Электричество в кончиках пальцев

Свитер «в звездочку» сидел хорошо. Леопольдина повела плечами перед зеркалом, кокетничая со своим отражением. В темных глазах горел недобрый огонек. Всё хорошо: в доме Линаресов — очередной акт их трагикомедии, будет на что посмотреть и что послушать. Ведь иногда для Леопольдины это радиоспектакль за закрытой дверью, но ничего. Она прекрасно знает лица и костюмы всех исполнителей. Всё не очень хорошо: Дульсина, то есть сеньорита, то есть сеньора Дульсина в тюрьме, и кто знает, сколько ей дадут. И каково ей приходится там… А каково приходится тем, кто пытается сделать ее тюремную жизнь адом? Вот уж вопрос так вопрос. Всё плоховато: это очередной вечер, когда Леопольдине нечего делать дома и, в общем-то, некуда идти. Что ж, она пойдет в то единственное место, которое давно уже стало для нее больше, чем работой. Больше чем домом, хоть первым, хоть вторым, хоть десятым. Стуча каблуками и виляя бедрами, едва ли находя тонкую грань между изяществом и вульгарностью, она подходила по плохо освещенной улице к знакомому особняку. Ловила себя на мысли, что домой она возвращается именно сейчас. Пышные волосы волнами спадали на плечи. Звездочки на свитере казались электрическими искрами. Она прошла по полутемному холлу. Тишина. Ковер заглушал звук шагов. Зачем мешать сеньорите Леонеле, которая, весьма вероятно, захочет сегодня поискать у молодого Рикардо утешения в своем горе. Поднимаясь по лестнице, Леопольдина закатила глаза. Горе! Леонела ищет любой предлог, чтобы проникнуть к сеньору в комнату и, желательно, остаться там до утра. До понедельника. До свадьбы. До следующей жизни. А смерть бабушки… Что ж, тут уже все средства хороши. Пожелаем удачи, конечно, но теперь ей вряд ли светит хоть какое-то внимание сеньора. Леопольдина подумала об этом не без злорадства. Жалко и одновременно смешно смотреть, как близнецы наплевали на сословные предрассудки, на такую чепуху, как честь семьи, и очертя голову кинулись в объятия каких-то немытых самозванок из трущобы. А как занятно, один сюжетный поворот увлекательнее другого. Кстати, о предрассудках. Вернее, о некоторых аристократках. Поднявшись на второй этаж, Леопольдина как бы в задумчивости повернула налево. Сеньорита Кандида наверняка еще не спит. С некоторых пор Леопольдина стала внимательнее вглядываться в осунувшееся лицо сеньориты… О, она слишком хорошо знала это лицо. Помнила нежный румянец на загорелой коже, подсвечивавший ее изнутри. Служанка помнила и свое внезапное открытие. Открытие прошлого лета… Она быстро подметила, что этот румянец вспыхивал именно тогда, когда пересекались взгляды сеньориты Кандиды и адвоката Роблеса. Вернее, сеньорита ловила его взгляд и тут же опускала глаза. Ну надо же, ну кто бы мог подумать. И почему это она краснела, стоило только им взглянуть друг на друга… Как будто непонятно, почему! Леопольдина помнила, как на этом знакомом, таком привычном лице появилась нездоровая бледность, на которой резче, как-то неровно, выступил такой гармоничный прежде легкий загар. Под глазами легли тени от бессонных ночей. Адвокат уже не имел к ним отношения, к этим ночам. Как, собственно, и раньше — ведь сеньорита всегда ночевала дома. Вот был бы скандал, если бы она хоть раз не явилась, ух! Леопольдина на миг зажмурилась. А нет, некоторое отношение он сюда имел. Косвенное, так сказать. Леопольдина неодобрительно, злобно усмехнулась одним углом рта. Помнила она и недавнее, самое жуткое: остановившийся, ничего не выражающий взгляд когда-то красивых глаз сеньориты. Покрасневшие, опухшие от слёз веки. Бледные и сухие, словно обветренные губы. Самое ли жуткое? Для Леопольдины — нет. Скорее, неожиданное, захватывающее, сулящее новый крутой поворот. — Я только пришла, у