Новый Год - семейный праздник

Когда все в стране празднуют, на кладбище становится только темнее и холоднее. Ветер завывает, гоняя снежинки и сломанные веточки. Те, кого смерть пока не трогала, иногда задумываются, что это плач заблудших душ. Но заблудшая душа здесь одна, и она не плачет. Николай Гоголь сидит на нетронутом никем снегу, смотрит на надгробие перед ним, в сотый раз разглядывает буквы и цифры, которые сегодня тяжкий ветер разрешил увидеть, сдув снег в неизвестные дали. «Яновский-Гоголь Николай Васильевич. Яновський-Гоголь Микола Васильович. 01.04.1969-04.03.1995» Они старались. Выгравировали его имя на двух языках, не забыли про двойную фамилию. Вот только зачем? После похорон никто и не думал прийти сюда снова. Гоголь блуждает по Петербургу с 95-го года и ни одного нового цветочка на своей могиле он не видел. Николай умер сам, это было дело его собственных рук. Всё потому что невыносимо быть человеком, способным на мысли и чувства. Будь проклят тот, кто одарил людей разумом. Это была смерть с надеждой на конец страданий, на долгожданную свободу, которую Гоголь так жаждал всю свою жизнь. Если перерождение существует, он бы хотел стать самой обычной птицей, которую каждый день видят люди в своих дворах, чья судьба уже давно предрешена и не имеет ни малейшего смысла, а гибель не была бы поводом для траура. Увы, смерть не подарила ему крылья. Она дала ему возможность парить над землёй без них, дала шанс забыть обо всех, избавила от физических потребностей и прочей чуши. Но не дала ему самого главного – той самой свободы, ради которой и была вся эта трагедия. Нет, она лишь сковала его ещё больше. Ведь кто он теперь? Всё ещё чувствующий призрак, о чьём существовании никто не догадывается. Немногие люди, что видят его, боятся больше огня. Как будто полупрозрачные очертания неживого человека могут сильно навредить им. Что ж, теперь он правда может ни о ком не заботиться. Но это совсем не то… Прошло почти 30 лет с его смерти. 30 лет в клетке одиночества и ещё больших страданий, о которых никто не услышит, как бы Николай не звал. Это ощущается точно так же, как если бы к его ногам прицепили стальные кандалы и отобрали возможность разбить себе голову об этот суровый шар, запрещающий двигаться. Совсем не свобода, да? По началу было весело, осознание всей невыносимости бытия тихой нечисти пришло не сразу. Гоголь радовался возможности летать, пугал глупых детей, так искренне верящих в духов, наведывался в дома к ненавистным ему людям и высказывал всё накопившееся, порой задерживался у них надолго, почти не прекращая смеяться, они всё равно не слышат. Вот только скоро всё посерело и поблекло. Не счесть сколько раз Гоголь пытался умереть снова. Может хоть там, в неизвестном никому мраке второй смерти, он найдёт свою свободу? Однако никогда не получалось. В конце концов он сдался. Николай мог ещё долго продолжать давать мыслям волю, что-то, чего при жизни он избегал как мог. Теперь мысли – его единственные собеседники. Будет разумно смириться с ними. Однако его прервал тихий хруст снега где-то у входа на кладбище. «Смотритель?» - проносится в голове, прежде чем Николай оборачивается на звук из ненастоящего интереса. Вдалеке он заметил тёмную фигуру, медленно идущую в его сторону. Нет, никакой это не смотритель. Не могильщик и не садовник. Слишком худой чтобы быть кем-то из них. Когда неизвестный подошёл поближе, Гоголь смог его рассмотреть. Какой-то парень, одетый в тёмную куртку с меховым капюшоном. На его голове была белая ушанка, наверное, единственное, что выделяет его на фоне ночного сада могил. Из-под неё выглядывают чёрные пряди прямых волос. Половину его лица укутывает шарф, а