки. «Как-то неправильно так пялиться». Кошка заваливается на бок и блаженно потягивается, демонстрируя свою белую шерстку на животе. — И? – Петров неверяще поворачивается обратно. «Он правда не понимает?» – но не получив ответ на не озвученный вопрос, он тяжело вздыхает. — Не все считают его красивым. Некоторые даже наоборот – уродливым, – художник сцепляет руки в замок и откидывается на спинку скамейки, устремляя взгляд в небо. Зато в их семье считается, что такие кошки приносят удачу. — Да норм окрас. Нашли, где повыёбываться. Им друг нужен или декорация? Какая нахуй разница? – незнакомец уводит взгляд в поисках своего пса, который развалился в тени под каким-то деревом и грыз палку, вместо того, чтобы принести её хозяину. — Никто ж не выбирает, каким родится. Тут в большинстве своём играют гены и тэдэ, – после этих слов Антон невольно зауважал собеседника. «Где же ты раньше был?» — Какую ты правильную мысль сказал! – Петров переводит взгляд на парня, а когда ловит ответный, протягивает руку для пожатия, — Антон.       Тот недолго думая улыбается и протягивает свою ладонь, завершая действие. — Рома.       Так и потянулась вереница их непонятной дружбы. Ещё не друзья, не товарищи, не приятели. Так. Просто знакомые. Они не договаривались, но теперь каждый день, в одно и то же время встречались в этом же дворе. Говорили обо всём и ни о чём. Больше, конечно, про своих животных, чем про самих себя. Из-за чего в их диалоге часто наступало молчание, но Петрову, признаться, даже молчать в компании нового знакомого нравилось.       Спустя неделю Антон начинает ловить себя на необъяснимом волнение при мыслях о будущем вечере. Каждый раз при виде Ромы в груди возникает странный трепет, а пальцы охватывает лёгкий мандраж. Петров ждал эти встречи каждый день и отсчитывал время до следующей, как только завершалась предыдущая. Он ловил каждое слово Пятифана и машинально задерживал дыхание, надеясь услышать что-то, что отзовётся в нём самом. Осознав, что уже когда-то проходил через это, Антон обречённо выдыхает, принимая всё с ним происходящее. Влюбился в почти что незнакомого парня. «Просто волшебно!». — Как кошку то звать? — Москва. – Антон ждёт, когда Рома рассмеётся, услышав кличку животного, но тот лишь поднимает брови и смотрит с каким-то приятным удивлением. Также как кошки с интересом разглядывают шуршаший пакет с кормом в руках хозяина. — А твоего вроде Дружок? — Вот умора! Ты не поверишь, но нет, – художник хмурится, пытаясь вспомнить, обращался ли Пятифанов к своему питомцу по другому, но безуспешно. — Почему же ты тогда его так зовёшь? – Рома убирает руки за голову, откидывается на спинку скамейки и как-то радостно улыбается, смешливо щуря глаза. — Да как-то стрёмно на всю улицу звать собаку Питер, – в ту же секунду лицо Петрова вытягивается от удивления, а улыбка Ромы становится шире. — Звучит как несбывшаяся мечта. – Антон соглашается со словами собеседника, мысленно усмехаясь: «Бывает же в жизни такое». — Вот так случай! – странное совпадение радует, и Антон не может не улыбнуться, — Сам такую кличку дал? – Пятифан машет головой и потягивается на неудобных досках. Художник подмечает, что вопрос глупый, но отбрасывает эти мысли. Он ловит каждое действие парня и не может отвести глаз. Во всех движениях юноши читается расслабленность и уверенность. В его вальяжной и раскрепощённой походке. В его открытых и размашистых жестах. В его спокойной и умиротворённой улыбке. Всё это завораживало, заставляя вглядываться снова и снова. — Неа. Девушка моя, Полинка, – в груди неприятно кольнуло, и улыбка Антона дрогнула. «У Ромы есть девушка.». Ну да, было бы странно, если бы Антону повезло и новый знакомый оказался бы таким же, как он сам. — Она всё рвётся туда, в этот город солевых, вот и назвала, – Пятифан усмехается и ловит взгляд собеседника. — А у тебя, кто такой оригинальный? — Младшая сестра. – Петров вздохнул и увёл взгляд в траву, где валяется зверушка, мурлыкая что-то себе под нос. Навязчивая мысль «У него есть девушка» тяжелым грузом повисла на лёгких, не собираясь отпускать. Художник пытается отвлечься, вспоминая, что-то из прошлого, лишь бы не молчать. — Мы как-то раз ездили в столицу на отпуск кого-то из родителей. И так она Оле приглянулась. Как увидела котёнка – сразу поняла, что это Москва.       Рома тепло рассмеялся и Антон, заразившись чужим позитивом, сделал то же самое. — Пиздец. Нашли друг друга. Москва и Питер.