меня сегодня выходной, — произнеся это, Леопольдина положила руку себе на поясницу, прогнулась, чтобы обозначились бедра. Почему-то хотелось, чтобы сеньорита видела ее гибкость и грацию. Видела ее сейчас. Она под непонятным предлогом зашла в комнату сеньориты, которая и правда еще не спала, читала перед сном. Или, уж если быть честной с самой собой, совсем без предлога. Без явного предлога. Леопольдина сделала несколько шагов, обогнула кровать. Вдруг осознала, что жадно и уже не впервые высматривает очертания тела сеньориты под плотной тканью ночной рубашки. Тщетно. Она внезапно представила кружевное, непременно кружевное, допустим, белое или кремовое, нижнее белье, обязательно дорогое, другого они не носят, и просвечивающую сквозь него кожу. Загорелую, но не везде. Она никогда ничего такого не видела, старшая из сеньорит всегда застегивала одежду на все пуговицы, плотно запахивала пеньюар и никогда не одевалась в присутствии служанки. И тем более не раздевалась. Максимум — снимала пеньюар и сразу ложилась, в последнее время отказываясь от успокоительного. Разумно. Ведь было и такое, что это самое успокоительное из рук Леопольдины сослужило сеньорите ох и недобрую службу… Вот и несколько дней назад сеньорита так проворно забралась под одеяло, что Леопольдина опять ничего, ровно ничего не успела рассмотреть. Запомнился контраст между талией и изгибом бедер, отчего талия казалась еще тоньше. Вообще сеньорита так стыдлива. Даже сейчас она как бы в задумчивости положила маленькую изящную руку чуть выше выреза ночной рубашки, словно пытаясь закрыться от чьих-то ненасытных взоров. — Что делает Леонела? А Рикардо? Леопольдина доложила. У кого горит свет, кто не спит, кто томится, кто что-то замышляет. Кто что делал, делает и, возможно, будет делать. И могла бы доложить о том, каковы будут последствия. Не мне вам рассказывать о последствиях, сеньорита Кандида! Заканчивая свой «отчет», Леопольдина выгнула спину, как кошка, и повернулась к сеньорите вполоборота. Хм, она бы с удовольствием помогла сеньорите раздеться. То есть, конечно, одеться. Например, застегнуть молнию на платье. И застегивая, невзначай коснулась бы кончиками пальцев узкой голой спины под платьем. Потеряла бы голову — и, продолжая стоять за спиной сеньориты, обхватила бы руками тонкую талию. И как ей удаётся сохранять фигуру? Но вообще сеньорита Кандида не из тех, кто заедает стресс. Впрочем, талия и у Леопольдины ничуть не хуже. …Лишилась бы рассудка и просто сдвинула руки чуть выше. Коснулась бы груди, которую безжалостно скрывают складки чересчур свободных платьев. Почувствовала ее в своих руках. Но даже окончательно потеряв ум (и стыд) нельзя представить эту грудь обнаженной, а уж тем более ласкать ее, даже в мыслях. В мечте. А ведь есть и тот, кто видел всё. Тот, кто занимался с сеньоритой Кандидой… известно чем, а вот что именно было позволено адвокату? Очень, ну очень любопытно, что и как он делал. Где были его руки и его губы? Его пальцы и его язык? О, Леопольдина охотно спросила бы сеньориту об этом. Спросила бы так, чтобы правда совпала с действием. И чтобы единственно возможным ответом было «да». Ответ «еще», пожалуй, допускался бы. — Мне очень надо поговорить с братом, — сказала сеньорита Кандида. Служанка краем глаза взглянула на сеньориту, стоя к ней вполоборота. Как напряжены эти хрупкие плечи. Леопольдина вспомнила, как они вздрагивали, словно от удара, хотя никто к сеньорите не прикасался, лишь звучали слова. Ее, Леопольдины, слова. О том, что звонила сеньора Дульсина, и ах, так трудно привыкнуть, но тем не менее, звонила сеньора Роблес. Да! Вот эти беззащитные плечи вздрагивают, как от электрического разряда. А это, должно быть, больно: бить словами, как током — на