видимую часть украшают спокойные лиловые глаза. В его руках цветы: два худых букетика гвоздик. Значит навещает кого-то. «Интересное время он выбрал, – Гоголь щурит тусклые глаза. – Разве люди сейчас не Новый Год празднуют?» Парень проходит совсем рядом с Николаем и усаживается на корточки у двух соседних могил. Он бережно смахивает тонкий слой снега с каждой, кладёт маленькие букеты и переплетает бледные, вероятно замёрзшие, пальцы в молитвенном жесте. Опустив голову и закрыв глаза, он начинает что-то тихо бормотать, и Николай отворачивается, чувствуя, что лезет не в своё дело. Даже если юноша и не догадывается о его присутствии. Это, кажется, единственный человек, уважающий похороненных на этом маленьком кладбище. Только у этих двух могил, в основном по праздникам, Николай замечает новые цветы. Гоголь невольно грустно замечтался, чтобы снег с его надгробия тоже кто-то убирал раньше, чем это сделает ветер или весна. Ветры этой зимой сильные, поэтому ФИО и дата видны почти всегда, но никакой ветер не занесёт ему простого человеческого внимания. Он не принесёт ему и двух цветочков гвоздики, не принесёт ему слов о том, что он всё ещё не забыт. – Вам не холодно? – вдруг разносится по мёртвой тишине мягкий голос парня рядом, пробивающийся сквозь удручающие мысли. Николай сперва не реагирует, как вдруг осознаёт, что на кладбище больше никого нет. Только они вдвоём. Он немного недоверчиво оборачивается на парня, уже подумав, что тот у могил интересуется, совершенно внезапно словив на себе чужой лиловый взгляд. Такой… спокойный… Николай осматривается по сторонам, может он настолько задумался, что не заметил, как кто-то ещё пришёл, но нет, вокруг никого. Гоголь почти вздрагивает. – Мне? – тихо переспрашивает он, перебарывая ком в горле. – Здесь больше никого нет, – шёлково отвечает юноша, продолжая смотреть на него. На него… Гоголь бросает взгляд на свои одеяния: чёрная рубашка, небрежно завязанный красный галстук, потрёпанные прошлой жизнью джинсы. И правда, не самый зимний вид. Он готовился умереть весной. Почему-то губы сами собой растягиваются в улыбке. – А Вам не жарко? - Гоголь подпирает рукой щёку, ещё не до конца осознавая, что это – его первый диалог с кем-то за последние 30 лет. И нет, он не намерен упускать это чудо. – Как Ваше имя? – Достоевский Фёдор. – О-о, красивая фамилия! – Николай ляпает первое, что пришло в голову, особо не подумав. Он совсем забыл, что способность к общению – это навык, который легко можно потерять. – Спасибо. А Вас как зовут? – Николай Гоголь! – он впервые за 30 лет искренне улыбается, даже не заметив этого. Ох, наверное, он так не вписывается во всю эту атмосферу кладбища вокруг… но его мысли сейчас совсем не об этом. Фёдор задаёт такие обычные вопросы, отвечает Николаю так же просто и односложно, но что-то в его спокойной манере запускает бабочек в живот. – Приятно познакомится, – Фёдор говорит это, очевидно, из вежливости, Гоголь кивает в знак того же, а потом обращает цветастый взгляд на могилы, которые посещает его внезапно найденный собеседник. «Достоевский Михаил Андреевич.» «Достоевская Мария Фёдоровна.» – Родня? – спрашивает Гоголь, склонив голову набок. – Верно. Родители. – Оу... Скучаешь? – белые брови дёрнулись в выражении сочувствия, немного поддельного, но этот человек такой вежливый к нему… было бы грубо просто сказать что-то вроде «ясно». – Не совсем, – пожимает плечами Фёдор. – Это традиция нашей семьи. Я должен приходить сюда по праздникам. Бабушка говорила, что душам тоже хочется внимания и они тоже чувствуют одиночество. Нечто, напоминающее сердце в груди Николая, ёкает при этих словах. – Милая у тебя бабушка… – И правда, – Фёдор молчит