Сделка на миллион

Возвёл себе Храм на спавне, провёл от него длиннющий подземный секретный тоннель в не менее секретные ебеня, и строит себе новый дом вдали от общества. Модди нравится. Зимний лес тих и притягателен. Наблюдение за скрывающимся в покрытых инеем иголках солнцем по вечерам умиротворяет, а залитые закатным светом коридоры деревянного особняка выглядят эстетично — даже кое-где отсутствующая внутренняя отделка не нарушает атмосферу уюта. В теплицах мирно шебуршат вывезенные из старого дома пчёлки, — оставить их там было бы равносильно жестокому убийству, — и наблюдение за их работой доставляет неимоверное удовлетворение и спокойствие. Возвращается в бурлящий интригами город лишь иногда — по собственным ходам — под зельем невидимости. Необходимо принимать заказы, перенести бы часть лаборатории из канализационных стен в новое обиталище, пробежаться по чужим лавкам за необходимыми ресурсами, не забывая оставить должную оплату — алмазов благодаря «теневой деятельности» теперь предостаточно. Обитать на отшибе жизнью отшельника, отвергнувшего моральные принципы и общественные устои, оказалось интересно, как и наблюдать за изменением отношения людей к нему. Все они зовут его «Богом смерти», выкладывают ему баснословные суммы за чужие головы, боятся, уважают, ненавидят. Лишний раз не суются в его сторону и только рассуждают время от времени за закрытыми дверьми, стоит ли выступить против него. Модди под чарами невидимости видит и слышит много. Модди привыкает. Ему весело изучать все эти взгляды, полные одновременно страха, презрения, нервозности, любопытства и благоговения, хотя никто не признается в этой смеси эмоций начистоту. И он ждёт такого отношения к себе и дальше, ещё на долгое время, пока тень над ним не отступит. Модди успел привыкнуть. И забыть, что Он — тот, к чьим мыслям и выходкам Модди никогда не привыкнет. Нашёл ли он тайный проход, выследил ли по картам и следам — но Пугод появляется на его пороге; внезапно, без предупреждения и приглашения. По дощатому полу раздается скрип лакированных туфель вместо стука адского металла — едва слышимый, но Модди привык быть настороже. Сперва думает, что друг снял ботинки для незаметного проникновения. В конце концов, во сколько оценивается голова самого МоддиЧата? Но ошибается. Брони на Пугоде нет вовсе, как и оружия в его руках. Некогда сосед вальяжной походкой изучает коридоры его нового дома, неторопливо оглядывается по сторонам, иногда останавливаясь, чтобы рассмотреть подробнее что-то, заинтересовавшее его. Похож на ленивого, грациозного, нагловатого кота — хоть Пакет это сравнение терпеть не может. Он расхаживает по его, Модди, убежищу, как по собственной базе — раскручивает в руке трость с расслабленным видом, гордо вздернутым подбородком и легкой полуулыбкой, едва заметной под полями шляпы, в этот раз не прижатой к его голове тяжелым незеритовым шлемом. Стоит перед ним абсолютно уверенный в себе, даже не ёжась без тёплого пальто от пронизывающего морозного ветра, сквозняком гуляющего по ещё не до конца обустроенному залу. Зато выглядит как всегда первоклассно благодаря чёрной ткани, подчеркивающей элегантно все изгибы его фигуры, в некоторых местах делая это даже нарочито соблазнительно. Здоровается в своей любимой полушутливой манере — раскланивается едва ли не в пол, описывая шляпой в воздухе полукруг, и возвращает головной убор на место так быстро, что черты лица так и остаются загадкой, даже солнцу дозволено только ненадолго зарыться в тёмные русые пряди. Он делает это каждый раз, в стиле всех этих пафосных концертмейстеров или цирковых ведущих. Нео попытался спародировать его во время своей безуспешной попытки запереть всех в Энде, но вышло, конечно же, не так эффектно, как у самого Пугода. И ему это идет, потому что Пугод сам такой — эффектный, яркий и необычный. Не удивляться ему — значит не общаться с ним в принципе. И Модди, обернувшись к гостю, готов удивляться. — Зачем пришёл? — спрашивает безэмоционально, немного глухим от долгого молчания голосом, глядя на гостя сверху вниз впервые за долгое время благодаря небольшому возвышению. Его хрипотца звучит немного угрожающе. Обычно заказы оставляют в Храме — мало кто хочет говорить о тёмных делишках напрямую. Пугод усмехается. Его таким не проведёшь — прекрасно