***

— Я, кстати, собак боюсь. – сказал однажды Антон как бы невзначай. Ошарашенное лицо Ромы стоило видеть. — Хера ты выдал. – Он пристально посмотрел на художника, после чего увёл взгляд в небо и прищурился, словно принимал какое-то решение, но вскоре, с лёгкой улыбкой, будто в насмешку над страхом Петрова, произнёс: — А я кошек. — ... – кажется Антон должен был засмеяться, но он, отвлекаясь от любования парнем, нахмурился и принял его слова на свой счёт, — Я не шучу. — А кто сказал, что я смеюсь? – тот смотрит в глаза уверенно, неотрывно. Будто чего-то ожидая. А Петров молчит и всё ждёт, когда Рома взорвётся смехом, но он добавляет более серьёзно: — Рил боюсь. Не угараю. — Как их можно бояться? – Антон бросает взгляд на лежащую рядом Москву и та, будто почувствовав на себе чужое внимание, поднимает мордочку и смотрит на хозяина, — Они же все такие... маленькие. — Они умеют царапаться и кусаться. — Антон скептически поднимает бровь, смотря на своего знакомого, в попытке не рассмеяться над его аргументами. — Собака может откусить конечность и загрызть насмерть. – Рома тупит взгляд и хлопает ресницами. — Тут не поспоришь. Но, собаки мне понятны, – он пожимает плечами и осматривает двор в попытке найти своего пса, который опять где-то носится. — Они верны, поддаются дрессировке. А у кошек хуй знает, чё на уме. – Пятифанов косо смотрит на Москву и, Антону мерещится, что сглатывает, — Она вылупит свои зенки и, мне кажется, что как только я отвернусь, напрыгнет на меня, и я умру, либо от остановки сердца, либо от перегрызанного горла. — Не драматизируй. Такого не случится. — Ой блять! Ты будто по-другому собак воспринимаешь? – Рома хмурится, смотря уже на Антона, и тот почти успевает согласиться, но замечает, как собеседник вздрагивает, да так, будто его знобит. Хотя на улице уже июнь и сегодня достаточно тепло. Не могло же к вечеру так похолодать?       Пятифан уводит взгляд, и Антон прослеживает за его направлением. Об ногу тёрлась вставшая со своего места Москва. Она медленно проходилась сначала одним боком, приподнимая хвост, потом разворачивалась и тёрлась уже вторым. — Ты ей понравился, – кошка облюбовала также вторую ногу, после чего запрыгнула на скамейку и начала принюхиваться к ранее неинтересному ей человеку. — Она у нас привередливая дама. Не ко всем ластится. – Пятифан сначала собирался отсесть подальше, но передумал и неуверенно протянул зверю свою ладонь, тыльной стороной к верху, как обычно делают при знакомстве с собаками. Замерев и задержав дыхание, парень, готовый броситься наутёк, если что-то пойдёт не так, смотрел на кошку во все глаза. Но ощущал лишь слабую щекотку от усов и влажность носа зверюги. Когда спустя некоторое время животина боднулась о руку лбом, Рома вздрогнул и отклонился назад. — Да не дёргайся ты так.       Москва потёрлась о пальцы мордочкой и, решив, что уже достаточно пометила нового в её жизни человека, улеглась тому на колени. Антон старался не засмеяться от вида мученической боли на лице Ромы, когда кошка наступила на его ноги, а потом ещё некоторое время стояла на них, принимая решение лечь или же нет.       Рома, всё это время держащий руки на уровне головы, более-менее успокоился, когда животное улеглось, и аккуратно, почти невесомо провёл ладонью по мягкой шерсти. Москва замурчала, подняла мордочку и удовлетворённо прищурила зелёные глаза. Антон, наблюдавший за этим всем и тихо радующийся, что парень приглянулся не только ему, но и был одобрен кошкой, поймал Ромкин внимательный и изучающий взгляд. Губы дрогнули. Петров готов был дать себе пощёчину за то, что не успел убрать улыбки с лица и с осторожностью заглядывал в карие омуты, боясь найти в них осознание. Но Пятифанов смотрел с такой безмятежностью, что все опасения были отброшены, и бешеное сердцебиение быстро пришло в норму. — У вас глаза похожи, – проговорил тихо парень, заставив Антона проморгаться и задуматься. Поняв у кого это “у вас”, он кивнул, но пришел в смятение. — Это ты к чему? — Да просто так. – Рома пожимает плечами и снова проводит рукой по голове животного. Гладит за ушком, чешет шейку. Подозрительно виртуозно обходится с кошкой. Слишком странно для того, кто боится этих созданий. — О! А хочешь, я тебя научу танцевать с Питером? — Чего? – азартный огонёк блеснул в глазах напротив, и Антону почему-то захотелось сбежать. «Какие танцы с собаками!?» – а осознав, что танцевать придётся с огроменным псом, колени затряслись от страха. Но его неуверенные попытки отказаться прошли мимо ушей знакомого, и тот уже окрикивал питомца. — Может не стоит? — Тебе понравится. Да и к тому же, это отличный шанс побороть страх? М? Как думаешь? А то как-то несправедливо, что мне приходится сидеть с Москвой, а тебе заебок, пока этот дибил где-то шараёбится, – была в его словах доля правды. Про несправедливость. Насчёт шанса избавиться от страха Антон не согласен. Это ни к чему, ему и так нормально живётся. Однако, когда пёс подбегает, Рома замирает смотря на кошку. Не понимая как подступиться, он пытается обхватить её под животом, под рёбрами, но кошка не даётся, и, пытаясь остаться на месте, медленно вонзает когти в шорты. Пятифанов, и так всё это время сидящий, как на иголках, чуть не взвыл: — То-ха, сними её.       Петров на долю секунды замер, ощущая как сердце пропускает удар, но всё же забрал питомца с колен парня. На самом деле они не обращались друг к другу по именам. Ни разу после знакомства. В частности Рома, который начинал диалог с таких слов как “слушай”, “кстати” и так далее. А Антон почему-то решил поддержать его в этой странной игре и тоже не обращался к Роме по имени. Никогда. Художнику было как-то странно начинать это делать, тем более первым, когда они общаются уже как полтора месяца. Его охватывал лёгкий мандраж, когда дома, запираясь в комнате наедине с собой, он складывал губы в попытке произнести чужое имя хотя бы шепотом. Хотя бы первую букву. Но что-то останавливало. Имя Пятифана не произносилось даже беззвучно, одними губами. «Какое-то дибильное табу». — А теперь подъём, – встав со скамейки и встретившись взглядом с Питером, Антон почувствовал дискомфорт. Захотелось сесть обратно и вжаться в деревянную спинку, лишь бы ощутить хотя бы каплю безопасности. Рома, внимательно оглядевший пса и Антона, скомандовал: — Питер! Вальс!       Собака встала на задние лапы, положила передние на плечи Петрова и у того по спине побежали мерзкие мурашки. Пёс был с него ростом, может даже чуть выше. И лапы у него громадные. Ну хоть изо рта не воняет. Однако в ужас всё равно приводит. Особенно такая близость звериных зубов к собственной шее. — Р-рома, – губы дрогнули, а дыхание перехватило, не то от страха перед огромным животным, не то от нарушения негласного "табу". Если бы не ужас, бегущий по венам, Антон бы подметил, что у Пятифана красивое имя. Его, оказывается, крайне приятно произносить вслух. — Не боись. Всё норм, – парень треплет своего питомца за ушами и тот радостно высовывает язык.       Быстро и резко переставляя лапами, Питер кружит Антона в подобие вальса, заставляя того нервно переступать ногами. Перед глазами всё поплыло, а пёс начал наваливаться сильнее. В животе повисла ледяная глыба страха. — Ром! Рома! – когда земля начала уходить из-под ног, Петров не успел даже за что-то схватиться, как под Ромкино “Осторожно!” оказался на траве. Открыв зажмуренные глаза, художник подметил, что небо сегодня особенно голубое. Так спокойно и приятно смотреть на проплывающие мимо облака, пока на фоне небосвода не появляется серая усатая морда. — Пиздец. Ты живой? – рядом с собачьей нарисовалась и человеческая. «Их глаза тоже похожи». Антон вдруг улыбнулся и искренне рассмеялся, настолько глупой эта ситуация казалось выглядела со стороны.— Головой похоже не слабо приложился, – губы Пятифана растянулись в полуулыбке. — Крыша совсем поехала? – Питер, видимо пришедший к такому же выводу, что и его хозяин, принялся вылизывать Антону лицо, в попытке привести в чувства. А тот засмеялся громче, подмечая, что у собак язык не такой шершавый как у кошек. — Ну, зато ты Питеру нравишься. — Я думал, что ему все нравятся. Он ведь всегда такой общительный и активный. – Рома усмехается и пожимает плечами: — Ну да, я бы даже сказал ебанутый.