пару мгновений, а потом спрашивает, глянув на надгробие, у которого сидит Николай. – А Вы кого… – он останавливается, сумев заметить выгравированное имя. Гоголь чувствует, как его руки леденеют. Сейчас его новый знакомый, которого он уже нашёл таким прелестным, всё поймёт, испугается и он снова останется на растерзание одиночеству. – …навещаете? – Никого, – Гоголь опускает взгляд, замолкнув. Что ж, он не станет настаивать на продолжении диалога, который стал для него таким необходимым глотком свежего воздуха. Он лишь готовится к возвращению в свою, почти ставшую родной, тоску. Гоголь тихо улыбается, – Знаете, Вы очаровательный собеседник… – Вы чего? – вдруг доносится голос, ничуть не изменивший своей мягкости. Николай с новым удивлением поднимает на него свой взгляд. – Не боитесь? – вопрос кажется глупым, Фёдор совершенно спокоен, это очевидно. Но ведь… быть не может, что ему совсем не важно то, что общается он уже с неживым человеком! – Вовсе нет. Я прекрасно знаком с нечистью. Нечего Вас бояться, – что-то в груди снова вздрагивает. Нечего его бояться… Приятный голос Фёдора снова выводит Николая из ступора, близкого к зачарованности. – А здесь… никого больше нет? – Нет, – Гоголь качает головой. – Мы одни здесь. – Ясно, – тихо пробормотал Фёдор, отстранённо обращая взгляд на могилы своих родителей. «Всё же не просто традиция,» – хмыкает про себя Николай. – Скажите, есть ли смысл во всех этих церемониях. Неужели мёртвым так нужна пара гвоздик? Вид Фёдора снова приковал к себе всё его внимание. Его слова такие задумчивые, такие тихие. Будто он даже не к Гоголю обращается. Эти мысли могли бы задеть Николая, но он не обижается. При жизни он тоже не понимал этого траурного бреда. Похороны и цветы навсегда засели в ранее бьющемся сердце, Николай бывал на многих поминках, однако настоящий смысл всего этого он смог осознать только после заточения в гроб. Гоголь тихо перевёл взгляд на свою пустующую с 95-го года могилу. – Нужна. Он сам не слышит свой голос. Фёдор молча посмотрел на него, довольно долго разглядывая призрачные черты, сквозь которые легко можно рассмотреть плавно падающий снег. – И душам тоже одиноко? – спрашивает он, уже зная ответ. Гоголь мгновение думает, после чего решает, что не хочет продолжать это грустное настроение. – А Вам не одиноко? – вдруг спрашивает он, поворачиваясь к юноше обратно. – Люди сейчас в предвкушении Нового Года, нет? Сидят в окружении дышащей семьи или в какой-нибудь компании друзей. – Я не нуждаюсь в компании. Ни живой, ни мёртвой. Я всё равно не праздную, - отвечает Фёдор, без возражений принимая перевод темы. – Как? Совсем не празднуешь? – Когда бывает настроение, могу позволить себе купить вина, это считается празднованием? – Ох-х, ты звучишь совсем грустно! Ты уверен, что твоя жизнь хоть на капельку ярче моей? – Гоголь не сводит глаз с Достоевского. Ему кажется или он совсем слегка улыбается? – Вовсе нет, - Фёдор качает головой, усмехнувшись в шарф. Не кажется! Николай изобразил несерьёзный ужас на лице и уже хотел начать разглагольствовать о важности хоть какого-то блеска в жизни, как его вдруг перебивает взрыв салюта где-то в вышине. Они оба обернулись, подняв взгляды. По небосводу разбегаются яркие огоньки, собирающиеся вместе и бурно взрывающиеся за мгновения. С течением времени почти всё небо заполнилось этой красотой пиротехники. Повсюду сверкали цветастые облака, они исчезали и их сразу же заменяли новые, не давая петербургской мрачности напомнить о себе в эти моменты новогоднего чуда. Удивительно, отсюда видно почти всё небо. Непривычное чувство восторга наполняет обе души в этом одиноком месте. Всегда ли фейерверки были такими волшебными?