понимает, что Модди сейчас просто поддерживает свой имидж грозного охотника за головами. Но они продолжают отыгрывать этот спектакль, скорее любопытствуя, к чему получится прийти в итоге. — Я здесь с неплохой сделкой для тебя, дорогой мой друг. — привычно тараторит шляпник, заигрывая с интонацией. Улыбается как и всегда, когда чует выгодную сделку — широко, слегка ехидно, но в то же время абсолютно располагающе. Пугод давным-давно научился использовать свои улыбки как средство выражения собственных эмоций для посторонних, раз всё лицо спрятал за несуразно огромными цилиндрами. Модди немного любопытно даже, чьей головой мог настолько заинтересоваться его непредсказуемый деловой друг. Интерес свой выражает слегка приподнятой густой бровью, будто бы давая немое дозволение продолжить говорить. Улыбка на губах Пугода из широкой и дружелюбной становится тягуче-заигрывающей. Такую Модди видит впервые. — Я хочу… Его голос замедляется, вкрадчивый тон проникает в сознание, заставляя прислушаться. Модди ненавидит дар красноречия друга. Когда он начинает говорить так, хочется бросить все дела и сделать всё, что бы тот ни сказал, что бы не попросил, что бы не предложил. И Пугод знает это, знает, какие струны чужой души ему надо затронуть, чтобы получить желаемое. Это завораживает и пугает одновременно. Иногда Модди боится того, что может произойти, сними его друг свой любимый цилиндр. Насколько сильно увеличится эффект его вкрадчивых речей в совокупности с проникновенным взглядом и лёгкой уверенной полуулыбкой? Дрожью пробирает от одной только мысли об этом. И Пугод прекрасно знает, как действует на него. В таком случае, может, дело даже не в чужом подвешенном языке? Вообще, с точки зрения переговоров, начало фразы заведомо провальное. Почему он начинает сразу с того, что хочет сам? Разве он не должен сделать так, чтобы Модди захотел взять его дело? Пугод ведь бизнесмен, он явно должен знать такие элементарные вещи. Модди прекрасно понимает причины возникающих конфликтов, о которых периодически слышал от друга, — тот ведёт себя как доминант и не терпит, когда всё идёт не по его задумке. Они вдвоём, конечно, и сами те ещё любители столкнуться лбами в банальнейшем споре. И редко готовы друг другу уступать, часто оставаясь в итоге ни с чем. — …Чтобы ты… Свободная от трости рука распахивает полы пиджака, забираясь в карман, и вынимает шалкер-бокс. Миниатюрный предмет крутится на кончике пальца, обтянутого белой перчаткой, чтобы через секунду, увеличившись, стать импровизированным троном для величественного гостя. Модди разглядывает слегка заворожённо то, как плотно обтягивает ткань костюма пугодовские мышцы, залипает на крепкие бёдра. Вязкий комок слюны сглатывает. Медовый вкрадчивый тон кружит голову. Чего желает Пугод? Чтобы он что? Всё, что угодно, любое желание, любой приказ — он всё исполнит. — …Меня… Пугод закидывает ногу на ногу и ловко тянет собственный галстук. Золочёная ткань послушно следует за пальцами, выползая из-под жилета; узел ослабляется, разрушая идеальный образ. Пара пуговиц вылетает из петель, открывая вид на белоснежную кожу вечно запакованной шеи. Модди накрывают подозрения и сомнения. Он хочет заказать собственное убийство? Неужели для него вокруг происходит слишком мало адреналиновой чертовщины, что хочется побаловать себя экзотическими ощущениями? Это объяснило бы показательную небрежность и беззаботность. Шалкеровый ящик, по-видимому, полон алмазов, эмеральдов и другой подобной дряни, которую Пугод тянет из посетителей своего казино — подготовил побольше на непредвиденный случай. Злость и недовольство моментально накрывают Модди, всё внутри холодеет. Кажется, будто бы сквозняк в залах усилился только от одного его недовольства и нахмуренного взгляда. Их мир странен до абсурда — позволяет им перерождаться раз за разом, оставляя в напоминание о каждой смерти лишь маленькие шрамы. Пугод не умрёт по-настоящему — в напоминание о его убийстве останется только голова в полном распоряжении Модди и тонкая бледная линия под золотистым воротником. Но что-то в этой затее злит его до безумия, и даже шалкер несметных богатств не станет для него достойной причиной согласиться на эту авантюру. — …Трахнул. Громогласное «Ни за что!», которое Модди был уже готов выкрикнуть, застревает