love in flowers

Сынмин сидит в зале, неотрывно смотря на выступление Хёнджина. Он пластичный, пропускает музыку через себя, следуя идеально отточенным движениям, чувствует. А самое главное — он чертовски красив. Сынмин тут же подрывается с места, пытаясь аккуратно пройти рядом с мемберами, быстро следуя к туалету и теряясь в приступе кашля. Он еле успевает забежать в одну из кабинок, когда его накрывает новый сильнейший кашель, и парень начинает активно плеваться кровью. Спустя по ощущениям вечность, он выплёвывает в унитаз лепестки прекрасной белой фрезии — любимого цветка Хван Хёнджина. Да, Сынмин безнадёжно влюблён, поэтому уже дня три плюётся противными цветами, обжигающими горло своими размерами, и ждёт скорейшей смерти от ханахаки. Чёртова болезнь, что даже лечению не поддаётся. Сынмин уверен, что не поддаётся. Хван Хёнджин красив, элегантен, всегда следит за модой, слишком хорош в танцах и рисовании и чертовски популярен. В него невозможно не влюбиться. Даже мемберы группы признают себе, что, бывает, сильно уступают парню в навыках. А Сынмин уступает ему во всём, особенно в своей любви. Самобичевание — это вроде и не выход, но, когда Сынмин даже просто делит один воздух на двоих с Хваном, ему уже хочется признать, что его существование бессмысленно, и быстро отступить, не говоря уже о признании в любви. Видимо, жизнь тоже считает его существование бессмысленным, раз поселила ему в лёгкие прекрасные бутоны фрезии и, видимо, поливает их стабильно два раза в день. Иначе объяснить такой стремительный рост цветов просто не получается. И вот сейчас, сидя на полу общественного туалета во время сольного выступления Хёнджина, Сынмин тихо глотает слёзы вместе с кровью. Лёгкие хочется вырвать из-за неприятного жжения, а мозг отключить, потому что осознавать скорую смерть морально и физически тягостно. Да и в голову лезут неприятные мысли о собственной ненависти к себе и подкрепляются фразой: «Ты Хёнджину не пара». И ведь Сынмин согласен, поэтому его встречает новый приступ кашля вместе с порцией слёз, а также чувством, что лезет целый бутон. В мыслях теперь отвратительно пульсирует: «Вот, похоже, сейчас я и умру». Парень, задыхаясь, пытается выплюнуть из себя этот красивый кровавый бутон. Тем временем в гримёрку после выступления заходит Хёнджин. Получив огромную похвалу со стороны парней он, наконец, замечает отсутствие одного человека и заинтересованно спрашивает: – А где Сынмин? — в голосе слышна нотка волнения, и он поочерёдно оглядывает лицо каждого, кто находится в комнате. — Он вроде как в туалет ушёл, — подаёт голос Минхо, не отрываясь от телефона. Хёнджин в это время нервно сглатывает. Он давно заметил, что с младшим что-то не так, но спрашивать никак не решается. — О, ну вот, вспомнишь солнышко — вот и лучик, — усмехается Чанбин с другого конца комнаты, а в дверях появляется Сынмин. Весь бледный, в помятой рубашке, глаза чуть красные, как будто плакал. Его слегка потряхивает. Но это, похоже, замечает только Хёнджин и ещё более нервно закусывает губу. А у Сынмина тем временем в голове проносится: «Жаль, что не умер». И тот, стараясь не замечать на себе пристальный и обеспокоенный взгляд Хвана, быстро тараторит что-то про то, что старший, как обычно, был безупречен, и плетётся к креслу в углу, вжимаясь в него почти полностью. А Хёнджин решает промолчать.  