***

— Кстать, какой Москва породы? – в этот день они решили прогуляться с животными до ближайшего парка, а тот как раз находился с соседнем районе, через пару улиц. Пройдя несколько домов медленным шагом, кошка устала, потому взобралась на плечо хозяину и уселась как попугай. — Сибирской. Она считается одной из самых крупных пород, – и, будто в подтверждение словам, животина разлеглась на его плечах, поэтому Антон почувствовал всю тяжесть питомца. — Взрослый кот может весить от 6 до 9 килограмм. Кошки, само собой, меньше, – притворившись меховым вороником, зверь закрыл глаза и замурчал, — Продолжительность жизни от 15 до 22 лет. — А Москва у вас сколько? — Года 3-4 максимум. – Петров хотел было пожать плечами, да только тяжёлый груз усложнил задачу. — Значит, долго ещё будем гулять вместе. – Антон согласно промычал, а потом на мгновение замер. «Вместе. В смысле “вместе”? В плане в четвертом? А в каком ещё плане может быть “вместе”, когда он сказал “будем”? Значит в четвертом», – заметив, что немного отстал от Ромы, художник ускорился. — А волкодавы сколько живут? — От 7 до 14 лет. А этому коню 2 года. — Ром, конь-то он твой? – Пятифанов вопрошающе выгнул бровь, не понимая, к чему клонит собеседник. Выдав неуверенное “ну, мой”, он спрятал ладони в карманах шорт. — А почему ему кличку твоя девушка дала?       Настороженное выражение лица сменилось облегчением, и, вернув своим движениям уверенность и спокойствие, Рома выдохнул. — Да она мне его подарила на день рождения. Я чёт тупанул – не смог придумать как назвать. – он пожал плечами, — Думаю: “пусть она назовёт”. Вот и назвала. — Антон кивнул, сдувшемуся на последних словах знакомому, мол, понял, и больше вопросов не задаёт. Но тот продолжил: — Полька ж собак вообще не любит. Она больше по кошечкам. Знаешь как её кошку зовут? – Антон вопрошающе кивает, мол, “как?” — Джоанна! Я ебал! — Какое.. своеобразное имя. – «Хотя, чья бы корова мычала. Имя в честь столицы не менее своеобразно». — И я о том же! А она заладила "нормальная, обычная кличка". Да нихуя! У всех Мурки, Люськи, Симки, киски-Анфиски, сосиски-хуиски. У нас.. Джоанна и Питер. Вернуться бы в прошлое, да дать себе по ебалу. — Погоди, вы что, живёте все вместе? – Рома смотрит на Петрова, не понимая его удивления, и неуверенно ведёт плечом: — Ну да, – уводя глаза на дорогу, он невесело усмехнулся, — Только Джо – самовлюблённая истеричка! Шипит на всех, кидается, кусается, царапается без причины. – Питер залаял, будто подтверждая слова своего хозяина, и жалуясь на надоедливую кошку-соседку. Видно и ему не раз доставалось от Джоанны. Рома пробубнил себе под нос что-то про яблоко от яблони и сплюнул. — Так мало того! Эта падла ещё и ревнивая. Всё время меня динамила, а в тот день, когда мы с твоей Москвой закорешились, она бросилась на меня прям в прихожей и всю ногу в мясо исцарапала. Я ахуел! Думал мне скорую вызывать придётся. – Антона передёрнуло. Он призрачно ощутил, как щиплет зажившие на руках раны. Крови наверное было море. Ему даже страшно представить, как Ромка тогда испугался. — Я изначально не понравился Джо. Но Полинка сказала не обращать внимания.       Наступила тишина. Петров ждал, но Рома ничего не говорил. Где-то в голове начал надрываться голос подсознания, якобы замолчали они на нехорошей ноте. Взгляд забегал в поисках ответа. Найдя глазами Питера, Антон прокашлялся. — Если бы я не понравился чьей-то собаке, а потом мне сказали бы жить с ней в одной квартире, я бы наверно запирал её где-нибудь на ночь. Или сам бы запирался, чтобы не проснуться от того, что у меня пытаются что-то отгрызть. – Рома улыбается словам собеседника, а тот радуется, что смог поднять парню настроение. — Твоя девушка навряд ли разрешает тебе запирать свою кошку, поэтому я думаю, что это очень смело с твоей стороны, спокойной спать, когда где-то рядом свободно разгуливает угроза твоей жизни. – Пятифанов заулыбался шире, почесал затылок и нос, и как-то совсем уж стих. Лишь красным предзакатным цветом светились уши. Художник и сам увёл взгляд из-за возникшего смущения. — А если не Питер, то как бы ты его назвал?       Повисло молчание. Парень задумался, замедлил шаг, а вскоре совсем остановился. Осмотрел замеревшего рядом с ним пса и склонил голову. Антон и сам начал разглядывать зверя, примеряя разные клички. Но все они отскакивали от животного как резиновые мячики. «Может Бим? Нет, не Бим. Мухтар? И не Мухтар.» – Рома, будто услышав мысли художника, озадаченно почесал затылок: — Знаешь, Питер уже как-то прижилось. Будто по-другому его и звать не должны. Ни Бобик, ни Шарик, ни Дружок, ни Барбос, и уж точно ни каким-нибудь другим вычурным именем, типо Граф.       Антон согласно закивал, и парни возобновили прогулку. — Понимаю. Москву теперь тоже сложно по-другому назвать. Будто суждено ей быть Москвой. – Когда за очередным домом показался парк, кошка оживилась и слезла с человеческих плеч, словно поняла, что они совсем скоро будут на месте. Петров наконец-то смог полностью распрямиться и размять слегка затёкшую шею. — А вы как-нибудь сокращённо её зовёте? – Рома усмехнулся, отстёгивая поводок у пса, чтобы тот смог убежать вперёд, — Типо Москоу или мск?       Не дав ответа, Антон задал встречный вопрос: — А вы зовёте его Санкт-Петербург?       Пятифанов подавился воздухом и закашлялся: — О нет. Боже упаси.       И парни рассмеялись.

