Испитый

Ты — ночная птица.

И я тоже больше люблю ночь.

Ею живу. Тобой.

В темноте затхлого дома давным-давно никто не живет. Он огромен настолько, что в свободное от дел время по нему можно нахаживать кругами, будто ты исследуешь музей: на стенах картины былой эпохи, фрески, на горизонтальных поверхностях понаставлены небольшие полуметровые статуи. Когда идешь по пыльному коридору, ни один луч обжигающего солнца не смеет пробиться в эти хоромы и потревожить их обладателя. Жилище обделено человеческим теплом, уютом и светом, потому что у ее хозяина уже три сотни лет как нет пульса. До неприятного обескураживающая темнота глаз со словно размытым ореолом планеты радужкой. Бледность кожи, вблизи кажущаяся тонкой фарфоровой пленкой. Его губы-бантики, обескровленные и сравнявшиеся с сыплющейся со стен побелкой. Мужчина в своей наготе идет по опустелому за пару веков жилищу, с вызовом смотрит в глаза потрескавшимся пижонам на холстах, мимо проплывающих. Ему в тягость это бренное существование в сгнившем давным-давно теле. Предпочел бы отказаться и наконец-то умереть, нежели жить в собственном ледяном царстве с бременем на остановленном сердце. Ему на оголенные плечи чуть заметно опускаются пыльные хлопья, вокруг витает запах старости и обреченности. Ким Тэхен босиком ступает на деревянные половицы кухни, и те, успевшие за время его долгого умертвляющего сна прогнить, воют и плачут под ногами. Все тело движется с трудом и натугой: он прилагает усилия, чтобы расшевелить закостенелые суставы и поднять изящные руки на уровень груди. Пальцы медленно зашевелились и смяли плотную ткань бархатных штор. Где-то лет сто пятьдесят назад, как раз, когда падал в свой долгий сон, он слышал, как можно привести себя обратно в чувства. Правда, чего ему это будет стоить в убитом временем теле, неизвестно — вампир должен питаться кровью, и лишь тогда он сможет "жить". Тэхен рывком распахивает в сторону полотна, и солнечный свет падает на белую грудь. Глаза сами собой закрываются, а губы распахиваются в задушенном крике. Первое, что он чувствует — боль в глазах. Не видевший света более двухсот лет, привыкнуть к нему сразу невозможно. Едва ли приоткрыв веки, он зрит, как лучи падают на кожу, и та сияет. Это голубо-желтое зарево освещает комнату еще сильнее, чем само солнце. Его грудь блестит, как тысячи мелких стеклянных осколков, живот переливается в этом сиянии, а ключицы обжигающе слепят глазницы. Тэхен отшатывается назад и пытается накрыть лицо ладонями. Не столько болезненно солнце на коже, слабо проходящее сквозь стеклянный проем, болезненен его свет в глазах. Ожоги и зуд, слезающая с обожженных плеч оболочка — ничто ни разу не сравнится с отражением от фарфоровой кожи лучей. Мужчина, пошатываясь на каждом шагу, бредёт в тёмную глубь дома и подходит к внушительному палантину, цвета почти чёрного. Ткань, в которой, спустя годы, едва узнаётся парча, надёжно закрывает собой что-то большое, с проглядывающимся неточным силуэтом резной рамы, уходящей в высоченный потолок. Ткань повесили сюда около трёхсот лет назад, когда в зеркале боялись увидеть вспухшее и вздутое отражение, блестящее размытой чернотой глаз. Так делается, когда в доме появляется покойник. Правда, если честно, когда Тэхен все-таки сдергивает парчу на пол, лишь его отражения в зеркале и нет. Ткань, упавшая с высоты, поднимает в доме очередное облако пыли и в своём естестве оказывается кроваво-красной. Мужчина опирается двумя руками о раму, и та скрипит под ладонями. Он максимально близко к зеркальной глади, почти что носом касается этого ледяного озера, изо всех сил старается вглядеться вглубь, но в отражении виднеется только чернота дома. Тэхен даже не представляет, как со стороны выглядит его охладевшее тело, окруженное пыльными хлопьями. Как у позвонков натянута блестящая белая кожа, что, кажется, может лопнуть от неаккуратного к ней касания. Впрочем, когда он дотрагивается тонкими пальцами уголков своих губ, те кажутся порванными от недавнего крика. Это заживёт быстро, даже если больше двухсот лет во рту не появлялось ни капли человеческой крови. Тэхен осторожно выпрямляется: сейчас двигаться гораздо легче. Он уже свободно ступает чуть шире, чем на полметра и руками двигает в стороны почти без натуги. Только сейчас он чувствует, как болит горло, засохшее вместе с последней испитой каплей. Это больно так, что, будь он человеком, его собственная кровь хлынула бы из глотки щедрой волной. Тэхен доходит до тяжелой дубовой двери и, наваливаясь на неё сверху, протискивается вглубь этой дальней комнаты. На секунду все его нутро замирает, и почти что живое сердце воет в груди, но биться не начинает. Эта комната другая, не похожая на весь остальной дом, пугающий своей атмосферой. В центре стоит большая постель, со сторон завешенная неожиданно лёгкими и светлыми занавесями: они в некоторых местах дырявы, оборваны, пожелтевши — убиты безжалостным течением времени. Тэхен осторожно ступает к ним и рукой в сторону откидывает тюль. Вид открывается на пустые, промятые и сдутые перины. Все лежит в идеальном порядке, как было положено укладывать комнату пару веков тому назад. Малые подушки, почти не сохранившие свой дорогой изумрудный отблеск, прикрывают узорчатый край вышитого золотыми нитями покрывала и огромные кремовые. Мужчина, боясь испортить бессмертие этого места, аккуратно проводит пальцами по черному изголовью кровати, и за ладонью отпечатывается чистая от пыли дорожка. Спальня