Последствия

      Шота собирается убить своих учеников, когда найдет их. У него болит голова от недосыпа, и спортивный фестиваль уже порядком надоел, хотя первое мероприятие только что закончилось. Конечно, было интересно, но теперь, когда для кавалерийского сражения нужно выбирать команды, Мидория и Тодороки, занявшие первое и второе места соответственно, исчезли. Это, несомненно, выводит из себя. Шота, как их классный руководитель, обязан их найти. Он понятия не имеет, как им удалось испариться за каких-то десять минут. Бродя по коридорам, он высматривает открытые двери и прислушивается к голосам. В основном тихо. И вдруг он слышит нечто такое, от чего замирает на месте.       Шота не разбирает слов, но улавливает отчетливый крик, доносящийся откуда-то рядом. Мужской туалет, — подсказывает внутренний голос. Шота бросается к двери, распахивает её и влетает внутрь.       Запах обрушивается на него первым — ещё до того, как из глубины доносятся сдавленные крики, и уж тем более до того, как он видит лужу крови, расползающуюся по трещинам в плитке. В комнате стоит отвратительный, резкий запах свежей крови — медный, соленый и насыщенный. Шота ощущал его и раньше, но никогда — исходящим от одного человека. От живого человека. Сердце подскакивает к горлу, когда он смутно осознаёт, что видит две пары ног в последней кабинке, прямо в этой луже. Дверь взломана. Он оказывается внутри кабинки быстрее, чем успевает осознать происходящее. И, возможно, поэтому даже после двенадцати лет геройской работы его парализует.       Первое, что он замечает, — Тодороки, стоящий на коленях в крови. Темная жидкость стекает по сине-белой ткани его спортивной формы. Он издает тихие всхлипы, глаза распахнуты. Руки сжаты на руке. Руке Мидории. На предплечье мальчика зияет глубокая вертикальная рана.       Взгляд Шоты перескакивает с Тодороки на Мидорию, на безжизненное тело, прислоненное к стене. Глаза открыты, но тусклые, недвижимые. Рот слегка приоткрыт, и кажется, что он чуть-чуть улыбается. На другой руке, той, которую Тодороки не сжимает, похожая рана — темная, глубокая, настолько, что Шота видит мышцы. Из неё не идет кровь. Мидория такой бледный, что больше не кровоточит. Шота ненавидит себя за то, что понимает, что это значит.       — Нет, нет, нет, — шепчет Тодороки дрожащим голосом. По руке Мидории, которую он сжимает, поднимается лед, замораживая кровь в открытой ране. Шота видит пальцы Тодороки, прижатые к ране, перепачканные скользкой, сворачивающейся кровью. Тодороки снова кричит — голос хриплый, дрожащий. Шота понимает, что ученик даже не замечает его присутствия. Именно это выводит Шоту из оцепенения. Он шагает вперёд и кладет руку на плечо мальчика.       — Тодороки, — говорит он, стараясь говорить спокойно и тихо, но голос все равно срывается. — Тодороки, тебе нужно дышать.       Тодороки поворачивается к нему. Глаза распахнуты до предела, зрачки — крошечные булавочные точки. Он судорожно вдыхает, качая головой. Шота видит, как он крепче сжимает безжизненную руку Мидории, видит, как пальцы вдавливаются в бледную кожу. Кровь, в которой сейчас сидит Шота, уже холодная, полужидкая желеобразная масса. Шоту вот-вот вывернет.       — С-сенсей… — выдыхает Тодороки. — Мидория… он…       Тодороки поворачивает голову, смотрит на лицо Мидории. Его собственная кожа побледнела, почти сравнявшись с оттенком кожи друга. И он снова кричит — вопль, пронзающий уши Шоты. Шота лезет в задний карман, дрожащими руками достает телефон и набирает номер Хизаши. Это единственный человек, которому он может позвонить сейчас.       Звонок прерывается щелчком. Шота смутно помнит, что его отправили искать детей для второго этапа фестиваля. Сейчас это кажется глупым. Он протягивает свободную руку, чтобы нащупать пульс на шее Мидории, но понимает — ничего не найдет, даже не касаясь кожи. Она не ледяная, но прохладная. Слишком прохладная. Пульса нет. Шота не удивлен. Если бы сердце еще билось, судя по луже крови, нечем было бы качать.       — Шота? — голос Хизаши полон тревоги. Шота только сейчас замечает, что Тодороки не только всхлипывает и шепчет «нет», но и сам он дышит тяжело и сбивчиво. Он заставляет себя выровнять дыхание.       — Хизаши, — шепчет он, слова выходят сдавленными губами. — Я нашел их. Мидория… он…       Слова застревают в горле, но он заставляет себя произнести:       — Он мертв.       — Что?! — голос Хизаши ошеломленный, слишком громкий и резкий для Шоты. Он морщится, убирает руку с шеи Мидории и перекладывает её на Тодороки, чтобы проверить пульс живого ученика, хотя тот двигается и плачет. Слезы текут по лицу и капают в густеющую кровь. Прозрачные капли оставляют в темной, непрозрачной жиже маленькие кратеры. Шота не может оторвать от них взгляд. Пульс Тодороки — твердый, быстрый и теплый под кожей. Шота думает, что это единственное, что удерживает его сейчас от безумия.       — Он покончил с собой, Хизаши, — шепчет Шота и крепко зажмуривается. — Он перерезал себе вены. Уже… слишком поздно. Уже слишком поздно.       Он качает головой, делает прерывистый вдох.       — Как я мог этого не заметить? Как до этого дошло, а я… я даже не увидел? — он задыхается, заставляя себя открыть глаза, заставляя себя смотреть на Мидорию. На его зеленые глаза — полуприкрытые, неподвижные. Слишком неподвижные для живого лица.       — Шота, — голос Хизаши твердый и уверенный. — Я уже в пути. Немури тоже. Цементос звонит Исцеляющей Девочке. — На том конце провода слышен шорох. — Оставайся на линии. Продолжай говорить.       Именно так нас учили, когда гражданские звонят в экстренные службы, — смутно вспоминает Шота. Он не гражданский, не жертва, но признаёт, что это правильный совет. Он никогда раньше не терял ученика. Он не может оторвать глаз от лица Мидории — когда-то загорелого, розового и румяного. Сейчас оно бледное, только пятно крови под подбородком, красное по краям, становится ржаво-коричневым. Шота понимает Тодороки. Понимает, почему мальчик дрожит и плачет, вцепившись в безжизненную руку.       — Тодороки, — заставляет себя произнести Шота, перемещая руку с пульса на плечо. Тодороки не столько прижимается, сколько падает на него, тело сотрясает крупная дрожь.       — Мидория… он… — Тодороки задыхается от слов. — Он… он сказал мне, что всё будет хорошо, — шепчет он. — Он… он вернется?       Закончив вопросом, он поднимает на Шоту полные слез глаза. Взгляд, в котором уже читается ответ. Который они оба знают.       — Он не вернется, Тодороки, — шепчет Шота дрожащим, надломленным голосом. — Он ушел.