***

— Тох! Айда к нам!       Антон вздрогнул и обернулся. Лёгких бриз коснулся щёк и волос, заставляя прищуриться в наслаждении. На удивление в конце августа стояла жара. Одежда неприятно прилипала к коже и усиливала ощущение духоты, а Ромкина тёмно-синяя кепка, которую парень на время одолжил, хоть и спасала глаза от солнечных лучей, всё равно нагревала голову. — Сейчас! – солнце припекало, как в последний раз. А Петров уже минут десять раскладывает вещи и не идёт к Пятифану, специально оттягивая момент погружения в воду. Не то чтобы он боялся воды, да и речка в их городке не грязная, просто в грудной клетке и на щеках появлялось лёгкое смущение, когда оборачиваясь, Антон находил полуголого приятеля, играющего со своим псом. — Давай скорей! Москва и то ближе к реке, чем ты! – кошка лежала аккурат около кромки воды, так, чтобы мелкие волны от проплывающих мимо моторных лодок не доходили до неё, и блаженно щурилась, ощущая на усах брызги от плескающихся Ромы и Питера.       Стянув лишние элементы одежды, Антон засеменил к веселящимся. Признаться честно, ему нравится их своеобразный квартет. Проводить вечера в компании двух животных и одного человека стало как-то особенно важно. Особенно приятно. Особенно комфортно.       Последний месяц Ромка был удивительно весёлый и поразительно активный. Своим ребяческим поведением больше напоминал своего неугомонного пса. Будто до этого он был ужасно угрюмый, ужасно напряжённый и смертельно уставший. А теперь наконец-то прочувствовал лето, под его конец.       «Конец лета», – Антон остановился около Москвы, а поймав её взгляд, взмолился к ней мысленно: «Подскажи, что мне делать?», словно она мудрая жрица, что сможет его направить на верный путь. Но зверюга ничего не ответила, зажмурила глаза и медленно повернула мордочку в сторону водоёма.       Послышался всплеск и по телу прошлась дрожь, когда кожи коснулись прохладные капли воды. За ними последовала вторая волна брызг. И ещё одна. — Чё встал на входе? Тебе приглашение нужно? – Рома плескался со своего места, пытаясь окатить Петрова с ног до головы, — Или ты как кошка – воды боишься? — Ничего я не боюсь, – переступив через своё стеснение, Антон начал медленно заходить в реку. В сланцы стали попадать песок и мелкие камни, тоненькие ветки и тёплая вода. Попривыкнув, художник стал продвигаться дальше в том же темпе. Но когда в лицо прилетела новая порция воды, оставляя на линзах очков уйму капель, Антон знать забыл о медлительности и смущении, — Я тебя утоплю к чертям собачьим. — Ну попробуй.       Засмеявшись, Ромка сделал шаг назад, когда Петров бросился на него, запинаясь о воду и собственные ноги. Ухватив приятеля за руку, пока тот не успел скрыться под гладью водоёма, Антон пошёл вглубь. Он не был зол. Ни капли. Просто раз Рома веселится и дразнится, почему бы ему тоже не посмеяться? Однако тот изворачивается и начинает топить художника.       Под водой оказалось мутно из-за поднявшегося со дна ила. Очки не придавали зрению чёткости, но чужие ноги было видно. Схватившись за них, Антон заставляет Пятифанова попятиться и, в конечном итоге, упасть. Вынырнув на поверхность парень не находит Рому и слышит как лает и надрывается Питер, кидаясь в воду на помощь хозяину. А потом чувствует, как его хватают на ногу и начинают щекотать пятки. Вздрогнув от испуга и щекотки, Антон дёргает ногой, но никак не может освободить её из хватки, и снова оказывается под водой.       Перед глазами маячит мутное пятно, и парень интуитивно понимает, что это лицо Ромы. Он щурится, словно это должно помочь видеть лучше, и протягивает руку, в странном желании коснуться, но чужие пальцы делают это быстрее. С носа аккуратно снимают очки, и всё становится ещё более размытым. В груди почему-то поднимается волна трепета, чувство, словно что-то должно произойти. Будто сейчас чужое лицо должно оказаться близко-близко и..       Антон поджимает губы, жмуриться и ощущает, как начинают гореть уши. Он снова открывает глаза, разглядывая пятно перед собой. Ромке то наверное всё хорошо видно. Всяко лучше, чем Антону.       Испугавшись собственных мыслей и смущения, парень замечает чёрные круги перед глазами и спешит вынырнуть, чтобы пополнить запасы кислорода. — Верни очки. Я без них ничего не вижу. — Прямо как слепой котёнок? – вынырнувший следом Рома отплевался от воды и повертел аксессуар в руках. — А знаешь, что делают со слепыми котятами?       Антон тяжело вздыхает и пытается подавить улыбку, зажёвывая изнутри уголки губ. — Что же? – кожа покрывается мурашками, когда Пятифанов аккуратно возвращает очки на переносицу. Задержав дыхание, Антон не знает, куда себя деть. — Топят! – хитро улыбнувшись, Рома делает подсечку, чем заставляет потерять равновесие. — Придурок, – все, что успевает сказать Петров, прежде чем снова оказаться под водой.