в горле. Пугод, развалившийся на своём сундуке, улыбается заигрывающе. Кожу на щеках начинает печь от смущения и шока. Сладкий осадок от вкрадчивого тембра вместе с выделившимся от тут же угасшей злости адреналином устремляется жаром к паху, не давая опомниться. Воздух нагревается и тяжелеет. — Что?.. — хрипит Модди шокировано, и это просачивается в его обычно чистый и безэмоционально-спокойный тон. Делает шаг назад нетвёрдый. Гость определённо доволен полученной реакцией, ведь довести Модди до проскальзывания эмоций в голос — верхушка по значимости в списке воздействия на него. — Об оплате не волнуйся, — продолжает Пугод абсолютно невозмутимо, возвращая привычную манеру речи. Галстук окончательно развязывается, свободно обрамляя ворот жёлтой рубашки, — У меня есть достаточно много вещей, которые обязательно заинтересуют тебя. Говорит совсем как какой-то странствующий торговец. Но Модди в данный момент совсем не думает о ресурсах. — Это какая-то шутка? — Я похож на клоуна? — слегка разочарованно тянет гость. — Это сделка века, Модди! — всплескивает руками и наклоняется чуть вперед, опираясь о трость подбородком. — Я даю тебе полную свободу действий. Можешь разорвать мой костюм, связать меня, заставить тебе отсосать или заткнуть кляпом, оставить кучу отметин, хоть от капающего воска, выебать до звёздочек из глаз, доминировать, как захочется, — всё, что в голову взбредёт, я не очень осведомлён о фетишах, ты знаешь. — загибает пальцы наигранно, перечисляя. Не краснеет ни на йоту, пока сам Модди чувствует, как разгораются уши от каждого слова друга. — И получишь тонну полезностей за это. — Я не понимаю… — Модди бормочет, потирая переносицу. Лицо горит, стук сердца пульсирует в ушах. — Какая тебе выгода? — Небольшой эксперимент. Впечатления от полного подчинения инстинктам и желаниям. Звучит интересно, правда? В голове набатом пульсирует тревога. Демон на плече шепчет голосом Пугода: «соглашайся». С чего он вообще должен соглашаться? Потому что условия весьма выгодны: потенциально хороший секс и деньги, ради которых ты в принципе свернул на кривую дорожку. Почему это должно его интересовать? Потому что Пугод богат и весьма-весьма привлекателен — только посмотри на него сейчас. Почему Пугод так уверен в этой сделке? Потому что он слишком хороший бизнесмен и не пойдет на риск, который не окупится и не принесёт ему прибыль. Но… это и не принесёт ему прибыль? Буквально, никакого профита. Только… Хороший секс? Пугод хочет секса с ним? — Почему со мной? Холодок пробегает по телу, пока Модди ждёт ответа. Пугод наклоняет голову, будто не понимает, к чему этот вопрос. — Я так хочу. — хмыкает так непринуждённо, заставляя почувствовать себя придурком. Только Пугод так может. Голос льётся в уши медовым потоком, но Модди улавливает нервную дрожь — Пугод взволнован. Но чем? Тем, что Модди может не согласиться на сделку? Но почему это вообще должно быть сделкой? Предложение друга заставляет его навязчивую мысль вновь ударить в голову. Хочу обладать самым ценным. Столькими ценностями, сколько найду. Обладание Пугодом подходит под определение. Настрой меняется в мгновение. Модди позволяет себе пойти на поводу у желаний — своих и чужих. — У меня тоже есть предложение для тебя. — и смотрит на Пугода голодным взглядом. Тот немного вздрагивает от низкого тона и растягивает губы в какой-то безумной улыбке. — Я не возьму никаких денег, но взамен ты будешь приходить с такими идеями только ко мне. — Хочешь право на эксклюзивное обладание мной? — хмыкает Пугод чуть дрожащим голосом. Модди наконец видит лёгкий румянец, выглядывающий из-под шляпы, и понимает, что идёт в правильном направлении. Улыбается ему немного дерзко. — Жадность. Тебе ли не знать. Тяжёлый плащ шелестит за плечами, рассекая воздух. Расстояние между двумя людьми сокращается почти стремительно. Модди нависает над всё ещё сидящим Пугодом, поддевая грубыми пальцами чужой подбородок. Пугод подаётся вперёд, взбудораженный чужим жестом и голодным оценивающим взглядом, выдыхает коротко и думает, что не смог бы устоять на своих дрожащих ногах сейчас. В их случае цвет дозволения не зелёный — жёлтый. — У тебя последний шанс выставить ограничения. — шепчет Модди, наклоняясь ближе к чужому лицу, всё ещё скрытому под плотной шляпой. Даёт Пугоду