отвратительно пуста и тиха. Здесь душно и пыльно, как и во всем доме. Хотя, если в простилающихся коридорах и других комнатах грязь лежит на вещах страшной коркой, здесь скопился один только мягкий слой: потому что это единственная во всем доме спальня, дверь в которую последние пятьдесят лет до его ухода в небытие была плотно заперта. Тэхен смотрит на пустующее место и видит перед собой то, чего не должен. Ему искренне хочется опуститься босыми ногами на эти покрывала, изрыть холодными ладонями одеяла и перевернуть подушки, чтобы докопаться до своего теплого человека. Как назло, вся эта спальня была обставлена чужими фотографиями. Два века назад те были совсем простые: черно-белые, контрастные и грубые. Но на каждом снимке, которые были повешены на стены, покоились в хлипких рамах на тумбах, были так отчетливо видны резные губы, острый разрез черных глаз, взъерошенные в беспорядке волосы. С каждого, еще не успевшего разложиться листка, взгляд был прикован к Тэхену. Мужчине до нестерпимого нужно разбить этот порядок, добавить знакомую нотку жизни в этот мертвый дом. Но себе он не позволяет даже пошевелиться в этой комнате, не то что рушить вечность, в которой упокоен его человек. Осторожно толкая тюль обратно, он поспешно покидает комнату и ищет свою, совсем не родную и совсем не любимую. Там все чужое, изнывающее от старости. Поэтому, когда Тэхен со всей нежностью отворяет одну из дверец фамильного шкафа, ее верхняя петля натужно скрипит и с треском падает на пол, оставляя подвешенным гниющий прямоугольник из древесины. До этого мужчине нет дела, он копошится в стопках одежды и скидывает все с полок. Это шерстяные костюмы, атласные рубахи, холщовые брюки. Дорогие бархатные перчатки и крахмальные воротнички. Тэхен с небольшим трудом нагибается, хотя еще немного, и его тело вновь станет гибким и подвижным. Он подбирает с пола какие-то мягкие брюки той эпохи, с высоко посаженной талией и штанинами в пол, натягивает на голую спину измятую льняную рубашку и помутневший шерстяной жилет, пара пуговиц которого рассохлась и отвалилась под натиском рук. Он смотрит на себя сверху-вниз, где-то поправляет части костюма, но в большинстве остается доволен. Это все напоминает о прошлом и бежать от него некуда. Когда его сделали таким, в моде были расшитые узорами сюртуки, короткие панталоны и парики, которые прибавляли к собственному росту с две головы. Когда он потерял любимого человека, сюртуки сменились фраками, панталоны брюками, а парики — цилиндрами. Сейчас же, спустя пятьдесят лет затворничества и еще ста пятидесяти добровольного заключения в собственном сознании, он и представить не мог, как юнцы и дамы выглядят в нынешнем мире. Сменилась ли очередная мода, ходят ли они в обвешанных каркасами юбках и камзолах, как раньше, или же вовсе отказались от ненужных излишеств. Тэхен далеко не глуп, чтобы не понимать, что в любом из предложенных вариантов он будет выглядеть для других дураком, если выйдет в дорогих парадных одеждах. Он возвращается на свою кухню, чтобы дождаться, пока солнце не начнет заходить за горизонт. Тэхен проснулся сегодня и искренне жалеет, что не сможет уйти так еще раз. Он сбежал не просто так. И вряд ли сможет протянуть еще хотя бы такие же пятьдесят лет. Но остальной дом — не комната его человека. Остальной дом можно рушить, громить. Рвать картины со стен и бить старинные зеркала. Тэхен смахивает с полок сервизы из английского фарфора, вытаскивает древесные ящики со столовыми приборами, чтобы те падали на скрипучий пол и разбивались в щепки. Ему ненавистна эта пустующая усадьба, ненавистна посуда, из которой он в последний раз ел в свои двадцать с лишним лет. Тэхен кидает чугунные сети плит на пол и толкает их носками выцветших ботинок. Он бьет все вокруг, вдребезги уничтожает предметы хрупкой древности. Неожиданно, после череды битых о стены бокалов, в руку ложится мягкий бархатный сверток: когда онный разворачивают на ладони, это оказывается набор из двух серебряных ножей. Один из них очень удобно зажимается в пальцах, на что белая кожа шипит и дымится. Тэхен сжимает челюсть и стискивает ладонь, пока та сама собой не разжимается обратно. Скрипя зубами, мужчина следит за упавшим ему под ноги прибором, и в глазах лишь сияет огонь от прислоненного к вампирской коже серебряного изделия. Так, однажды, на его же глазах сожгли юную деву. Блестящий стержень, прожегший мертвую плоть, пронзил юное тело насквозь и оставался внутри, пока взгляд этой девушки не помутнел в агонии. Ее ярко-зеленые глаза в этот момент смотрели прямо на двадцатипятилетнего Тэхена, который, стянув перчатку зубами, шептал что-то себе в ладонь и непрерывно следил за взглядом напротив. Это был год, в который охота на вампиров стала развлечением для местных богачей и аристократии. Год, когда существ, подобных ей, сжигали заживо или протыкали сердце колом на прилюдных казнях. Ким Тэхен, мужчина в расцвете сил, обученный грамоте и получивший свое высшее образование в одном из самых престижных заведений, и представить не мог, что через год его нить судьбы самым несправедливым образом оборвется. Резко, низко и бесчинно. В собственном доме, залив дорогие простыни горячей кровью, с прокушенной до кости трахеей. В тот вечер его жизнь забрал другой вампир, из рая наяву опустив в настоящий ад. Годы скрытной жизни, бегов, пряток от людей. Целый век бесполезного существования, в котором, помимо испития текущей в жилах людей крови, не было ничего.