————

Сынмин выходит на улицу из общежития и глубоко вдыхает. Прошло уже два дня, и он всем телом чувствовал, как цветок внутри заметно пророс. На тренировках парень всё чаще начинает задыхаться. Он выглядит абсолютно болезненно, и мемберы активно начинают интересоваться, всё ли с ним в порядке и не нужно ли к врачу. Он всё чаще прячется в туалете, чтобы выкашлять бутон. Уже, чёрт возьми, целый бутон. Внутри помещения сейчас у мемберов киновечер. Сынмин сумел незаметно улизнуть на улицу, потому что фильм ему откровенно неинтересен, и всё больше он пропадает в своих же мыслях. Ему просто необходим свежий воздух. Он своей душой и мозгами понимает, что нужно рассказать мемберам про свою болезнь, что он просто без понятия, как сообщить это фанатам и семье, а главное, как его душит тот факт, что у него скоро день рождения. Умереть перед днём рождения — просто чудно. За всеми этими мыслями Ким не замечает, как его начинает трясти. Он думает, что от вечернего мороза, но потом чувствует пару мокрых дорожек на щеках и понимает: его трясёт вовсе не от холода. Он закрывает рот рукой, потому что чувствует подступающий кашель, а другой рукой вытирает слёзы. Он ощущает себя сейчас старым псом, что уходит из дома, чтобы умереть в одиночестве. «В одиночестве» больно бьётся в голове, вызывая ком в горле. И Сынмин только чувствует, как ему хочется блевать, но это чувство перебивает ощущение чужих рук на собственной талии и головы на плече. Он сглатывает кровь и чувствует, как в груди бешено бьётся сердце, а в лёгких невероятно жжёт. — Мин, ты снова убегаешь. Что с тобой такое? — звучит как-то совсем разбито около уха чужой голос. Сынмин сглатывает ком в горле и старается игнорировать жгучую боль внутри, причём не только физическую. Когда Хван обнимает так мягко и нежно, младшему хочется верить, что шансы на взаимность и жизнь у него ещё есть. Он слабо прикрывает глаза. — Прости... Стало душно, — ложь сквозит через дрожащий голос, и чужие руки обнимают крепче. Фрезия больно царапает изнутри, и Сынмин сильно закусывает губу — побочные эффекты невзаимной любви. — Слушай, Мин, если я или ребята тебе противны... — дальше Сынмин уже не слушает. Он запрокидывает голову вверх и сильно закусывает губу, пытаясь подавить не то предательски льющиеся слёзы, не то новый приступ кашля. Второе у него получается куда хуже, поэтому он слегка отталкивает Хвана и начинает неистово кашлять. Всё в голове смешивается и словно уходит большим комом в горло. Прямо туда, где сейчас глотку парню режет целый большой цветок. Ким понимает, что все планы уже, похоже, не завершить, ведь у него остался от силы один несчастный день на жизнь. Он падает на колени, начиная плеваться лепестками, пока острые шипы вырезают в горле свои узоры. Хван на это всё смотрит шокировано и до жути испуганно. Он тут же подлетает к парню, кружась вокруг, как птица над гнездом, и пытаясь понять, что лучше сделать. А Сынмин, выплёвывая треклятый бутон, думает: «Будь что будет, я всё равно умру» и решает признаться Хёнджину. — Хён, слушай, — хрипит, еле выдавливая из себя, Сынмин, и Хёнджин тотчас же замирает. — Я люблю тебя и прекрасно понимаю, что совершенно не подхожу тебе. Ты весь такой прекрасный, идеальный, а я жалкий парень, внутри которого растут твои любимые цветы. Слушай, прости, но я, похоже, скоро умру, поэтому отвергни... — Хёнджин смотрит пристально, пытаясь переварить всё сказанное, и в один миг оказывается рядом с парнем, тут же прерывая его пламенную речь и мягко прикасаясь к губам напротив. Сынмин, не веря, смотрит расплывшимся из-за слёз взглядом на парня и чувствует, как начинают вять цветы внутри него. — Нет, Хёнджин... Не делай так из-за жалости, прошу, — Сынмин впервые вдыхает полной грудью без жгучей боли и пока не понимает: ему хочется рыдать от радости или от боли, но уже в сердце. — Ким Сынмин, ты самый чудесный, милый и ещё сотню прилагательных парень в моей жизни. Я невероятно сильно тебя люблю и, если нужно, каждый день готов напоминать тебе об этом, только, пожалуйста... — Хван вздыхает, глотая вместе с воздухом слова, и всё же осмеливается произнести, но намного тише. — Только прошу, не умирай. Я не смогу без тебя. Сынмин гулко сглатывает и изучает глазами лицо напротив, думая, что вот-вот найдёт намёк на жалость и отвращение. Но в глазах плещется только вселенская нежность и... любовь? Парень не верит. Он двигается, и завядшие внутри цветы дают о себе знать. Он тут же морщится и чувствует тёплое прикосновение к своей руке. — Пойдём к ребятам, пожалуйста. Тебе нужен отдых, — Хёнджин закусывает губу, думая, что ещё сказать, и лишь стирает кровь, скопившуюся в уголках губ. Сынмин на это отрицательно мотает головой. Видно, что боится, но тут же чувствует, как конечности слабеют, а в глазах темнеет, и он отключается.