возможность обезопасить себя от его жадности и собственничества. Но тот вместо этого вплетает пальцы в каштановые волосы, притягивая Модди ближе, прося очевидное: — Не переломай мне кости. И подставляется под горячие губы. Модди целует его жадно, кусая, облизывая, изучая. Так, словно желал этого месяцами. Цилиндр надоевший откидывает куда-то в сторону, сжимая тёмные пряди в кулаке до чужого довольного мычания. Сходит с ума от того, как Пугод цепляется за его шею и плечи, притягивая ближе, подставляясь, прижимаясь. Как дрожит и выгибается, когда Модди проводит ладонью по его спине вниз, когда другой рукой подхватывает его ногу, удивляясь твёрдости мышц под тканью брюк. Как кусает губу Модди, зализывая место укуса, будто это его позиция здесь доминирующая. Как стонет недовольно, когда поцелуй прекращается. Лицо, которое Модди уже успел позабыть за годы чужого «шляпничества», выглядит невообразимо прекрасно, окрашенное похотью и самодовольством. Янтарные глаза блестят довольно, предвкушающе, изучают его лицо в ответ. Ярко-розовые щёки выдают неловкость и смущение, несмотря на всю нарочитую дерзость. Юркий язык пробегается по мокрым от поцелуя губам, будто собирает послевкусие, разрывая тонкую ниточку слюны, оставшуюся между ними. Модди насмотреться на него не может, понимая, как соскучился за месяцы отшельничества по нему и его удивительным выходкам. Но теперь настала очередь Пугода удивляться. У него из опоры — только шалкер под задницей и рука Модди на спине. Пугод буквально отдал своё тело во власть этих сильных рук, не в состоянии предсказать чужие действия, и теперь ему до жути интересно: что же Модди решит сделать с ним? МоддиЧат и сам не знает пока, но желание подталкивает его к действиям. Подхватить Пугода на руки оказывается несложно — его задница идеально помещается на скрещенных предплечьях. Он слегка охает, не ожидая, за плечи хватается, ноги поджимает, обхватывая ими чужие бока. Модди несёт его сквозь длинные коридоры, почти не глядя, усаживает на постель и едва не облизывается в предвкушении — Пугод слишком откровенно себя предлагает и — по взгляду видно — ждёт, когда Модди потеряет контроль. Чертяке наверняка интересно, насколько вечно голодный до власти Модди может стать безумным, если эту самую власть ему дать прямо в руки. — У тебя слишком дерзкий взгляд для человека, грезящего о подчинении, — хмыкает Модди, над Пугодом нависая, и тот сглатывает в предвкушении. Жест тут же привлекает взгляд, и Модди кладёт ладонь на чужую шею, большим пальцем кадык поглаживая — янтарные глаза расширяются, блестят, завораживают. — Такая ли большая разница, как я смотрю? — отвечает Пугод будто бы с вызовом, — Я ведь в любом случае буду делать то, что ты захочешь. — Подчиняться или делать вид — разница есть. Постель пружинит слегка, прогибается под тяжестью двух тел. Чёрный костюм на белой простыне — контраст. Грубая загорелая ладонь на бледной, нетронутой солнцем и чужими взглядами коже — антитеза. У Пугода в глазах интерес, ряд немых вопросов; он хлопает ресницами, разглядывая сосредоточенное лицо Модди, ожидая действий, не подозревая, какой широкий ряд возможностей открыл для него. МоддиЧат каждый шаг обдумывает скрупулёзно и тянется к пуговицам — тех много, если считать и рубашку, и жилет, и, расстёгивая их медленно, можно Пакета довести до дрожи предвкушающей, нетерпеливой. Пуговица за пуговицей — идея за идеей. Губы растягиваются в ухмылке. Сегодня Пакет — подношение жрецу Смерти, и грешно будет не вкусить всё. Распахнутая рубашка открывает глазам то, что прятать от мира — преступление. Модди касается чужого пресса кончиками пальцев, заставляя вздрогнуть с непривычки. В голову ударяет огорошивающая мысль: едва переступивший порог совершеннолетия, Пугод ещё наверняка не позволял никому себя касаться, никого не касался сам. Самолюбие мурлычет польщённо, хоть догадка и не подтверждена. Но ведь и не опровергнута. Юноша, держащий в своих руках власть над целым маленьким миром, сейчас лежит под ним, опираясь на локти, и вздрагивает от того, как ладони Модди гуляют по его торсу изучающе. Добровольно подчиняется, отдавая своё тело. Главное под конец не возжелать его душу. Звонкий голос всплывает в памяти, эхом отражаясь в глубине мыслей. «Можешь разорвать мой костюм…» Кощунство: костюм