А потом, под конец долгого восемнадцатого века, он встретил Чон Чонгука.

Чонгук стал его вечным восемнадцатилетием.

Чонгук стал его вечностью.

***

Это было одно из его обыденных ночных путешествий. Заячья кровь была отвратительна на вкус, и, хоть добыть ее можно было в разы больше, она и в долю не разливалась по горлу так же, как человеческая. Тэхен ненавидел охоту. Ни при жизни, ни после смерти. Каждый раз в сумраке выбираясь в лес, он считал минуты, а то и секунды, пока не сможет вновь отмыться от алой липкости на губах и пальцах. Так, в одну из освещенных луной ночей, выйдя из усадьбы раньше обычного, Тэхен краем уха поймал трещание веток в глубинке. Если бы ему повезло, это мог быть кабан или кто-то из маленьких травоядных. Так, тихо и осторожно, ступая по лесному мху, жертва в сотнях метов от него либо шла на ощупь, либо ввязла в болотистые воды. Мужчине ничего не стоило приблизиться туда в мгновения ока. Он бесшумно метнулся в сторону звука и, не успев остановиться, поддался к добыче. В тот самый момент, когда в нос всей резкостью ударил запах человеческой кожи, соленого пота и страха. Когда он уложил жертву лопатками на влажный мох, вжал бедрами в траву и, разинув пасть с выступившими наружу клыками, склонился над искаженным лицом. Больно было отшатываться назад и падать в сторону, тяжело зажимать свой рот ладонью и утробно рычать из-за бьющегося наружу желания. Хищническое нутро лишь подбивало укусить и разорвать нежную глотку, оставить осушенное тело разлагаться среди сочных лесных трав. Но, глядя в черные глаза с трепещущими от ужаса ресницами, чувствуя упертые в собственную грудь широкие мальчишеские ладони, Тэхен просто не мог оставить умирать кого-то настолько похожего на себя самого. Он убил человека всего лишь раз: это было в его двадцать шесть лет, когда, в приступе голодного вожделения, он разорвал грудь своей пожилой служанки, умершей от сердечного приступа, вызванного смертельным ужасом, прежде, чем Тэхен успел к ней прикоснуться. Он тогда горько кричал и пытался уйти вместе с ней, повесившись на женском вышитом платке. Тогда из дома были выставлены все слуги, жилище закрылось для внутрь входящих, а Ким Тэхен был объявлен трагически погибшим. После этого случая вся человеческая кровь, что он когда-либо пробовал, была падальной. С ушедших голодной смертью бездомных, детей, стариков, коих погубили болезни, тех, кого до него успели разорвать в лесу животные. И потому он отшатнулся, рывком слетая с чужих бедер, примял спиной близлежащий куст. Он знал, что молить человека держать рот на замке бесполезно. Чувствуя, как существование утекает стремглав сквозь пальцы, помимо кровавого голода, горло сдавила оскомина. — Уходи, — Тэхен, все еще прижимая к губам пальцы, сам удивился от своего нечеловечески низкого голоса. Он даже и представить не мог, как в лесной чаще светятся кипящим медом его глаза. Уже все равно, если на утро придут люди и на очередном прилюдном убийстве проткнут ему живот серебряной шпагой. Пока он лежал на траве и заставлял себя не двигаться с места, боясь сорваться, его лба коснулись чьи-то горячие пальцы. — Уходи! — мужчина выгнул спину и впопыхах отполз от человека на безопасное расстояние. В больших смольных глазах напротив было море ужаса и страдания, но мальчик не двигался с места. Нос Тэхена чуть задрожал, безвольно принюхиваясь, и зрачки моментально расплылись в глазах, закрывая светящиеся радужки своей тьмой. Горячая кровь, стекающая от запястья мальчишки до кончиков его пальцев, мочила мох и траву. — Убирайся, пока я не убил тебя, — Тэхен дрожал от схватившей его тесками жажды и почти что ревел зверем. От напряжения на белой коже проступили вены, грудь охватил лютый мороз. Он обещал себе больше никогда не убивать. И, желая еще ненадолго остаться человеком, насколько это было возможным, медленно убивал себя сам. Его охватил зверский ужас, когда перед его лицом парень оборвал висящую часть потрепанного рукава и бросил красную тряпицу тому в ноги. Выставляя рану вперед, он весь дрожал крупной рябью. На лице целая буря страха. Такая яркая, что хищный мозг возбуждает идею загонять жертву до смерти. — Лучше меня убьете вы, чем собственный отец. Он, было, сделал шаг Тэхену навстречу, но тот встрепенулся и, одним махом встав на ноги, пнул парня в лодыжки. Желания общаться дальше у него не было, но и сил терпеть — тоже. Поэтому, не совладав с горячими инстинктами, он безвольной куклой подмял под себя упавшую добычу и грузно задышал. Когда вжимался губами в рваную рану, вспоминал, как в детстве боялся крови. Когда мальчик под ним тяжело выдохнул и начал ерзать, вспомнил, как убегал от врача, под покровом детства поддавшись этому ребяческому страху. Напившись вполовину, он с тяжестью вынудил себя оторваться и тут же поддался выше, к лицу побледневшего на глазах парня. — Глупец, что ты наделал. Слабо дыша и моргая, мальчишка на его глазах лениво прикрыл глаза и двинул шеей. Его голос был охрипшим и слабым, лицо почти таким же белым, как у самого Тэхена. — Я Чонгук, — было видно даже самым неясным взглядом, что тот все еще напуган. Под одеждой сердце билось о ребра, кровяной поток, движущий из запястья, остановился. — Ты теперь мне должен. И, хотя они оба знали, что вампир ничего и никогда никому не должен — он не идет в ногу со временем, не хранит долги и конечный путь ему вовеки не заказан, Ким кусает окрасившиеся алым губы и кривит уголки рта. Раз Тэхен должен, то он все еще хранит у себя частицу человеческого обличия. А это многое для него значит. Как оказалось, слишком многое. Так, впервые за век отчуждения, он приютил рядом с собой человека. Чонгук был солнечным, ярким и нежным. Покоясь на холодной вампирской спине, он едва ли не засыпал, возможно, от потери крови, а, может быть, из-за успокоившегося за долгое время сердца. Когда Тэхен скинул ношу на мягкое ложе возле крыльца, названный Чонгук кротко вскрикнул и прижал к груди порванную руку. Его большие чернильные глаза обратились на вампира, и в них отчетливо прочелся страх. Это было неудивительно, хотя бы просто из-за слухов, ходивших по городам. Может быть, стоило уточнить, что все они были правдивы, но Тэхен сам по себе отличался от нечистой массы. Как бывший выходец из престижной семьи, даже после мучительной смерти, он не мог позволить себе пуститься в беспутство и разгул. Поэтому он не стал вонзать клыки в мягкую вену на загорелой шее, не изломал хрупкие ребра, вырывая сердце. Он встал напротив, в непозволительной для них близости, но не дотронулся до человеческого тела даже пальцем. Один только Сатана знал, с каким трудом ему это удавалось: как в висках трепещал неугомонный шум, как перед глазами отпечатался один лишь мальчонка и вкус его сладкой крови, пьянящей рассудок Тэхена. — Тебе совсем некуда идти? Наперекор ему, парень резко сравнялся с мужчиной по росту и прогалдел: — Я закричу! — Тут же сжимаясь под омертвелым взглядом, он продолжил без былой прыти. — Если вы не дадите мне хотя бы одну ночь… Этот лес был таким пустынным, что порой даже дикие звери не попадались по несколько дней, а он говорит, что собирается кричать. Он даже не знает, за сколько миль Тэхен унес его, но так смело рассчитывает припугнуть мужчину. Чонгук играет, и Тэхен принимает правила чужой игры. Сам не знает, зачем, но соглашается участвовать в этом ребячестве. Но играть по чужим правилам Ким не умеет. — С условием, — Чонгук