***

      С каждым днём в груди росла тревога. Уже середина сентября, а значит всё может закончится в любой момент. Пусть только погода посмеет испортится окончательно. Быстротечность времени ужасно пугала. Хотелось попросить часы замедлиться, уговорить солнце повисеть в небе лишнюю минуту, и чтобы в сутки добавили 25-тый час – и то не хватит. Благо бабье лето пока ещё медленно обувалось в прихожей, будто само не хотело уходить. — Тох, а если бы я был животным, то каким? — Хм, – задумавшись, Петров уводит взгляд в небо, будто облака могут подсказать, и подмечает огромную тучу, что быстро и грозно выплывает из-за девятиэтажки. «Наверно будет дождь». — Думаю, ты был бы собакой.       Рома усмехается, убирая руки за голову, — А какой породы?       Перебирая в голове то немногочисленное количество названий, которые он знает, парень поправляет очки. Ну не такса и не пудель. Не болонка и не шпиц. Не терьер и не далматинец. Точно не ретривер и не колли. Может доберман? Нет, не он. — Немецкой овчаркой. — с трудом отводя глаза от надвигающегося тёмного облака, Антон спросил в ответ, — А я? Кем бы был я? — Тоже собакой. – моментально ответил Пятифанов, будто только ради этого и поднимал тему разговора. А Петров заинтересовано поднял брови, радуясь тому, что к нему не привязался образ кого-то из семейства кошачьих. Даже не так. Он радовался тому, что Рома говорит не то, что Антон якобы хочет услышать, а именно то, что думает, не пытаясь угодить своим ответом. Поймав изучающий взгляд парня, художник вздрагивает и замирает, как пришпиленная бабочка, чувствуя как волнение подкатывает к горлу. — Определённо бишон фризе. — Кто? – возникший мандраж ушёл через ноги в землю и затерялся среди камней. — Бешон? Типо бешеный? — Тьфу ты блять. Собачки это такие! Маленькие и беленькие. Как плюшевые. Смотришь на них и думаешь: «Взять бы, да затискать!». – Антон смеётся с забавной Ромкиной моськи, впитавшей в себя и наигранное раздражение, и мечтательность. Интересные однако у Пятифанова ассоциации. Антон и плюшевый. «А меня тебе тоже затискать хочется?» – но парень кусает изнутри щёку, стараясь не сорваться и не поставить собеседника в неловкое положение. Скорее всего дело в цвете волос. Да, именно в нём. — Вот оно как. Слушай, а.. – договорить не дала капля, упавшая на нос. За ней прилетела и следующая, приземлившаяся на линзу очков. Петров растерянно застывает и заторможено поднимает глаза к небу, где видит ещё недавно далёкую тучу.       Поднялся ветер. Зашумели деревья. Начался дождь. Москва мяукнула и спряталась под скамейкой рядом с ногами хозяина. Тот кинулся доставать кошку. — Ну ёб твою мать. – под аккомпанемент ворчливого бубнежа Ромы, Антон достаёт питомца, который начинает вырываться из рук, лишь бы спрятаться под деревянным укрытием. Прижав зверя к груди сильнее, парень бежит к ближайшему подъезду, понимая, что до своего точно не успеет. За секунду дождь превращается в ливень. Оказавшись в безопасности, художник оборачивается и находит своего приятеля, медленно шагающего в его сторону. Постепенно промокающего, хлюпающего обувью, что успела набрать в себя воды, с налипшими на лоб волосами и контрастно радостным лицом. — А говорил, что воды не боишься. — ... – Антон хлопает ресницами и опускает рядом с собой Москву, прекрасно зная, что та не сбежит. Под Ромкин смех снимает очки и пытается вытереть капли об едва ли сухую футболку. — Не боюсь. Просто.. мама ругаться будет. — Пиздюлей получить боишься? – в грубоватом голосе слышится улыбка и безмерное веселье, но Петров лишь сильнее хмурится. — Меня в отличие от некоторых, могут дома запереть. И потом тебе ждать придётся до весны, – откровение сорвалось с губ, и Антон запоздало прикусил себе язык. Ромка так и замер под ливнем, в шаге от спасительного козырька. Тихо цокнув себе под нос, художник возвращает очки на место и глубоко вздыхает. — Заболеешь же, придурок.       Выдернув Пятифана из-под проливного дождя, парень осмотрел двор в поисках чужого питомца. Дети, игравшие на площадке, разошлись по домам, бабушки, караулившие около подъездов – тоже. Двор опустел. Один Питер счастливый бегал по лужам и радостно лаял, подпрыгивая в воздух. — И кто его потом мыть будет?       Проследивший за взглядом Антона Рома наткнулся на своего пса, которому надоели игры с водой и он переключился на грязь. В карих омутах промелькнуло что-то похоже на ужас. — Твою ж мать. Дружок! Иди сюда! Ко мне! Питер!       Но зверь проигнорировал обе клички. Пятифанов тяжело вздохнул и потёр глаза. Ливень усилился. С неба начало лить буквально как из ведра. Лиственные деревья оглушительно зашептались. Сверкнула молния, а следом за ней зарычал гром. Подул ветер, беспорядочно меняя направление и загоняя капли воды под козырёк подъезда. Носа коснулся запах свежести, так что Антон вздохнул полной грудью. Стало как-то легче. — А вот, допустим, твоя девушка, каким бы она была животным? – ответом послужило долгое молчание и уставший вздох. — Она была бы самой настоящей сукой, – под невесёлый смешок художник вопросительно выгнул бровь. — Мы расстались. Ещё в июле.       Озадаченно проморгавшись и переварив услышанное, Петров ущипнул себя. «Нельзя такому радоваться». Но волну ликования было уже не остановить. — Расскажешь почему? Если не секрет. — Да чё там секретничать? Она думала, что я каждый вечер гуляю по левому берегу. — Чего? — Да ревновала она короче, – чужие руки пошарились по карманам, и достали пачку сигарет, полностью промокших под ливнем. Владелец пачки тяжело вздохнул и убрал вещь обратно в карман. — Думала я не с Питером гулять хожу, а изменяю ей. Пса наверное с собой как свидетеля брал. – раздражённое бормотание перебил раскат грома. — Я хуй знает, что у неё в голове происходило. Она закатила истерику. Я рассказал, мол, так и так, гуляю с одним челом, и его кошкой. Она, понятное дело, не поверила. А я чисто из принципа не стал ей ничего доказывать. Нахуя мне унижаться и просить её остаться, если она мне, блять, не доверяет?       Помолчав какое-то время, Антон решил спросить: — А у тебя были до этого ещё какие-то отношения? – спрашивал он на свой страх и риск. Задерживая дыхание и зная, что пожалеет. Что положительный ответ разбудит в груди тупую боль, которую он не сможет проконтролировать. — В том то и дело, что нет. – Пятифанов запустил ладонь в мокрые волосы и убрал их назад. Антон засмотрелся на профиль приятеля, пряча тихий восторг в глазах. Было что-то притягательное в прямой линии его носа, в его пухлых обкусанных губах, в густых не уложенных бровях. В том, как блестят капли дождя на его лице в свете молний. — Я на эту дуру своё время с 6-того класса трачу. И что получаю? Недоверие, истерику и пощёчину. Зашибись. — Теперь-то всё позади? – наступила тишина, перебиваемая звоном капель, разбивающихся о лужи. Рома задумался, будто не был уверен в точном ответе. — Да. – он выдохнул и замолчал. Прикрыл глаза, оперевшись спиной о дверь подъезда, и, порассматривав крышу над головой, улыбнулся и тихо произнёс: — Спасибо, что выслушал. — Да не за что. – уголки губ поднялись в ответ, а на языке завертелись слова. Хотелось сказать что-то ещё. Что-то глупое. О чём потом Антон обязательно пожалеет. Но то, что в данный момент казалось абсолютно правильным. А ещё безумно захотелось обнять Рому или взять за руку, но Петров лишь положил свою ладонь на чужое плечо. — Для этого ведь и нужны друзья.