слишком хорош, а найти и сшить такой же наверняка будет затратно. Непрактично: Пугоду ещё домой возвращаться, а Модди не изверг, чтобы выставлять его голышом на мороз. Вариант отметается. Пиджак, жилет и рубашка поочерёдно соскальзывают с плеч; Модди отталкивает кучу одежды, и та вовсе падает на пол. Почти вся. «…Связать меня…» Глаз привлекает зацепившаяся за складку одеяла лента чужого галстука. Ярко-жёлтая, атласная, мягкая. Наверняка дорогая. Модди усмехается мягко, перекладывая её поближе, чтоб в зоне досягаемости — не сейчас, но чуть позже… «…Оставить кучу отметин…» Тишина между ними почти становится неловкой, когда Модди приближается и носом проводит дорожку от мочки уха по шее к ключицам. Медленно, опаляя горячим дыханием. И заставляет Пугода задержать дыхание, красиво выгнувшись, когда захватывает кожу на плече зубами, оставляя след от укуса. Первого, как он всё ещё полагает, такого укуса в жизни Пугода. Когда Модди отстраняется, Пакет смотрит на него широко распахнутыми глазами, дышит глубоко, шумно. Тянет пальцы к приятно ноющему участку, осознавая, что только что произошло. — Таких будет ещё много, — обещает Модди хрипло, и янтари зажмуриваются, прячутся за согнутым локтём. Пугод едва слышно выругивается. Оставлять на бледной коже вереницу красных и бордовых следов Модди нравится. Он с упоением пугодовскую грудь кусает, втягивает некоторые участки губами до образования ярких засосов, зализывает утешительно каждую оставленную метку. Ловит каждый шумный вдох, наполненный чистым наслаждением, и каждый выдох, всегда находящийся в шаге от полноценного стона. Пугод от таких манипуляций выглядит так, словно его осыпали лепестками едва распустившихся алых роз. Только эти лепестки под кожу въелись разрывами мелких капилляров, брызгами малинового сока, каплями багровой краски, сорвавшейся с кисти на холст. Его, МоддиЧата, холст. Греховное искусство. — М-модди… — его имя с губ Пугода всегда кружило голову, но этот тон Модди слышит впервые. Томный, задыхающийся выдох, придыхание мягкое, отголосок мольбы, такой тягуче-сладкой, что хочется услышать ещё — хочется в ней утопиться. Довести бы Пугода до откровенного «умоляю», чтобы задыхался, прося ещё, больше, сильнее, смаргивая слёзы с ресниц. Возбуждение пробегается по позвоночнику электрическим разрядом, тугим узлом оседает в паху. Модди его хочет. Последний засос оказывается у кромки брюк; Модди шеей чувствует, как в чужую ширинку упирается недвусмысленная твёрдость, и блядски этим польщён. Он над Пугодом нависает снова, разглядывая своё творение. У него грудь ходуном ходит, раскрашенная следами моддичатовской жадности и собственничества, пальцы отчаянно сжимают наволочку до побелевших костяшек, а глаза влажно горят из-под растрепавшейся чёлки, призывая не останавливаться. И в этом призыве нет мольбы — в ней нетерпеливое приказное ожидание. Привычка, которую хочется стереть — не с ним, не для него. Или, по крайней мере, не в этот раз. — Дерзость, — хмыкает Модди, скидывая с себя, наконец, плащ и жилетку. Пугод следит за его действиями жадно, видимо ожидая, когда красная рубаха окажется на полу и он сможет тоже увидеть. Но его наглейшим образом дразнят, оставляя ни с чем; Модди его подбородок цепляет грубо, лбом ко лбу прижимается и в самые губы повторяет: — Вопиющая дерзость. Этот поцелуй на первый не похож: тот был ещё неловкий, полный отчаянной жадности. Сейчас Модди кусает грубее, оттягивая нижнюю губу зубами, пугодовский рот будто вытрахивает настойчиво своим языком, демонстрируя наглядно, кто сегодня приказывает, а кто умоляет. И позиция Пугода сегодня — подчиняться. И он это осознаёт, жалобно мыча в поцелуй. Модди хочет его дразнить. Всегда хотел, но в этот раз — по-особенному. Это больше не о ребяческих пререканиях по поводу моста между их домами. Теперь это о том, чтобы не давать Пугоду желаемого как можно дольше, распаляя, играясь, ломая его хвалёную гордость и лидерство. Стереть с его лица и взгляда это приказное ожидание, превратить в мольбу. Это пугающее желание прошибает насквозь, и приходится приложить все силы, чтобы в нём не раствориться. У Пугода мило краснеют щёки, пока Модди медленно стягивает с него брюки. Он так очевидно сдерживается от того, чтобы спрятать лицо снова, но продолжает упрямо кусать губы, не