————

Сынмин разлепляет глаза и первым делом видит белый потолок. У него начинают болеть глаза от столь яркого света, а после и голова затрещала от долгого сна. Осознание, что парень сейчас лежит на больничной койке, приходит довольно быстро. Он медленно приподнимается на локтях и чувствует тяжесть на своей коленке, а ещё удивительную лёгкость в грудной клетке. Ким вдыхает, наконец, полной грудью. Он почти готов разрыдаться. Парень опускает голову вниз и понимает, что за тяжесть чувствовал, видя мирно спящего на своей коленке Хёнджина. Сынмин слабо улыбается и в следующую секунду видит, как открывается дверь в палату. Внутрь заходит Джисон, и когда он замечает сидящего Кима, замирает на месте на пару секунд, а после подлетает к парню, крепко обнимая, утыкаясь ему в плечо и начиная рыдать. — Я тебя ненавижу, Ким Сынмин! — слышится приглушённый жалобный голос. — Ты нас всех так чертовски перепугал, когда Хёнджин влетел в общагу с тобой на руках и сказал срочно вызвать скорую. Почему ты не сказал нам?! А если бы ты умер, придурок! — всхлип за всхлипом слышится после пламенной речи, и Сынмин лишь крепче обнимает Хана. Тот отстраняется, смотрит в лицо напротив, словно высматривая явные повреждения, и хватает за щёки Сынмина. — Ты как? — своими большими жалобными и красными то ли от слёз, то ли от недосыпа глазами смотрит по ощущениям в самую душу. Ким на это хихикает. — Я в порядке, чувствую себя лучше. Сколько я был в отключке? — парень улыбается максимально широко, но даже так видит новую волну слёз Джисона. — Два дня, — неожиданно вклинивается в диалог хриплый после сна голос Хёнджина. Тот выглядит помятым и уставшим, но огонёк в глазах загорается вновь, стоит ему посмотреть на Сынмина. — Тебе вырезали эти... цветы. Я очень боялся, что ты можешь... — словно боясь произнести, Хёнджин заламывает пальцы рук и глотает ком в горле, — не проснуться. — Он шикал на всех, словно сторожевой пёс, когда мы пытались к тебе подойти, и спал с тобой все эти дни, — поддакивает уже успокоившийся Джисон, на что Хёнджин краснеет. Хан, наконец, отпускает лицо Сынмина. — Я позову остальных парней, подождите. — Хан удаляется в сторону выхода из палаты и тепло, так по-родному улыбается, а после скрывается за дверью. Сынмин неуверенно переводит взгляд на Хвана. — Я правда всех так напугал? — словно и правда ожидая какой-то другой ответ, кроме «да», тихо спрашивает Ким. — Простите. И ты прости. — Да, меня больше всех. — Хёнджин тянется к лицу Сынмина, приставая, и сталкивает их лица лбом ко лбу. — Даже не смей извиняться. И послушай, Мин: я знаю, что уже говорил тебе о том, как люблю тебя, но скажу ещё. Ты самый чертовски очаровательный парень со столь милым щенячьим взглядом и невероятным вокалом, ты мой певец. И я хочу, чтобы ты больше никогда не думал о себе плохо. Хочу, чтобы ты знал, что это я тебя недостоин, а не наоборот. И что я хочу быть рядом, потому что невероятно люблю тебя. Сынмин, ты будешь моим парнем? — последнюю фразу Хёнджин говорит слишком тихо, как будто рассказывая то, чего никто посторонний знать не должен. У Сынмина от всех этих слов слёзы выступают. Он чересчур нежно, как несвойственно ему обычно, касается волос Хвана, слегка их перебирая, и уверенно кивает головой. И Хёнджин трепетно, словно боясь сделать больно, касается губ Кима, целуя так отчаянно и так мягко одновременно. У Сынмина слёзы ручьём льются от осознания, что он не умер, что может нормально дышать и не задыхаться больше от цветов, что завтра обязательно наступит. Даже не просто завтра, а их завтра, вместе с Хёнджином. Ещё больше бьёт осознание, что они с Хваном пара, что тот его любит по-настоящему, не из-за жалости, что тот сейчас нежно слёзы с щёк Кима стирает и целует сам своими идеальными губами. Сынмин в чувствах сознательно сгорает и тонет одновременно. Ему хорошо. Ему и правда хочется жить.