нервно сглатывает, наверняка думая, что это будет что-то из страшных бутафорных обрядов жертвоприношения или прочей чуши, наплетенной о вампирах. — Твоя кровь — она моя. Сейчас было две возможные развилки, которым Тэхен бы не удивился — более того, будь он человеком и выслушав подобное предложение, тут же предпочел бы ринуться прочь. Чонгук мог убежать глубоко в лесную чащу, и вампир не стал бы его догонять, а мог со всей своей человеческой «неожиданностью» огреть Тэхена чем-нибудь тяжелым и, пока тот будет обескуражен, скрыться из виду. Но Чонгук был либо ужасно глуп, либо ситуация его настолько безнадежна и плачевна, что единственным выходом оставалось смирно стоять перед кровососущей тварью в лице мужчины. Тэхена будто оглушило, будто забилось давно окаменевшее сердце, когда с розовых губ напротив слетело вполне уверенно и четко: — Хорошо. Чонгук подписал свой смертный приговор на пару с Кимом. Мальчишка — потому что ни одна ночь боле не будет для него залогом безопасности. Тэхен же согласился на вечную и тяжелую жажду, пусть с поблажками, но все же невыносимую. Трудно было назвать эту «сделку» взаимовыгодной, но определенная справедливость в ней была. В заброшенных трущобах никто не станет искать сына простого торговца. Там, на болотистой залысине, где они встретились, шансы еще были. Теперь же Чонгук пропал из города так, будто бы его и в помине не существовало. Чонгук, казалось, сразу обжился в большом фамильном доме. Выбора у него толком и не было, хоть и страх рядом с Тэхеном сковывал сам собой. Это было безвольно, или даже нарочно: признаться себе в том, что в обществе нечисти и убийцы тебе все же лучше, было неправильным. Впервые, когда Тэхен позвал его в свою спальню, с прошлого укуса прошло около трех недель. Чонгук, который каждый день с волнительным мандражем ждал этого момента, на ватных ногах постучался в тяжелую резную дверь. Чтобы открыть такую, молодому и крепкому парню приходилось наваливаться всем своим телом, а Тэхену — всего лишь толкнуть древесину рукой. Мужчина легким жестом пригласил человека пройти вглубь комнаты, и за его спиной дверь притворилась обратно. От тяжелых оттенков убранства сковывало дыхание, дрожали ресницы. Грузные полотна на стенах и постель с большими узорчатыми колоннами по периметру лишь придавливали Чонгука к полу. Тэхен слышал, как сердце мальчишки с усердием начало гнать кровь в разы быстрее. Вампира пробила дрожь, стоило копнуть в Чонгука чуть глубже. Мужчина собственными глазами видел, как внутренности мальчишки пульсируют от страха, как напрягается каждая мышца теплого тела, как его глаза бегают из стороны в сторону. Он позволял себе чувствовать все и не мог устоять перед соблазнами живой плоти. Впервые за долгие годы Тэхен испытал такое восхищение, что нельзя было поставить в сравнение даже с самой страшной жаждой. Он осторожно ступил на середину комнаты, где с умело скрытым страхом жался Чонгук. К лопаткам, скрытым лишь холщовой рубахой, прикоснулись ледяные пальцы. От этого касания парень крупно вздрогнул и хотел было отпрянуть в сторону, но вовремя заставил себя перестать шевелиться. Встав прямо за человеческой спиной, вампир мягко сжал крепкие плечи и подтолкнул паренька к пышным перинам. — Садись, — его низкий шепот в гробовой тишине комнаты мог поравняться лишь с трещанием свеч на комоде. Чонгук, повинуясь, опустился на край постели и вцепился ладонями в свои колени. В Тэхеновой одежде, приходящейся ему в пору, парень выглядел очень даже элегантно: коричневые брюки обтягивали талию и бедра, а рубашка идеально села на развитые плечи. Мальчишка то и дело ерзал и глотал оскомину. Выпуклый кадык шевелился под румяной кожей и вынуждал двигаться взглядом по всей шее, ненароком задевая за собой ключицы и ямку солнечного сплетения. Чонгук не был знатью или аристократом, он никогда прежде не бывал в подобных домах и, тем более, ему не доводилось находиться в таких огромных, украшенных бархатными полотнами и занавесями, спальнях. Он не был бедным, но и богачем его назвать тоже было нельзя. И, тем не менее, Тэхен приклонил перед этим человеком колено. Опускаясь прямиком в районе ног Чонгука, вампир со всей мягкостью в своих движениях коснулся тыльной стороной ладони руки мальчишки. Парень, кажется, решил, что сейчас его безжалостно разорвут на этом самом месте и потому зажмурился, но Тэхен только приблизил к лицу перевязанное запястье и еще раз со всей внимательностью его осмотрел. Рана почти затянулась, благодаря навыкам мужчины, даже не зарубцевавшись. — Разрешишь ли ты мне попробовать тебя вновь? Он звучал со всей вежливостью и учтивостью, без намека на холодную агрессию. И, хотя Чонгук своими глазами видел растекающийся в радужках напротив плавленный мед, он определенно верил этим губам и рукам. За предшествующие недели Тэхен ни разу его не тронул. Наоборот, он помог Чонгуку с раной, а после заперся в дальней комнате. Поэтому человек со скрытой неуверенностью в движениях поднес ладонь к своей шее и едва сжал ее в пальцах. Почему-то в его собственной голове отступать было уже некуда, и мальчишка глупым болванчиком кивнул: — Да. Жар заполонил комнату, когда Тэхен медленной пантерой поддался вверх и тягуче-сладко поднялся с колена. Мужчина, не отводя от Чонгука переливающихся золотом глаз, взмостился над ним и положил одну ладонь на стриженный загривок. Большим пальцем он нащупал пульсирующую венку и поспешно вжал ее в кожу. — Я укушу тебя здесь, — Тэхена было уже бесполезно останавливать и что-то говорить, потому что бесконтрольная пелена затуманила его холодный взгляд, — не бойся… — речь больше риторическая, ибо ответа не требует. Мужчина одним своим движением вынудил Чонгука сесть выше на кровати и тогда уперся коленом меж его бедер. Он бесстрастно облокотился рукой о матрац чуть позади мальчишки и всем своим телом вжал того в постель. Пустая, штилем спокойная грудь вплотную прижалась к бешено гудящей, Чонгуковой. Вампир наклонился к пышущей жаром шее и сперва одним движением обнюхал соленую кожу, только потом разомкнул губы. В его касаниях не было открытой страсти или пошлости, но Чонгук невольно стиснул в кулаках атласную белую рубашку Тэхена на каменной спине, оставляя на ткани две уродливые складки. Щеки парня живо заалели, то ли от страха, то ли от смущения, стоило губам накрыть пульсирующую артерию. Тэхен мучал сам себя и это доставляло ему колоссальное удовольствие: он растягивал экстаз, сначала смакуя оболочку и лишь после подходя к десерту. Человек под ним добровольно подставился под касания и даже приподнял голову, ведомый крепкой рукой на затылке. Мужчина в момент перехватил парня под талию, для удобства подтягивая ближе, и пустил острые клыки в бархатную плоть. Зажатый его телом Чонгук, насколько ему позволяло положение, заметался и заскулил. Он и сам не заметил, как стиснул Тэхена в стальной хватке объятий, успокоения ради натирая ладонями чужие бока и талию. Как постепенно стал обмякать на простынях. Самое болезненное — это момент укуса. Когда зубы впиваются внутрь, рвут кожу и заходят так глубоко, что перед глазами появляются рябящие мушки. Постепенно тело вновь расслабляется и тает на глазах. Голова становится тяжелой, а веки чугунными, свет кажется тусклее, звуки приглушенными. Мир возвращается к нему, когда Тэхен укладывает ослабшее тело в многослойное ложе. Потонув в подушках, Чонгук находит себя в одних лишь брюках. Глаза