отрывая взгляд от чужих действий. Они снова — контраст. Пугод в одном лишь белье и Модди ещё в рубахе и штанах — контраст. Хищник и жертва. И по редким искоркам довольства в янтарных глазах не понять, где чья роль. Каждый уголок девственного тела изучить — собственническая необходимость. Вечно спрятанное от других сейчас принадлежит ему, оставить хоть одно белое пятно на этом холсте — расточительство. Пугод задыхается, выгибаясь дугой красиво, пока Модди в удовольствии себе не отказывает. Наглаживает его медленно, выцеловывает узоры, впивается зубами до ярких следов в случайные места. — Держи руки при себе, — отрезает ехидно, когда Пакет сгребает его кудри в охапку в ответ на чувственный засос на внутренней стороне бедра. — Это ты в моём распоряжении, а не я в твоём. Пугод рычит гортанно, совсем коротко, но убирает руки послушно, и этой демонстрацией недовольства при беспрекословном подчинении Модди наслаждается. Получается, подчинять Пугода своей воле у него получается. Пальцы на чужих ногах нетерпеливо поджимаются, под тканью вздрагивает член, и расползается маленькое мокрое пятно. Значит, получится и контролировать. Большим пальцем Модди давит туда, где выделяется влажность — прямиком на уретру — и Пугод шокировано хватает ртом воздух. — Я ещё так мало успел сделать, — снисходительно хмыкает МоддиЧат, грубо потирая головку сквозь ткань белья — Пугод глушит скулёж, кусая губы, — пытается сохранить хоть каплю гордости, хотя Модди прекрасно видит, что его мажет. — А ты уже… Его руку резко перехватывают. Пугод сверкает янтарными глазами гневно. — Не смей договаривать эту фразу, — шипит, семафоря красными щеками. МоддиЧат расплывается в улыбке, отцепляя его пальцы от своего запястья. — Не отрицай очевидное, — тянет он, заводя пугодовскую руку над его головой, — Ты течёшь, Пакет. — шепчет проникновенно на ухо, прикусывая ярко-алую ушную раковину. Пугод рычит снова — на полтона выше, отчаяннее, — сжимает в кулаке простынь, там, куда Модди отвёл его руку — послушный. Пьяняще послушный. Пятно под рукой становится мокрее, гуще. — Течёшь, потому что тебе нравится, когда я не следую твоим сценариям. — Модди… Пугод прикрывает глаза, жмурится — смирился, признаёт правоту. Наверняка не планировал, что МоддиЧат станет так глубоко лезть в его голову. Модди это веселит: раз уж он пришёл обнажаться перед МоддиЧатом, то должен был ожидать, что наружу выйдет всё. Вот почему он всегда лезет поспорить с ним, да? Потому что Модди редко соглашается с ним просто так. Потому что может уделать, иногда даже всухую. Хочется выбить из надтреснувшей гордости откровение — как часто его колени дрожали так же, как сейчас? Как много раз он дрочил после их споров? Или, о безжалостная Смерть, бывали ли моменты, когда Пугод ублажал себя, пока непринуждённо болтал с Модди через войс-чат? К его выходкам действительно невозможно привыкнуть. Модди знает, чего он хочет. Модди хочет вытрахать из Пугода правду. Все «да» — показатель удовольствия. Все «ещё», «больше», «вот так» — отражение желания. Как можно больше «пожалуйста» — честное признание. Модди хочет обнажить всего Пугода, заставить его потерять контроль — перехватить его себе. Управлять Пугодом — насколько невероятным это может быть, если одна только мысль сносит крышу? Переполняющий жар заставляет снять и отбросить к чёрту рубашку — красная тряпица отлетает на пол, но до неё никому нет дела. Пугод смотрит на Модди так, что становится ещё жарче: с похотью и жадностью. С желанием прикоснуться настолько сильным, что его рука сама тянется. Но Модди хочет услышать просьбу — так что прижимает руку обратно к постели, переплетая их пальцы, и обжигает его и без того пылающее ухо обещанием: — Позволю, если будешь послушным мальчиком. «Несправедливость!» — кричит жалобно янтарный взгляд. Модди не добавляет «если хорошенько попросишь» — Модди хочет, чтобы Пугод сделал это сам. В бреду, в экстазе, в мольбе. В отчаянии. С мыслью: «может, хотя бы это сработает?». Желая этого по-настоящему сильно, как Модди сейчас желает это услышать. Смех рвётся из груди, глушится в чужой коже — он понемногу сходит с ума. Бельё отлетает в сторону — член Пугода заинтересованно дёргается, просит прикосновений. Мышцы податливо расходятся под давлением пальцев, и хлюпают смазкой — в избытке. Из-за