***

      Октябрь приблизился незаметно. Участились дожди. Антон не ждал, не верил. Не хотел даже допускать мысли, что их прогулки закончатся до весны. Что больше не надо собираться вечером гулять. Что Ромка больше не будет переться за тридевять земель, к нему, в соседний двор. Они не посидят на лавочке и не обойдут весь их городок. Не сходят в парк, не пойдут купаться, не попадут вместе под дождь. Что теперь Антону как-то нужно дожить до весны, до следующей встречи. «Надо будет предупредить сегодня Рому, что уже с завтрашнего дня Москва будет дома», – и Антон тоже. — Там на завтра уже снег с дождём обещают. Мама скорей всего больше не выпустит Москву из дома. Сам знаешь. – тот кивает. Знает. Слышал. В курсе. Антон всё же рассказал ему о том, что Москва не может гулять круглый год, сколько бы парень не умолял свою мать. А для младшего Петрова это был единственный способ выйти на улицу. «Вот и всё. Завтра Рома не придёт». — Было круто. – друг снова кивает на его слова и затуманенным взглядом смотрит в даль. Туда, где уже садится солнце. Будто ищет там завтрашний день, в котором они уже не встретятся.       Время неумолимо двигалось к часу X. Петров нашел свою кошку спящей на спине у сопящего Питера и улыбнулся. Они так сдружились. Смешно вспоминать, как в первый раз, при попытке Москвы запрыгнуть к псу на спину, тот подскочил и спрятался за Ромой. Как потом волкодав привык и стал спокойно катать на себе кошку. И как они временами засыпали рядом в траве. Тяжело вздохнув, Антон поднялся со скамейки и позвал питомца. — Нам пора, – Пятифанов кивает в третий раз, и встаёт следом, чтобы пожать на прощание руку. Но Антону не хочется пожимать его руку, ему безумно хочется обнять Рому. Вцепиться в его чёрную ветровку, врасти ногами в эту землю, всем телом врасти в их лавочку, но не уходить.       Ладонь Ромы ощущается кипятком в хватке замёрзших пальцев художника. Это рукопожатие кажется неестественным, неправильным, не тем, каким было ещё вчера. Другим, чужим, далёким. Толи пальцы легли неудобно, толи кисть не под тем углом. Будто собственная кожа отвергает это действие. Но Антону хочется сжать чужую руку сильнее, лишь бы это продлилось дольше. Если он отпустит, то перестанет дышать.       Петров тупо смотрит на их пальцы и боится поднять глаза. Словно стоит только взглянуть в чужие омуты и это закончится. Рома воспримет это, как окончательное прощание, и заберёт свою конечность себе. Антон концентрирует всё своё внимание на ладонях, да так, что перед глазами начинают плясать мушки.       По всему телу проходит ток, когда Рома резким движением дёргает руку на себя. Парень задерживает дыхание, чувствуя, как тёплые пальцы с лёгкостью выскальзывают, будто вымазанные в масле, и заместо них кожу облизывает прохладный ветер. По инерции шагнув вперёд, Антон врезается горлом в чужое плечо, ощущая, как спину обхватывают обжигающе горячие и крепкие руки. Он хватается своими вспотевшими ладонями за шуршащий материал ветровки, как утопающий за спасительную соломинку, и судорожно вздыхает. Становится так тоскливо. Ещё тоскливей, чем до этого. Но теперь он чувствует себя правильно.       Когда солнце окончательно исчезает за домами, а ноги начинают затекать, Рома шепчет надломленное “До встречи”. И Петрову хочется верить, что встреча будет очень скорой. Он решает, что придёт сюда завтра.       Но на следующей день Карина напоминает сыну об учёбе. А в последующие дни заваливает его работой по дому. То устроит глобальную стирку, то квартиру прогенералить заставит, то с Олей посидеть. Хотя последняя возмущается, что уже не маленькая. А она ведь правда не маленькая. 9-тый класс.       Мать без устали напоминает про дипломную работу, не готовую даже наполовину, про скорый конец семестра, про сессию, но Антона это не волнует. Где бы Петров ни оказался, мыслями он всегда на скамейке в соседнем дворе. Как только стрелки часов оказываются на заветных цифрах, правая нога начинает безостановочно дёргаться. Художник чувствует в груди подъём чего-то неизвестного вместе с волнением. И первые 30 минут это невозможно успокоить. Парень готов сорваться с места и убежать в сторону площадки, которую найдёт даже с закрытыми глазами. Он научится телепортироваться, пусть только выпадет шанс.       И шанс появляется. Когда дома заканчивается какая-то банальщина вроде хлеба или сметаны, и Карина сама просит сына сходить в магазин. Повторять дважды не приходится. Спустя секунду он был уже на улице. Только ноги сами несут к полюбившейся скамейке, вместо продуктового. Остановившись в самом начале двора, Антон видит, что она пуста. Что там никого нет. Никого, кого хотелось бы там найти. Петров стоит не в силах сдвинуться с места и отвести глаз. Стоит и смотрит, как через минуту на доски садятся, залазят с ногами и кидают свои сумки какие-то школьники.       В горле взрывается детская обида. «Это наша лавочка». Но, оперевшись рукой об один из домов, Антон наблюдает ещё некоторое время, а после уходит. «Глупо было думать, что здесь меня ждут».       Выйдя со двора, парень направляется за продуктами медленным шагом, едва перебирая потяжелевшими ногами. Ветер задувает под осеннюю куртку и гуляет своими холодными пальцами по телу. Хватает за запястья, толкает в спину, морозит уши. Юноша чувствует опустошение внутри себя и за своей спиной. Будто от той площадки ничего не осталось – один пустырь. Петров не различает звуков, когда от досады пинает валяющиеся на асфальте камни и корит себя за глупое желание вернуться: «Глупо! Глупо-глупо-глупо-глупо! Как же это было.. глупо». Другие слова кажутся не настолько подходящими как это.       