Несбыточно незабудочное

      Сегодня Джимми укусила змея. Шею на месте укуса жёг вечерний бриз, будто набрасывал крупицы песка и соли, кожа покраснела, как волны от сползшего в море солнца, но голова всё равно запрокинута, мышцы натянуты, глаза угадывают, в каком месте небо прошьют первые звёзды. Всё смазано и туманно. Огоньков не видно, хотя когда-то Джимми выцеплял и считал их вечерами всегда и везде. Похоже, змея была ядовитая.       Джимми вытянул ноги и лёг на песок, по цвету напоминающий стиральный порошок. Какая-то выцветшая бирюза, как будто почему-то из детства. Во взрослой жизни порошки другие, от них кровит нос и чешутся дёсны. А вот песок мёртвой приятной прохладой нежит затылок, голени и пятки. Джимми приподнимает голову, чтобы слизнуть с ободка жестяной банки выветрившуюся газировку, и причмокивает от приторности на корне языка. Вслушивается в шум прибегающих волн. Различает в нём шаги и раздражённо кусает щёку.       — Что пьёшь? — прикрикивают в нескольких метрах.       — Колу. — Он что, не может побыть один?       — Без всего? Ёбнулся?       Всё больше кажется, что пить газировку без всего — это и правда бред, и это настораживает. Но Оззи уже подпинывает неаккуратным шагом снежинки песка прямо на Джимми и наклоняется, щедро проливая в банку, на песок, на пальцы ром. Джимми отпивает снова, и всё становится на свои места так, как становиться не должно. Кола спряталась за карамельной какой-то горечью, такой же, как у него в глазах, песок скрипит на зубах, пальцы липкие.       — Холодно сегодня, — заметил Оззи, плюхаясь рядом. Джимми только пожал плечами. Спустя несколько месяцев пребывания в Таиланде ночи стали казаться холодными, хотя первые недели они каждые сумерки нагие, пьяные падали в солёную воду и жгли ей со смеху лёгкие. Просыпались потом, бывало, с просоленной кожей, где-то на рынках, у пустых корзин, пахнущими листвой и переспелыми плодами, без памяти, но с сигаретами в карманах. Завтрак.       Джимми не помнит, взаправду ли он просыпался когда-то в светлой комнате, с разогретыми незабудками на наволочке под щекой, без натянуто рвущей нужды что-то втереть, втянуть или выкурить.       Вместо гретых хлопковых незабудок последние лет семь и сейчас — чуть тёплое плечо Оззи. И глаза у него такие, незабудочные, несбыточные, несчастные — последнее он спрятал так глубоко, что забыл — смотрят на жидкую морскую пену. В неё с плеском через минуту прилетает закупоренная ромовая бутыль — в ней, в золотисто-тростниковых остатках, монеты и пара банкнот. То ли сюрприз, то ли издевательство для неизвестного кого-то, к кому эту бутылку однажды прибьёт. Оззи даже не посмотрел, какую сумму просунул сквозь широкое горлышко. Легко расставаться с деньгами — значит ни в чём не нуждаться.       Незабудочные глаза переводят ищущий взгляд на чужую шею. Находят змеиный укус на ней.       Оззи расплывается в кривой улыбке, небрежной и токсичной, как радужные бензиновые подтёки. Тянется вдруг к чужой шее, хватает её сзади обкусанными пальцами. С шеи Джимми сыплются порошково-белые песчинки, когда Оззи приподнимает его, безвольного, как издохшую птицу, песчинки царапают язык, когда Оззи проходится им по воспалённо-розовому укусу, сукровице и чернилам на коже.       — Оззи, твою мать! — Джимми морщится и отпихивает намеренно грубо. Перемазанными газировкой пальцами давит на подбородок и губы сильно и резко, отталкивая так, что во рту подступает привкус свежей ссадины. Оззи улыбается и щурится, разбавляет невидимую кровь, подбирая нижнюю губу и касаясь ту языком. Кола, ром, кожа, соль, песок. Он доволен.       За это сытое выражение хочется ударить.       — Я ненавижу, когда ты так делаешь. Перестань хватать меня, — шипит Джимми, стряхивая с себя зябкий колючий песок. На локтях и под коленями красная рельефная сыпь от вдавленных песчинок, обратный шрифт Брайля, ругань, усталость и беспомощность. Механические движения помогают не думать о том, что раньше он бы никогда так ему не сказал. Пена, с шумом размывающая берег, тоже помогает. И морской вечерний холод, от которого немеет тело. Только Оззи не помогал. Наоборот.       — Я не удержался. Я этого так долго, блять, ждал, — он одёрнул свой цветастый полупрозрачный воротник. В фиолетовых сумерках (красное солнце затонуло) темнел второй змеиный укус. Яд расползся под кожей чернотой. Две змеиные головы, клыки, раздвоенные языки из открытых пастей. Оззи сиял из-за парных татуировок так, словно был способен на счастье. Ветер раздул грязные волосы — цвет, будто кто-то уронил и извалял солнце в тайской фруктово-пряно-табачно-песочной грязи. Оззи потёр от холода шею, прикрыл собственную змею пятернёй и причмокнул, ища где-то во рту вкус змеи Джимми. — Мы же теперь точно вместе будем всегда. Всегда. Понимаешь?       Всегда?       Джимми замер, во рту стало сухо. Взгляд уронил в море.       Они встретились ведь тоже недалеко от моря.       То было с характером. Холодный пролив Эресунн бореем мазал синеву до самых костей, а если залезть — и костяное нутро прокрашивалось морским, ледяным, синим. Даже летом было так — и после такого, если случалось, в хлопковых незабудках спалось особенно сладко. Пока Джимми не нашёл незабудки более выцветшие. Манящие, глубоко печальные. С которыми было неправильно, оглушительно весело, и которые хотелось защищать. Их никто до этого не защищал, и Эресунн, Копенгаген, люди — их цвет почти присвоили себе.       Когда Оззи и Джимми познакомились, весь хрупкий, прожилочный, голубой цвет начал принадлежать Джимми.       — И это ведь только начало, на самом деле, — Оззи продолжал, не замечая, как глаза цвета тёплой, выдохшейся колы с ромом мечутся и избегают его. — Мы здесь освоимся и запустим свой трафик, а? Нагребём денег. Мы будем богаты, блять! Купим жильё, выцепим девок.       В последнее время Оззи нуждался в них больно отчаянно. Он всё чаще прибегал к женскому телу. Дёшево целовал родинки и засосы, двигал кистью под натянутой кружевной тканью белья, до онемения стирая с пальцев желание коснуться другого тела и другой плоти.       Другое тело подтянутой ленивой фигурой нежилось на постели не первой свежести, пропахшей сексом, одеколоном и морем, просушенной летним заревом, сочащимся, как местные фрукты, в косое окно. Оззи был просто рад перед сбитым сном посмотреть, как утро лижет острые лопатки и трётся о русую щетину на сладком от сна лице. Может, в тайне на это передёрнуть. И остаться лучшим другом и сохранить незабудки в глазах. Для него.       Он готов жить так всегда.       Оззи вдыхает судорожно и со свистом, лёгкие покалывает почти также, как остриём шприца — знакомо, нужно, предвкушающе.       — Нахуй Данию! Нахуй Копенгаген! — вскинутые руки задирают невольно рубашку, ветер врезается в рёбра и грудь до мурашек, ему хочется согнуться, рассмеяться, расплакаться, почувствовать, как змея на шее дышит и прижаться ей к пульсу на шее Джимми. Крик сгладило ветром и песком, но хрипотца осела в горле. — К чёрту их всех, — выдыхает Оззи уже шёпотом.       Погасший фиолетовый вечер распластался и сделал мир плоским. Море равнодушно размазывало новолунную пасмурную темноту, пачкаясь о неё и чернея. Звёзды не зажглись, считать было нечего.       — Оззи, — чуть глухо.       — Да?       — А если не получится навсегда?       — Что?       Джимми всегда следит, чтобы дури было не больше положенного и переворачивает Оззи набок, если его рвёт, даже если у самого плывёт в глазах и он не помнит, в какой раз он высыпал порошок. Когда порошка слишком много, руки Джимми зудят, кажется, до разошедшейся кожи от ощущения того, как нож входит в плоть, натыкаясь скребуще на кости. Он цепляется руками за наволочку без голубых цветов, почти рвёт её, пряча в ней лицо и пытаясь убедить себя, что пальцы не знают, какой скользкой становится рукоять от горячей крови. Не знают, как нащупывать пульс на шее почти задушенного Оззи. Как проверять его пульс каждое утро — на всякий случай. Как нащупывать пульс колотой вены на сгибе собственной руки. Как набирать белые крохи и скрести их о дёсны.       