вампира перед ним вновь черные и густые, на губах нет и следа крови, но местами взъерошенные волосы — Чонгук по случайности успел за них ухватиться — и расстегнутая наполовину рубашка говорят сами за себя. Тэхен больше не выглядит злым кровопийцей, наоборот, он осекается и махом оказывается у его кровати. — Как ты себя чувствуешь? — мужчина аккуратно, будто на пробу, подносит ладонь к горящему лицу напротив и выжидает разрешения. Чонгук не отшатывается. — Я испачкал твою одежду. Замаранная в крови рубаха — последнее, что волнует Чонгука. Он старается не двигать шеей, потому что та ноет сразу после укуса, но, в целом, он более чем в порядке. Представляя себе зверскую картину того, как его тело разорвут на части и выпотрошат, он и представить себе не мог, как бережен на самом деле будет с ним Тэхен. Как серьезно отнесется к страху в человеческих глазах, существа гораздо слабее и неопытнее, чем он сам. — Все хорошо, — Чонгук дергает одеяло выше, прикрываясь им по подбородок. Тэхен задерживает на нем свой долгий изучающий взгляд и еле заметно склоняет голову вбок. У человека вроде Чонгука точно не может быть все хорошо, любой на его месте вопил и метался бы по комнате от страха, а этот сидит и смотрит своими большими глазами прямо в каменную душу. Когда в комнате повисает минута молчания, первой ее нарушает Тэхен: — Сколько тебе лет? — Восемнадцать, — вампир кивает и думает о чем-то далеком, — но мне скоро девятнадцать. — Чонгук садится поудобнее и отчего-то хочет растянуть эту беседу подольше. Потому что рядом с Тэхеном по-неправильному спокойно. — А Вам? — Двадцать шесть, — он почти не брешит. — Вранье. — Я умер в двадцать шесть, — Чонгук замолкает и пялится на мужчину, думая о чем-то еще. — В начале восемнадцатого века. Точно, Тэхён давным давно мёртв. Об этом свидетельствует белая блестящая кожа, бледные щеки и тишина в широкой груди. Сердце там давно уже не бьется, оно превратилось в каменный осколок, прячущийся под ребрами. Этот разговор закончился так же плавно и аккуратно, как и начался, перетекая в глухую ночь. Чонгук сам не заметил, как уснул в чужой огромной постели, а после дни полетели неминуемо быстро. Этот странный взаимовыгодный союз не обременял, но вынуждал принимать некоторые меры. Раз в две недели приходилось вылезать в люди: до маленького поселения от усадьбы путь был ближе, чем до родного города Чонгука. Он запахивался в приличные одежды и шел по размашистому рынку с шуршащими монетами в кармане. Тэхен, за ненадобностью, сам давал ему блестящие медальоны или подкладывал пятаки в складки жилетов. Со временем оказалось, что разговоры человека с вампиром могут длиться полдня, а могут не прекращаться вовсе. С Тэхеном были открытия, новые знания. Иногда мужчина заводил непринуждённые беседы и делился собственным опытом. Спустя пару прошедших месяцев, Чонгук словил себя на том, как рядом с Тэхеном замирает сердце. Каким образом у него стынет кровь, как затрудняется дыхание. Одной ночью, по-прежнему неловко восседая на кровати, он весь внутренне сжался. Тэхен в своём обыкновении был повернут к нему спиной и медленно закатывал крахмальные рукава блузы. Чонгук все больше останавливается взглядом на крепком мужском стане, на белых кистях и тонких, вытянутых пальцах. Привычно сжимаясь, мальчишка вздрогнул, стоило яркости желтых глаз обратиться к нему. В груди возник знакомый зуд, и Чонгук громко сглотнул. Тэхен делал ему больно, только когда клыки пронзали кожу. Тогда человек еле слышно вскрикивал и дергался. После этого страх всегда отступал и возвращалось спокойствие. В этот раз Чонгук так и не сдвинулся места. А вот Тэхен плавной походкой приблизился к горячему телу и, как в их первый раз, приклонил перед ним колено. В его охладевших ладонях была нежность и плавность. Он осторожно держал Чонгукову кисть перед собой и гладил ее пальцами рук. — Я могу тебя попробовать? Чонгук выглядел немного потерянным, и перед глазами его все поплыло. Он, словно зачарованный, замер в этом моменте, и поэтому почти шепотом произнес заветное для вампира "да". Тэхен в такие моменты всегда становился похожим на большого кота. Он плавно направлялся к добыче, стрелял глазами исподлобья и скалился. Чонгук закрыл глаза, как делал обычно — ему все еще временами становилось страшно и невыносимо ждать. Но на мягкой и теплой коже появилось только касание губ. Они, холодные и гладкие, как бархат, заскользили по чужой руке. Сам Тэхен не смотрел мальчишке в глаза, только пуще втягивал носом плотские запахи. Это прогнало по телу волну жажды, и мужчина, накрыв губами линию тонкого запястья, тут же пустил внутрь клыки. Помнится, это была та же рука, которую Чонгук порвал, сбегая по чаще от воя сторожевых псов. Он шумно вздохнул и трепещущие ресницы сразу выдали все внутреннее волнение. Тэхен так увлекся, что даже не успел остановиться вовремя. По его горлу сладкой патокой потекла кровь Чонгука, и самому себе в миг стало страшно признавать, что за долгую жизнь он не пил чего-то вкуснее. Его ведет от одного лишь звучного биения человеческого сердца, с ума сводит крепость мальчишеского тела. Это похоже на зависимость, и Тэхен точно знает, что так просто отпустить мальчишку не сможет. Его тянут за волосы, и Тэхен мычит в окровавленные губы, сводит к переносице брови. Ему так мало, что сам он будто бы вот-вот растает. Мужчина рывком отводит глаза от раны и облизывает уголки алого рта. Хватка на волосах ничуть не отпускает, Чонгук, кажется, тем самым себя успокаивает: он сидит на кровати, развалившись в полной расслабленности. Высоко задрав голову, человек громко и жадно дышит, как будто кто-то только что украл весь его воздух. Тэхен ненасытен. Ему не хватает просто так испить этой крови. Хочется дышать мягкой кожей, пробовать ее на вкус и растворяться в человеческом теле. Вампир совершенно точно себя не контролирует. Он, опираясь руками на острые колени Чонгука, возвышается над ним и медленно обвивает пальцами горячую шею. Мальчик напротив готовится к еще одному и укусу и даже предоставляет для этого свободное место — клонит макушку в сторону, затаив дыхание. Но нет ни клыков, ни золотых в собственном безумии глаз. Губы ложатся на нежную щеку, и Тэхен выжидает так секунд пятнадцать, пока в приглушенном свете комнаты шепот не разливается алой лужей: — Прости. Следующий поцелуй, еще более медленный и осторожный, едва касается другой щеки. У Чонгука падает вниз сердце, потому что в своих руках мужчина держит его как самое несусветное сокровище. — Прости. Парень боится поднять глаза и увидеть совершенно очеловеченный взгляд Тэхена. То, как чужое лицо вдруг искажается жизнью, как наполняется красками. Он замирает с оставленными поцелуями на своем лице и неловко цепляется руками за грудки расстегнутого жилета мужчины. Темнота не спасает, потому что даже в самом страшном сумраке Тэхен разглядит заалевшие щеки и прикушенные губы. А потом Чонгук делает самый смелый выпад за всю свою жизнь. Пусть это неправильно. Пусть аморально. Но, когда его губы неловко стукаются в уголок бледно-розового бантика Тэхена, он готов послать все остальное к черту. Его, даже ослабшего от потери крови, кидает в жар. И мужчина не отстраняется, наоборот, он продолжает поглаживать чужую шею и по-правильному ловит его губы своими. Трещит свеча, и в этом кротком, сухом и нежном поцелуе одно горячее сердце, кажется, вновь заводит механизм в оледеневшей груди.