Глупо было мечтать, что их прогулки перерастут в полноценную дружбу. Глупо было надеяться на что-то большее. Глупо было думать, что его будут ждать без кошки. Что его вообще будут ждать. Что их общение не зависит от наличия животных рядом, и они могли бы просто продолжить дружить. Необязательно брать с собой своих любимцев. Но нет. Так размышлять было глупо.       Также глупо, как и предполагать, что в его жизни наконец-то появился понимающий и по-настоящему близкий человек.       Из мыслей вытягивает быстро нарастающий в громкости лай. Не успев до конца сбросить шлейф дум, Антон чувствует, как его сбивают с ног. Едва устояв на своих двоих, он видит, что вокруг него радостно прыгает огромный серый пёс. Тычется мордой в лицо и безостановочно вылизывает. Как только парень узнаёт четвероногого друга, возникший изначально страх отступает, сменяется осознанием и окрыляющим волнением. «Питер!» – художник треплет пса по голове, которая постоянно скачет вместе со всем телом животного. Зверь бросает попытки перепрыгнуть человека и начинает просто наматывать вокруг него круги. А тот слишком поздно замечает, что поводок обмотал и связал голени, да так, что шагу не сделать.       «Если здесь Питер, то где-то рядом должен быть Рома!» – заозиравшись по сторонам, Антон находит Пятифана идущего вальяжной походкой, прогулочным, мать его, шагом, и задорно улыбающегося в паре метров от них. В груди, под диафрагмой, как будто надулся воздушный шарик, настолько стало легко и спокойно от одного только вида друга. — Глянь, как он радуется, – он кивает на своего питомца и говорит с такой лёгкостью, словно не прошло той мучительной вечности с их последней встречи. Словно виделись вчера или пару часов назад. Неужели только Антон ощущал эту пытку временем? — Скучал по тебе. — А ты? – Рома выгибает бровь, мол, что я? — Вот только не надо врать. Всё ты понял.       Юноша отворачивается, понимая, что игра в дурачка закончилась. Он осматривает улицу, проходящих мимо людей, идущих со своих работ, и мельком бросает взгляд на Петрова, что неотрывно смотрит. Рома поджимает губы и как-то совсем по-детски краснеет, как пристыженный мальчишка. Он чешет затылок, дует щёки и выдыхая, говорит совсем тихое и робкое: — Скучал. — Придурок, – Антон делает шаг, насколько это возможно с запутанными ногами, и обнимает Пятифанова. Он чувствует прохладный материал куртки, теплую кожу и приятный аромат чужого парфюма, — я тоже скучал.       Говорить это в плечо друга не так смущающе, как глядя в глаза. Антон впервые за долгое время вздыхает с облегчением, когда на спину ответно ложатся Ромкины руки. Художник стоял бы так вечность, наплевав и на холодный ветер, и на просьбу мамы, и на косые взгляды. Но прерывает их даже не это, а ощущение неустойчивости в ногах. Тянет завалиться вперёд, но попытавшись отойти от Ромы, Антон падает назад, утягивая за собой и друга. — Ой, сорян, – вовремя выставив руки по обе стороны от головы Петрова, Рома нависает сверху и замирает с каким-то неподдельным изумлением в глазах. Антон болезненно шипит от удара затылком об асфальт, что был смягчён благодаря шапке, и приподнимается на локтях. Когда взгляд встречается с карими омутами, внутри что-то переворачивается и щёлкает. Брови выгибаются в удивлении, когда мозг замечает едва заметные различия. Они настолько незначительны, что даже не понятно, что конкретно изменилось. То ли улыбка стала шире, то ли лицо светлее, то ли взгляд теплей. Прерывает идиллию Питер, что лезет облизываться сначала с Антоном, а потом и со своим хозяином, — Твою мать, Питер!       Найдя их ноги обмотанными поводком, Антон не сдержался и рассмеялся. Рома, перестав ругать пса, рассмеялся следом. При первой попытке встать они с грохотом падают обратно, и начинают смеяться ещё громче. Вторая попытка также не увенчалась успехом. Боже. Это какой-то сюр. — Падла, харэ скакать, дай отцепить тебя, – Рома устало оседает на колени друга, пытаясь угомонить пса, чтобы отпустить того с поводка и спокойно выпутаться. Но тщетно. Антон садится следом, смотря нечитаемым взглядом на происходящую ситуацию и думается ему, что сейчас самый подходящий момент, чтобы спороть какую-нибудь чушь для полноты картины. — Ром, – Пятифанов вопросительно мычит, попутно отстёгивая пса, что моментально уносится, увидав стаю голубей, которых можно распугать. Но, так и не услышав продолжения, парень переводит взгляд на художника. Тот в свою очередь, в который раз разглядывает чужое лицо. Кажется видит уже раз тысячный, а насмотреться не может. И пухлые губы кажутся ему совершенно новыми, и густые брови, и прямой нос, и вытянутые щёки, и карие омуты. Новыми, неизученными и вместе с тем родными. — Я люблю тебя.       Вот да, чего-то именно такого и не хватало. Рома пару раз моргает, а после разражается заливистым смехом. Теперь точно, самый настоящий сюр. — Это конечно прекрасно, – сквозь хохот и хрип произносит парень, и Антон почти оскорбляется, когда видит выступившие от веселья слёзы. — Но давай сначала выпутаемся.       Развязав свои ноги и встав, Пятифан помогает освободиться другу и, чтобы помочь подняться, протягивает руку, за которую Антон с радостью хватается. Когда под подошвой наконец-то оказывается асфальт, а тело вспоминает, что человеку вообще-то свойственно прямохождение, чужое лицо оказывается слишком близко, и уха неожиданно касается тёплый шёпот: — Я тебя тоже.