В последнее время он всё чаще вспоминает, что он — убийца, беглец и торчок. У таких не может быть «навсегда».       Самое плохое, что Джимми этому рад.       — В смысле «не получится»? — силуэт Оззи опускается и шуршит песком. В ночи виден лишь наклон его головы, и это позволяет Джимми верить, что он остаётся невозмутимым. Легко быть невозмутимым, когда незабудок не видно. Легко верить, будто тебе всё равно. Хотя глаза горячие, как от температуры, и всё, что ниже сердце, трясётся и тошнотворно выворачивается — и дышать хочется много-много, и нечем. Зато голос ровнее горизонта.       — Ничего же не бывает вечно, Оззи. — Он так хочет в это верить. — Мы не можем вечно… находиться здесь. Делать одно и то же, — слова бьют в горло и голову кислородом, голова кружится, и страшно, и хочется договорить до конца, как будто это всё решит. — В конце концов, мы не можем вечно…       — Стой, стой-стой-стой, — нервный голос режет сердце и в кровоточащую пульсирующую полость сыплет порошок, Джимми чувствует, как его предплечья стискивают до жалящей боли. — Замолкни.       — …быть вместе.       — Опять? Какого хуя. Это не так, — Оззи резко обрывает шёпот и подаётся вперёд. Прижимается, почти ложится. Колючая щека слегка царапает ключицу, укладываясь выше, и ещё немного. Шея к шее. Двуглавые змеи, едва живые, дышат, дрожа от невозможности сплестись чёрными телами. От Оззи пахнет ромом, густым травянистым дымом и кубиками манго, его сердце колотится неровно и дурно-жарко, и Джимми снова нечем дышать. Да уже и незачем. Он привычно кладёт руки на его спину. Он смотрит в пустое небо и знает, что на него с нуждой, как семь лет назад, смотрят незабудки.       — Ты меня спас, блять, практически, убил за меня, — напоминает Оззи. Во тьме Джимми кажется, что пальцы липкие не от сладкой воды и рома, а от стылой подсыхающей крови. Оззи думает, что Джимми обнимает его крепче, цепляется за рубашку, но тот вытирает фантомную кровь. — Такое не забывается. С этим не расстаются.       Джимми хотел бы раствориться в бирюзово-порошочном песке, которым пахло одеяло в доме его детства. Хотел бы, чтобы его разбудили. Цветочное бельё, мокрые от июля лопатки, колдскол с песочным печеньем и клубникой, вымоченными в лимонно-ванильных сливках. Лето. Копенгаген. Эресунн, бьющий прозрачно-синий хрусталь о камни. То время казалось очень похожим на «навсегда», которого уже теперь никогда не будет.       Единственное оставшееся «навсегда» лежало на его животе. Внутренности скрутило, когда сквозь увещевания дружбы пролегли горячие капли по ключицам. Это заставило Джимми проснуться, но не там, где он хотел.       — Оззи… — он выдохнул, отнял взмокшую руку и положил её на затылок, проминая волосы. Теперь действительно обнял.       Уже ничего не изменишь. Спасать от передоза и приближаться к нему — его «навсегда». Обнимать после кошмаров о Дании. Курить, втирать, нюхать. Колоть. Притворяться спящим, когда Оззи бродит пальцами по обтянутой майкой спине и костяшками касается то щеки, то губ. Молчать о всех «я был не в себе» поцелуях и ублажениях, их следах на теле, одежде, в доме, сердце. Помогать верить, что счастье сбыточно и может поселиться в глазах солнцем.       — Джимми, — Оззи говорит с трудом. От мыслей Джимми ему нечем существовать, поэтому тот держит, гладит его, помогая найтись.       — Да?       — Пообещай, — сипит он, — что мы никогда туда не вернёмся.       Темнота с низким шумом поедает берег, море, небо. Она почти проглотила и их, но Джимми заговорил:       — Я обещаю.       — Спасибо, — Оззи ткнулся лбом под мокрый от собственных слёз подбородок, пока его пряди перебирали и пропускали с безжизненной, нежной заботой сквозь пальцы.

      Через год Джимми уехал без предупреждения и не вернулся.