Беги же с трепетом от исступленности,

Нет меры снам моим, и нет названия.

Я силен — волею моей влюбленности,

Я силен дерзостью негодования!

— Эти ножи храни у себя, — Тэхен держит серебро через толстую обертку, перевязанную лентой. — Один под подушку, другой в карман жилета. Чонгук ставит пятнистые отпечатки пальцев на металле и поднимает одно из столовых лезвий у себя перед носом. Он видит отражение своих глаз напротив, а вот Тэхен смотрит навзничь и лишь достраивает в своей голове несуществующий портрет. Парень перед ним опускает нож вниз и светит своими большими чёрными глазами, от которых Тэхена на мгновение изнутри наполняет фантомное тепло. Конечно же, оно лишь подделка, но боль от обожженной изнутри груди дает почувствовать себя немного живым. — Зачем? Мужчина не объясняет — показывает, зажимая ладонью лезвие. Металл в кулаке шипит, и на мертвенно бледной коже начинают проступать пятна. Чонгук со все силы бьёт вампира по руке, и прибор безвольно падает на пол. В тишине кухни нож плачет противным скрежетом и отскакивает в сторону. — Безопасность. Парень вертит головой в стороны, и брови его толкаются ближе к переносице. Он всем видом высказывает собственное негодование и волнение, наскоро вертит чужую руку перед собой. — Но я не чувствую себя в опасности рядом с тобой. Время между ними замирает: останавливается шум ветра за большими ставнями, свечи прекращают свой треск. Чонгук застывает ледяной статуей перед мужчиной, его глаза в полумраке переливаются искренним блеском. Ему на лицо спадают черные пряди, и Тэхен медленными касаниями пальцев заправляет их обратно за уши. Он несдержан и поэтому притягивает Чонгука ближе к себе, носом тычется в теплую, пахнущую травами вербены, макушку. Нос от этого аромата чуть щиплет, но мужчина не отстраняется. Человек сгребает рубашку на его спине и пуговицы из слоновой кости натужно трещат. Они дышат друг другом, хоть для одного это всего лишь фикция, а для второго необходимость. Тэхен по привычке ловит губами мальчишеский висок и шепчет прямо в него: — Я чувствую тебя в опасности рядом с собой. Вампир никогда не признается вслух, но Чонгук и так знает, как сильно его вожделеют. Как, лежа в постели, глазами буравят кровеносные жилы или губами нащупывают пульс под кожей. Он не раз украдкой подглядывал, как Тэхен силится спрятать прочь клыки и бьет себя по лицу в желании придти в норму. Чонгук никогда не признается вслух, но он выучил каждую слабость в каменном нечестивом сердце. Одна из них — его боль. И поэтому человек отстраняется и ладонями обрамляет бледное лицо. Они с Тэхеном почти одного роста, смотрят глаза в глаза. Парень пытается разглядеть в его чертах свою угрозу. Видит, может быть, то, что отражается на уме самого Кима. — Мой отец — человек. И он хотел меня убить. — Я тоже хотел убить тебя. Чонгук замирает. Тэхен спас его, с разрывающей изнутри болью подавив инстинкт. Сейчас-то мальчишка в красках знал, чего это стоит вампиру. Тэхен на собственном горбу принес мальчишку в свой дом, хотя мог разово напиться досыта молодой кровью. Мужчина его одел, обогрел и приютил. Полюбил. — Ты дал мне жить, — ему не дают продолжить, накрывают губы встречным поцелуем, и это действительно работает на Чонгуке, будучи самой простой уловкой. И хоть он напрочь игнорировал все возражения и лишь вертел головой в стороны, стряхивая их, словно пылинки, приборы столового серебра, по настоянию Тэхена, он припрятал. С большими сомнениями, но, как его и просили, один положил под гору подушек, а второй — в боковой караман. В свои девятнадцать лет и последующие годы, он достал нож всего лишь раз — когда Тэхен решил почистить все фамильное серебро в доме.

***

Кто бы знал, что Смерть нагонит Чонгука не ледяной безжизненной рукой, а такой же горячей. Кто же знал, что волей судьбы его единственный человек будет убит самой страшной тварью на всем свете — человеком. Чонгук умер быстро. Как личное проклятие Ким Тэхена, его часы понеслись стремглав сквозь время. Прах развеяли безвозвратно, до того, как вампир успел в последний раз выпустить клыки. Да и разве посмел бы он обрекать это юное и безгрешное создание на годы мучений? Он бы дал Чонгуку заснуть безболезненно, но не подарил бессмертие. Это лишь его личный крест и передан он не будет. В свои двадцать два года Чонгук вызвался в добровольческую армию. Тэхен так и не смог его остановить, хоть внутренний зверь жалобно метался и скулил от одних только мыслей. Дети прятались за стариков, жены запирали своих мужей в погребах, а Тэхен отпустил свою единственную любовь так просто, пытаясь сквозь пальцы смотреть на собственные возражения. Из его рук исчезло самое дорогое сокровище, а он ловил воздух раскинутыми ладонями, где то когда-то стояло. Он не успел в один чертов день, плетя за собой опаленные солнцем, и оттого плохо двигающиеся, конечности. Кожа, шипящая будто шкварки, обрывками слезала с рук и ног, с белого благородного лица, и, когда Тэхен вскапывал пальцами кучи перемешанного между собой пепла, на теле не осталось живого места. Лицо исказилось страшной гримасой, то ли в улыбке, то ли в полном страдании. Добравшись до каждой пищинки, в отчаянии изломав длинные фаланги о камни и валуны, Тэхен обессилено упал в груду сожженных покойников. У него не было слез, но он мог кричать. Во всю глотку, надрывно и остервенело. Лежа под палящим солнцем, пока от него во все стороны отражаются острые лучи. Отчаяние живого огромно. Отчаяние мертвого — бесконечно. В начале своего ненавистного девятнадцатого века, столетие как умерший, Ким Тэхен попытался убить себя во второй раз. Вставая с кровавого поля, уже заполночь, его неверие продлилось до самого порога усадьбы. Там же он и развеял горстку человеческого праха, который нес в трясущихся от переломов пальцах. На следующее утро Ким Тэхен встал с пахнущих его человеком перин, надел лучшие из своих одежд, выпил стакан выдержанных виски, которые все равно его не пьянили, и, опустившись в одно из своих старинных кресел, выстрелил себе в голову из спрятанного в бывшей родительской комнате револьвера. Была ли проблема в его личном «проклятии», или же он просто был самым несчастным человеком в мире, но, проснувшись через пару часов, он выстрелил еще раз. Полвека были похожи на бесконечность, но для вампира это было одно несчастное мгновение бесконечной жизни. В конце концов, он лег в свой же старый гроб и закрыл за собой тяжеленную крышку. Сотни лет лежать без дела — ужасно, но еще хуже быть в мире, в котором у тебя не осталось ровным счетом ничего.