расстоянии. Недурно. И следов не остается. И еще было очень похоже на действие электрического разряда, когда сеньорита Кандида, недавно из больницы, потерявшая ребенка, раздавленная своим горем, резко села на постели, сразу забыв о слабости, натянувшись, как струна… Так и было, стоило лишь Леопольдине заметить, что адвокат вернулся из Парижа. Да, служанка умела словами причинять боль. Леопольдина вообразила, что электричество, источник этой мучительной боли, заключается у нее в пальцах. Но сейчас ей хотелось, чтобы это были не жестокие удары, а приятное тепло. Легкое покалывание. Неужели сеньорите холодно? Под таким теплым одеялом? Леопольдина может согреть сеньориту. Самыми кончиками пальцев проведя по тонким рукам, коснувшись хрупких плеч и нежной шеи. Дотронувшись до всего того, что скрыто, скрыто, скрыто под одеждой. Материализовав, сделав реальным. Зачем ей вообще эти вечно закрытые платья и блузки, зачем юбки всегда непременно ниже колена? А зачем нежная кожа, не смуглая, но загорелая, зачем изящные, женственные линии тела и кукольное личико? И зачем Леопольдине эти странные мысли и непрошеные желания? Можно наслаждаться, лишь разглядывая, но этого мало, это не утоляет непонятной жажды. В теле — электричество, жар, почти пожар, выпустить бы его на волю прямо через кончики пальцев, передать этой миниатюрной молодой женщине, которая будто и правда мерзнет под толстым одеялом, которая в последнее время ещё больше похудела, стала полупрозрачной… Она и так всегда терялась на фоне сестры, а уж теперь… Но где та сестра? Леопольдина вдруг представила, что, наоборот, сеньорита сама изящной ручкой касается её плеча или приобнимает за талию. Чисто случайно, во время разговора, ничего, в общем, не значащего — такого, как сейчас. Нет, это уж совсем трудно представить. Легче, конечно, было бы самой утолить свою жажду, подойти, прикоснуться, но невозможно предугадать реакцию сеньориты. Похоже на неизвестный шипучий напиток в хрустальном бокале: выпить его побуждает жажда, но окажется ли напиток игристым вином или смертельным ядом? Испугается ли она, оттолкнет служанку, отбежит? Вскрикнет: «Леопольдина, вы с ума сошли? Не трогайте меня!» Из нас двоих, сеньорита, с ума умеете сходить только вы… А мой рассудок ясен. И в пальцах — электрический ток. А может быть, она поддастся? Без слов, сначала покорно, будто во сне или под гипнозом, а потом даже страстно, сжигая свою боль и свое одиночество в этом новом огне… Сеньорита, вас же, вроде, лечили сном в той клинике, а вот снились ли вам сны? И если снились, то не было ли, случайно, в тех снах язвительных темноглазых брюнеток с чувственными губами? Вряд ли, вряд ли. Леопольдина поняла, что за несколько секунд её фантазия совершила головокружительный полет в неведомую параллельную реальность, а тело успело отреагировать довольно сильным возбуждением. Усилием воли она скрыла его. Овладела собой, как всегда. Единственный человек в этом доме, который еще способен владеть собой. Не без изящества поправила волосы, заставив себя сосредоточить взгляд на книге, которую держала сеньорита. В тонких руках книга казалась ещё более массивной. Только голос выдал состояние Леопольдины. — В чем же дело? — получилось хрипловато и страстно, она сказала это, повернувшись, наконец, к сеньорите лицом и в упор глядя на нее. — Через минуту я поговорю с ним, — задумчиво ответила сеньорита Кандида, ничего, похоже, не заметив. Леопольдина с ужимкой изогнулась, обходя высокий столбик кровати. Она еще позволила себе грациозно потянуться всем телом, хотя бы так заземляясь, отпуская те электрические разряды, что переполняли её. Слова были сейчас пустым звуком. Служанка хотела поймать взгляд аквамариновых глаз сеньориты, но вместо этого смотрела на её губы.