***

      Проворачивая ключ в замочной скважине, Антон надеется как можно скорее поесть, принять душ и встретиться головой с подушкой. — Я дома.       Однако в прихожей его не встречают. И в ответ он слышит лишь тишину. Разувшись и убрав куртку в шкаф, Петров проходит дальше по коридору, заглядывая в комнаты и проверяя, все ли дома и почему никто не отзывается. Прислушавшись, Антон различает тихий бубнёж телевизора.       В гостиной было темно и тихо. Мрак нарушался мелькающими картинками на ТВ, а сквозь шепот телеведущего слышалось спокойное дыхание и посапывание. Лежащий около дивана Питер, поднял голову, замечая пришедшего. Художник гладит собаку по голове, всматривается в уставшие карие глаза животного и поднимает взгляд на спящего хозяина зверюги. — Ты бы так не спал. А то Рома спросонья не заметит и наступит на тебя, – шепчет Антон, теребя у пса за ушами. Тот, будто понимая человека, неохотно поднимается с нагретого места и уходит в коридор, цокая по линолеуму неподстриженными когтями.       Следующую от сновидений отвлекли кошку, что подняла мордочку с удивлённым мурлыканьем. Сразу опознав человека как своего хозяина, она, ни то сонливо, ни то блаженно, сощурила зелёные глаза, зашевелила усами и ткнулась холодным мокрым носом в ладонь. — Освободишь мне его? – кивнув на спящего, Петров почесал Москве шейку, а услышав довольное мурчание, поднял питомца с живота Ромы и опустил на пол. Животное потёрлось боком об ногу, огляделось в поисках приятеля и, услышав хруст корма, засеменило на кухню.       Рома, незаметивший пропажи двух своих сторожей, продолжал спать, сжимая в одной руке пульт от телевизора. Аккуратно вытащив вещицу из чужой хватки, Антон отложил пульт на недалеко стоящий столик, а сам сел рядом на корточки. Умиротворение на чужом лице казалось хрупким, но очень важным. Оно дарило ответное спокойствие и его не хотелось прерывать. Но стоило только подумать о том, как следующим утром будет ворчать Рома, как все сомнения были отброшены прочь. Зарывшись пальцами в чужие волосы, Антон проговорил: — Ром, вставай. Спать на диване не лучшая идея, – когда тот даже бровью не повёл, художник позвал громче: — Рома.       Нахмурившись и что-то пробормотав, парень перевернулся на бок и приоткрыл один глаз. Увидев перед собой Антона, он улыбнулся, снова лёг на спину и, глубоко вздохнув, спросил: — Сколько времени?       Петров бросив взгляд через плечо, на экран телевизора приметил в углу цифры. — Одиннадцать доходит.       На это Ромка многозначительно вздыхает: — Пиздец.       Антон, поцеловав парня в уголок губ, спросил, поужинал ли тот, и, получив утвердительный ответ, оповестил, что собирается сделать то же самое. Пятифанов смутно слышит сквозь неотступивший до конца сон, как Антон уходит на кухню, как проверяет, накормлены ли животные, как гудит микроволновка, как шумит вода в ванной, как скребётся кошка в горшке и как где-то рядом стучат о пол когти пса.       Живут они их неразлучным квартетом в съёмной квартире, в которую Рома переехал, как только расстался с Полиной. Пока что всё хорошо, стены не разваливаются и жильцы на них не жалуются, но парни уже присмотрели себе квартиру в одной из новостроек и потихоньку копят деньги.       Единственные проблемы, которые у них возникали, это переезд из семьи Петровых.       Трудно было объяснить семье, куда собирается переезжать Антон и зачем ему нужна с собой кошка. Художник наплёл что-то, про работу, про съёмное жильё поближе, про сепарацию и ответственность, но кажется, говорил это так сумбурно, что ему никто не поверил. Мама в тот вечер смерила его недоверчивым взглядом и промолчала весь оставшийся день, заговорив с сыном только утром за завтраком. Кажется, ночью они с папой всё обговорили, хотя Борис изначально молчаливо поддержал идею сына. В тот день его лицо излучало тихое согласие. В его задумчивом взгляде, ровных бровях и приподнятых уголках губ было что-то такое, говорящее, что отец будет на стороне Антона. А насчёт Москвы Карина не высказала никакого сопротивления, и в этом глава семейства с ней согласился. Всё равно о кошке заботился только Антон. Кормил её он, убирал за ней он, выгуливал – тоже он. Возражений не было. Даже Оля подошла к решению вопроса со всей ответственностью и призналась, что не смогла бы следить за питомцем. Но обещалась навещать и брата, и Москву. — Ром, ты идёшь? — Иду иду, – с трудом поднявшись с проминающегося дивана, парень выключил телевизор и направился в спальню.       Удивительное дело, прийти спать и обнаружить, что место на кровати оказывается занято животными. На его подушке колачиком свернулась кошка, а всю оставшуюся часть занял пёс. — Хорошо устроились. А мне где лечь? – Рома сонно хмурит брови, желая скорее улечься на удобную кровать, на своё законное место, под бок к своему парню и продолжить просмотр сновидений. — Освобождайте жилплощадь, обнаглевшие морды.       Антон тихо смеётся, откидывая голову на подушку, и перекладывает Москву под другой бок, освобождая место рядом с собой. Пятифан выжидающе смотрит на своего питомца и тот, не поднимая головы со сложенных лап, обращает на человека грустный взгляд, будто только сейчас замечая его присутствие. Ничего говорить не приходится. Пёс радостно поднимает морду и уступает место хозяину, будто до этого сторожил его, чтоб никто другой не занял. Когда голова наконец-то соприкасается с холодной подушкой, парень прикрывает глаза от блаженства, пододвигаясь ближе к Антону. Питер возвращается на кровать, укладываясь в ноги, и Москва спешит присоединиться и лечь рядом с другом. Когда все наконец-то улеглись и наступила тишина, Антон весело вздыхает: — Кровать надо будет купить побольше, – и в ответ слышит тёплую усмешку: — Определённо.