***

Тэхен поймал себя на том, что за окном уже стемнело, а он так и не сдвинулся с места. Напоминанием о важности его спешки служила нестерпимая боль в горле и сухость жил. Ему надо выбраться в город и испить человека. Так и поступил. Впервые за полутора сотен лет выходя из собственного дома, слух и взор тут же обхватила густая лесная чаща, за время его «отшельничества», кажется, разросшаяся только сильнее. Он поправил жилет и, не задерживаясь взглядом на поношенном поместье, в момент ока оказался у еловой границы, там, где раньше стоял небольшой городок. Глаза сделались размером с золотые пятаки, а сухие губы затрещали от удивления. Уездный город превратился во что-то яркое, светящееся и шумное, а он вышел прямо на обочину около длинной трассы. Конечно же, Тэхен знал, как сильно все изменится: ему собственными глазами довелось увидеть, как сдвигаются целые эпохи, но он никак не мог ждать, что чуть меньше, чем через два столетия, люди полностью изменят мирской быт. По большой чёрной дороге время от времени на огромной скорости проносились большие металлические груды. Они зло гудели и изредка скрипели. Но зрачки Тэхена не потому бешено увеличились, не потому раздулась в рваном дыхании грудь. Там были люди. Каждую их этих странных карет наполнял запах живой, наполненной кровью плоти. Тэхен слышал чужой смех изнутри кабин, чувствовал жар и ему столетними тисками жажды все крепче сковывало гортань. Раньше он находил больных бездомных в окраинном районе города. Если ему не изменяла память, то он мог добраться до туда за считанные минуты, преодолев всего-лишь пару километров. Для этого пришлось только вернуться в чащу и сквозь буреломы налегке пронестись под острыми ветками. Когда-то бедный и исхудалый квартал почти не изменился, лишь только брусчатка стала одной ровной дорогой, а деревянные дома сменили каменные угловатые коробки. Он шел в тени, хотя большие железные палки, похожие на огромные свечи, едва ли освещали тонкую улицу. Прохожих было немного. Случайные люди прятались в карманы домов, жались к серым кирпичным стенам или ничком лежали под лестницами. Среди них, цветасто разодетых, в широких кофтах и штанах, Тэхен выглядел белой вороной. Иногда люди всматривались в полумрак, где тот шел, хмуря брови, но в большинстве своем никому не было дела до чужого мужчины. Здесь было сыро и грязно. Те, кто не прятался и не лежал бессознательной тушей, сновали туда-сюда. Кто-то предлагал другим свои товары, подозрительно поглядывая в свою сумку, ярко-накрашенные женщины и мужчины стояли небольшими скоплениями и время от времени шептали что-то друг другу на уши. Одна из таких и настигла Тэхена прямо перед поворотом в другой переулок. Девушка симпатичная, чуть раздавшаяся в бедрах, она беззастенчиво перехватила мужчину к себе, обвивая плавных изгибов руку вокруг его талии. В полумраке не было видно ни мертвецки бледной кожи, ни тусклого взгляда желтеющих глаз. Человеческая особа обладала нежным изгибом спины и кошачьей походкой, а своими остро натянутыми глазами могла пронзить человека насмерть. Тэхен не возражал, когда его завели за угол и приперли к шершавой стене. Девушка пробралась пальцами к широкому поясу брюк и осторожно отвела полоску ткани от тела. Зря Тэхен учуял запах крови с ее искусанных губ. Держась из последних сил, сейчас ему безвозвратно сносило крышу, спирало дыхание и ломало ребра. Он рывком перевернулся и сам вжал хрупкое женское тело в стену, водя носом рядом с сонной артерией. Там под кожей на скорости гналась кровь, густая, пахучая, горячая. Обладание человеком в своих руках впервые за столетия ощущались самой долгой и приятной пыткой. Как загнать ценную добычу, но она сама пошла к нему в руки и угодила в самый опасный капкан из всех, расставленных по лесу. Но, стоило языку наконец-то коснуться загорелой кожи, его чуть ли не вывернуло наизнанку. Нет, кожа этой девушки была самой обычной, натертой каким-то лосьоном, едва ли с естественным привкусом. Только вот Тэхену не годилось обычное. Он отшатнулся в сторону и глубоко закашлялся, хватаясь за горло. Это было мерзко, это была совсем не та кровь, в которой он так нуждался. Девушка под ухом взвизгнула и ударила его своей маленькой лакированной сумкой по спине. — Больной?! Строго по факту, лишь задержанное в разложении на неопределенный срок тело нельзя было назвать здоровым, но уж больным Тэхен себя точно не считал. Он со всей терпимостью принял террор от дамы и выпрямился, прикладывая сложенную ладонь к груди. — Прошу прощения. Девушка сдвинула тонкие брови и фыркнула. Она застучала каблуками по асфальту и вновь скрылась за поворотом одного из множества одинаковых домов. А у Тэхена была новая проблема. Точнее, хорошо забытая старая. Ему не оставалось ничего, как побрести по кварталу дальше и, если повезет, осушить какого-нибудь хворого бездомного, чей отвратительный вкус крови можно будет списать на болезнь. Он шел по улице, огибая сливные каналы и свалки, пачкая в придорожной грязи ботинки. Где-то в двухстах метрах гудели глухие удары, и прорывались задушенные стоны. Что сейчас, что тогда — всегда кто-то кого-то бил, кто-то доживал свой век, а кто-то, как он сам, искал себе пропитание. Тэхен бы с радостью прошел мимо и даже не оглянулся. Но было одно «но». Больше всего он ненавидел человеческую жестокость. Поэтому, мысленно проклиная, мужчина в мгновение ока оказался позади небольшой группы парней. Их было трое — в непонятных оборванных одеждах — и еще один. Последний как раз сидел, оперевшись спиной о рубчатую стену и руками закрывался от ударов. Время от времени он кряхтел и вскрикивал, но на лицо по самый подбородок был натянут капюшон, так что торчал только самый кончик носа. Вампира заметили почти сразу же, и, хоть в полумраке улицы разглядеть его полностью было невозможно, один из амбалов сплюнул себе под ноги и утер рот кулаком. — Иди, куда шел, — его голос, низкий и душный, полностью соответствовал внешнему виду. Двое других парней повернулись вслед за ним и окружили Тэхена в небольшое кольцо. За их спинами мужчина услышал шуршание, и побитый парень поднялся с земли. Он чуть пошатывался, но на ногах стоял, не падая. Пока мужчина отвлекся на него, по утонченной бледной скуле совсем неаккуратно мазнул чужой кулак. Голова Тэхена мотнулась, как у игрушечного болванчика, и он неосознанно перехватил ударившую его руку. Вампиры не умеют соизмерять силу. Поэтому, сжав чуть сильнее, чем в понимании Тэхена нужно держать в руках птицу, под пальцами противно треснула кость. В это же время слева от него кто-то взвизгнул, и на его глазах побитый парень кинулся одному из амбалов на шею. Под вопли парня, сломавшего руку, и другого, пытавшегося скинуть с плеч ношу, он дернул побитого юношу за шкирку и оторвал его от шеи одного из амбалов. В момент пейзаж перед глазами мальчика переменился; гаражи сменились на простые сырые стены, а та группа парней, что избивала его, исчезла. — Смерти ищешь?! — Тэхен в размаху вжал мальчишку плечом в стену. — Зачем лезть на рожон? И хоть тот был довольно крепко сложен, а ростом почти доходил до Кима, прижатый, он висел, словно тряпичная кукла. — Я не лез! — Голос хриплый и придушенный, как будто ему отбили всю грудь. Вампир стиснул зубы и пальцами сжал хорошо развитое плечо: — Они бы убили тебя, — он разжал хватку, и парень перед ним скатился по стене ниже. — Ты тоже хотел убить меня! — Незнакомец, неосознанно подражая Тэхену, тоже перешел на крик. — Я тебя спас! Мальчик совсем затих и в молчании глубоко дышал, прижав одну руку к груди. Прямо от нее Тэхену в нос ударил запах человеческой крови. Он поспешно отшатнулся на полшага назад и одичало посмотрел на незнакомца. — Что с рукой? Парень перед ним хмыкнул, но под тем же зловещим капюшоном ни черта не было видно. — Порвал, пока убегал, — он закатал сырой рукав повыше и оголил свежую рану, его дыхание тут же замедлилось. — У вас так глаза в темноте светятся… — Светятся. Тэхен метнулся к парнишке перед собой и бесцеремонно поднял чужую окровавленную руку на уровне глаз. В голове все плыло, вожделенный аромат щекотал ноздри и заставлял каменное сердце колоть грудь. — У людей так не бывает, — незнакомец не пытался бежать или кричать, он лишь иногда морщился от ноющей боли в запястье. А Тэхен не отрицал, не было смысла: — Не бывает, — он неохотно выждал паузу и, бегая глазами по телу мальчишки, продолжил. — Ты рядом живешь? Рану нужно залечить. Любой нормальный человек тут же попытался бы убежать, сверкая в темноте пятками, или, ради приличия, попробовал бы закричать и позвать на помощь. Но этот пожал плечами и, похрамывая, побрел в известную ему одному сторону. Несмотря на то, что его дом был в среднем микрорайоне неподалеку, последнюю сотню метров он шел почти обессиленно, с каждым шагом все сильнее повисая на Тэхене. — Пришли. Это были самые обычные для этого горда квартиры, но неизведанные для вампира сооружения. Каменные блоки со стеклянными окнами, без красивых обрезных рам или выделанных архитекторами скульптурных крыш. Незнакомец приложил странный ключ к пластине, и дверь поддалась слабой от усталости руке. Пара ступенек, скрипучая коробка, которая подняла их двоих вверх и ряд из одинаковых дверей. — И здесь ты живешь? Ему не ответили, рывком открыли дверь и пригласили зайти во внутрь. Дом оказался, на удивление, светлым и чистым. Пока хозяин жилища разувался и убирал лишние вещи из коридора, Тэхен так и остался стоять столбом. Это было просто возмутительно — так просто пригласить к себе домой незнакомца, найденного на грязной улице. — Ты правда ищешь смерти, — он проследил за действиями парня и тоже стянул с ног туфли. Сам не знал, правда, зачем. Перед его глазами чужие плечи затряслись в глухом смехе, парень с минуту прокашлялся и выпрямился вновь. Он здоровой рукой сбросил влажный капюшон с головы, и Тэхен увидел вороной короткостриженный затылок. В нормальном его проявлении, этот знакомый голос отозвался лишь болью под ребрами и ничем большим. — Ты же меня спасешь, — он начал разворачиваться медленно, из-за плеча, и Тэхену захотелось остановить мальчишку на полпути. Заставить никогда не смотреть в его сторону, просто, чтобы не видеть самому. Но в этом мире все происходит против воли, поэтому, в конечном итоге, юноша все-таки разворачивается, улыбается и блестит своими большими глазами. В его груди не зияет дыра, покрасневшие щеки не выглядят обгоревшими, а взгляд ясный и живой. Мальчик тянет к вампиру здоровую руку, и Тэхен медлит, потому что боится, что та вновь рассыплется на тысячу песочных крупиц. Но все-таки принимает, едва ли не кидаясь вперед, рукопожатие, обвивает мягкую ладонь своими холодными пальцами. — Я Чон Чонгук. — Чонгук. Они говорят это почти одновременно — Тэхен на выдохе, полушепотом, а Чонгук с улыбкой на лице и благодарностью в голосе. Почему-то мальчишка не спрашивает его имени, а вампир не спешит его оглашать. Он пытается держаться и не закричать от вернувшейся в его сознание боли. Они вместе с этой болью бок о бок: перевязывают Чонгуку раненную руку и промывают остальные ссадины, заставляют читать инструкции к лекарствам и пить те, которые подходят. Он соврал сам себе, когда почувствовал сладостный запах молодой крови в переулке или когда мальчик не испугался его золотых глаз. Но, стоило правде вылезти перед ним уродливым пятном в глазу, колющем и болючем, бежать от нее уже не было смысла. Он дышал рядом с юношей, улавливал запах его кожи, волос. Когда тот вышел к нему намытый и румяный, Тэхен не смог оторвать янтарных глаз от мягких розовых губ и пушистых волос. — Не хотите переночевать у меня? Боюсь, они могли увязаться за нами и теперь ошиваются где-то недалеко, - в любой другой день и с любым другим человеком перед собой, Тэхен назвал бы это признаком слабоумия. Никто не мог. Это было понятно еще тогда, когда Тэхен одним своим неосторожным движением сломал человеку руку. Но он почему-то согласно кивает, как согласился однажды, в далеком восемнадцатом веке, приютить человеческого мальчика. Чонгук гостеприимно стелет ему в отдельной комнате. В сравнение с его собственным домом эта квартира и идти не может, но из-за мальчика рядом она кажется ему самым приятным местом. Дом погружается в полную тишину и темноту, когда за стеной человеческое дыхание наконец-то выравнивается, и изредка слышится хриплое сопение. Тэхен же даже не пытается лежать: сначала сидит на краю раскладного дивана, а затем, как удостоверился, что Чонгук точно уснул, он бесшумно проскользнул на маленькую кухню. Горло дерет лишь сильнее, а за весь вечер он так и не распил крови. Но час тому назад мальчишка кинул в мусорное ведро комок, оставшейся от их с Тэхеном перевязки, окровавленной марли. Сама идея звучит отвратительно, и мужчина чувствует себя настоящим помойным псом. Но, стоит не до конца свернувшейся на бинтах крови коснуться губ, он чуть ли не мычит от облегчения. Крови мало, вся она почти засохла, но знакомая сладость растворяет в нем все предубеждения и плавит давно застывшее вампирское тело. Тэхен совершенно бесчеловечен, когда в паре метров за тонкой стеной лежит его горячо любимое тело, а он пробует на вкус лишь его ошметки. Он сам и не понимает, в какой момент откидывает от себя мотки марли и тут же оказывается в той самой комнате. У него что-то шумит в ушах и снова болит грудь. Спящий Чонгук выглядит истинно прекрасным, но когда ему больно — Тэхену больно вдвойне. На молодом лице пролегают мимические морщины, потому что мальчишка во сне хмурит брови трясет стриженной головой. Он бормочет бессвязно, бессмысленно, нелепо. Тэхену кажется, что скулит, словно отбившийся от стаи волчонок — так нежно и тихо, приклонив к земле маленькую мохнатую голову. Вампир хочет позвать Чонгука, но не может прикоснуться к нему и кончиком пальца — снова оказывается в светлой спальне с пышной, но совершенно пустой постелью. А мальчишка начинает ворочаться всем телом и случайно смахивает с края кровати свою подушку. Тэхен было тянется за ней, бесшумно приклоняя одно колено к полу, но до его ушей доносится испуганный ропот. Он думает, что Чонгук проснулся, но тот все еще с закрытыми глазами отвернут прочь. — Тэхен. Словно простуженный, надрывной шепот разрезает между ними время, и мужчина от этой резкости пытается зацепиться руками за пол. Его тайфуном шатает в стороны, и порванная когда-то трахея вновь не пускает к нему воздух. — Тэхен! — Чонгук во сне кидается из стороны в сторону и в итоге рывком вскакивает с набекрень перевернутой постели. Тэхен вновь ощущает на себе давным-давно забытые путы человеческих объятий. Тэхену все это кажется странным и ненастоящим, как будто и не было никаких двухсот лет между ними. Но он осторожно скользит носом по нежной человеческой шее и чувствует все ту же сладость. Чонгук мало что понимает, но кусает обернутое красивой рубахой плечо, и в глазах его блестит соль. — Все это был ты, — а мужчина думает, что, наверное, не надо было мучить беспокойную душу все эти годы. Но Тэхен все равно жмет ослабленное скорбью тело к себе ближе. Он — нечисть и делает так, как считает нужным. Он эгоист и готов тревожить эту душу так много раз, сколько та способна к нему вернуться. Он дарит Чонгуку свой восемнадцатый век и все последующие. Он дарит человеку свои губы и каменное сердце, которое давно уже им заведено. — Все это был я.

Мой восемнадцатый.