этого юноши он всегда сходит с ума. Модди хочет, блять, его трахнуть. И Пугод, судя по всему, хочет, чтобы Модди это сделал. По мнению здравого смысла — эти два придурка слишком гордые, чтобы сказать это вслух. Модди слишком придурок, чтобы повестись на манипуляции и приставить к чужому колечку мышц головку своего члена. В голове набатом пульсирует, отчего трудно выцепить хоть одну разумную мысль. Пугод сводит с ума тем, насколько в нём горячо и тесно. Короткие пробные толчки уже заставляют его с трудом дышать, и Модди предвкушает то, как его партнёр будет задыхаться, когда он сможет двигаться свободнее. Несмелые тихие стоны уже гонят мурашки по телу. Хочется сделать их громче. У Пугода глаза блестят как-то по-безумному, будто он получил нечто давно желаемое, дорвался до чего-то запретного. Улыбается довольно, сыто. Модди восхищён его реакцией на свои действия. Сжимает чужое бедро чуть сильнее и вгоняет член до упора, выбивая ещё один довольный стон. — Смотри мне в глаза, — хрипит Модди требовательно. Пугод послушно выполняет то, что от него хотят, заглядывая, кажется, в самую душу. Не требовательно, а вымаливающе. — Умница. Собственничество Модди клокочет в нём от восторга. Пугод под ним прекрасен в своей покорности, хоть и всё ещё кажется, будто всё идёт именно в соответствии с его планом. Будто это Модди подчиняется ему, исполняя каждую прихоть. И теперь это абсолютно не важно, потому что Пугод выгибается навстречу прикосновениям, задыхается от удовольствия, простынь и наволочку сжимает в поисках опоры, смотрит в ответ с безумным восторгом в янтарных глазах так, что у Модди тормоза сорвёт вот-вот. И Модди помогает ему эти тормоза с себя сорвать. Движения замедляются, касаний становится меньше. Пугод хмурится, губы кусает, ёрзает, выпрашивая молчаливо большего. Того, чего ему не дают. Модди хрипло смеётся, оглаживая покрасневшую ягодицу, и спрашивает насмешливо: — Что-то не нравится? И улыбается довольно, когда Пугод головой мотает из стороны в сторону, отчаянно пытаясь насадиться на выскальзывающий член. — Так и быть, можешь попросить разок. — шепчет, медленно входя до упора и замирая. Ждёт, пока Пугод сможет собрать слова по кусочкам, подобрав то самое. И он справляется, произносит хрипло, тягуче, глядя в глаза: — Жёстче. Модди со звонким шлепком впивается в его ягодицу сильнее и смотрит в ответ недовольно, нахмурившись. Наклоняется ближе, пряди каштановые сгребая в кулак. — Я сказал, что ты можешь «попросить», а не «приказать». У Пугода глаза распахиваются, он стонет в голос, позволяя тянуть себя за волосы. Модди на такую откровенность усмехается, планы по срыву тормозов откладывая. Интересно. — Попробуй ещё раз, — позволяет он великодушно, склоняясь над чужим лицом. — Чего ты хочешь? Влажные ресницы дрожат красиво. — Пожалуйста, будь со мной жёстче. — выдаёт Пугод, выламывая брови. Его лицо — вульгарность, преисполненная отчётливой мольбой вульгарность, и Модди прикусывает губу, переполненный восторгом. — Что-нибудь ещё? — Позволь дотронуться до тебя, — добавляет спустя секундную заминку, не веря, что получил такое великодушие. Модди расплывается в мягкой, снисходительной улыбке и хрипит многообещающе: — Хватайся крепче. И Пугод едва успевает уложить ладони на его плечи, когда Модди берёт разгон. Первые несколько толчков он отчаянно пытается заново научиться выдыхать, а не жадно заглатывать ртом всё больше кислорода. Модди сыто щурится, когда тот наконец гортанно стонет в голос на выдохе, и этот звук отражает всё: его наслаждение, удовлетворение, мольбу. Звонкое эхо отскакивает от стен, бьёт по ушам, вибрируя в голове, — намекая ярко, что Пугод так охрипнет, и очень надолго, и это осознание только подначивает; подначивает вбиваться в него сильнее, глубже, наслаждаясь обволакивающей теснотой. Пугодовские пальцы за него действительно крепко хватаются; возможно останется несколько царапин от его длинных ногтей — и Модди будет гордо разглядывать их в зеркале как напоминание о своей маленькой победе над чужой уверенностью. Голова кружится-кружится-кружится — Пугод опьяняет. Голосом, блеском пота, мягкой кожей и влажными глазами. Он сжимается на моддичатовском члене, откидывает голову, выставляя напоказ расцветающую засосами шею, — и Модди тяжело дышать. Пугод вскрикивает «да!», когда головка бьёт по его простате, — и Модди хочет услышать больше. Пугод смотрит ему прямо в глаза, сверкая слезящимися от удовольствия янтарями, — и Модди знает, на какую картинку в своём воображении теперь будет дрочить до конца жизни. Пугод зовёт его по имени — задыхаясь, переходя в жалобный стон, — и Модди кончает, оставляя на чужих ногах синяки от своих пальцев и белесые подтёки. — Модди?.. — Пугод смотрит на него постепенно проясняющимся взглядом — недопустимо. Модди тянет его, чтобы поменяться местами, и чеканит, прежде чем он успеет сформулировать своё замешательство окончательно: — Сядь мне на лицо. Пугод заливается краской — Модди внутренне усмехается. В янтарях бегущей строчкой вопрос, серьёзно ли он сейчас говорит, и коньячные радужки хмурятся в ответ: — Я не буду повторять дважды. И Пугод слушается, на дрожащих ногах устраиваясь под правильным углом. Он весь дрожит — так очаровательно дрожит, упираясь ладонями в грудь Модди, его бёдра в чужих руках напряжены. Насторожен. Зато у Модди перед лицом вид восхитительный: гладко выбритая — подготовленная специально для ночи с ним — промежность и жадно сжимающееся колечко мышц. Модди не останавливает себя от желания пробежаться вверх по его ноге и двумя пальцами раздвинуть растраханные края — Пугод охает сладко. — Ближе, — приказ впивается зубами около бедренной артерии. Пугод следует за чужими руками, направляющими его, и медленно опускается ниже; боязливо. Модди его подначивает, дотягиваясь кончиком языка до покрасневшей кожи — интересно, настолько ли покраснело сейчас его лицо? Отчаянный — смущённый — скулёж ласкает уши. — Ты ведь хочешь получить больше, Пакет? Пугод непроизвольно сжимается на пальцах Модди, и ему этого ответа достаточно. Рассудок уплывает в небытие, смывая здравомыслие — Пугод сладкий. Модди жмурится, приникая губами к мягкой коже, царапая её щетиной, и языком толкается глубоко. Юркая мышца раздвигает напряжённые, но податливые стенки — в уши врывается шокированный стон Пугода. Обсессия утверждает: он на вкус — сладкий, с горчинкой. Остатки здравого смысла пытаются напомнить о смазке и бывшем в этой дырочке члене — его члене — но Модди неважно — Модди сейчас воспринимает мир совсем не здравым смыслом. — Модди-и-и, — воет Пакет — дрожащий от смущения, царапающий моддичатовскую грудь, всхлипывающий от неловкости и — о милостивая Смерть — удовольствия. Модди думается, что, если его душу унесёт в Ад прямо сейчас, он не будет ни о чём жалеть. Но губы Пугода на твердеющем члене заставляют передумать. Модди отрывается от него, чтобы вдохнуть — чтобы осознать. Ощущение, показавшееся галлюцинацией, не уходит — становится только отчётливее. Руки Пугода больше не на его груди — на бёдрах, держатся с осторожностью. Стоны больше не эхо от стен — пробирающая вибрация, бегущая с его губ по увеличивающемуся органу. Вязкая слюна сбегает по длине каплями, путается в волосах на лобке, хлюпает, когда Пугод двигает головой вверх-вниз. В бороде Модди приторным налётом также сохнет густая смазка, стягивая кожу, пока он пытается дышать. Модди хочет увидеть это. Увидеть, как умелый рот Пугода заглатывает его, твердеющего, по основание, утыкаясь носом в лобок. Увидеть дрожь его ресниц и жалобный изгиб бровей — наглядность стараний. Припухшие губы, обхватывающие истекающую предэякулятом головку, язык, оставляющий влажные дорожки на узорах вен. И взгляд янтарных глаз, прожигающий его вопросом: «я делаю тебе хорошо?». Модди хочет увидеть это. Сумасшествие. Модди приподнимает его ягодицы выше и сам подхватывает дрожащий, перевозбуждённый орган — блядство, у Пугода он действительно больше — в свой рот. Пакет давится, только что пропустивший окончательно отвердевший член в глотку, и гортанно, мать его, стонет — громко и ощутимо — Модди может представить, как закатились его глаза. Безумие. — Не помню, чтобы давал тебе разрешение на это, — хрипит Модди, мягко касаясь зубами его головки — капля смазки срывается на язык — Пугод падает лбом на его живот, даже не пытаясь приглушить вскрик. Оставленный ранее галстук лежит совсем рядом. Пугод оказывается перед ним на коленях, упираясь щекой и грудью о белые простыни. Отливающий золотом узел блестит на бледных запястьях. Перед глазами розовато-оранжевое марево — не от панорамных ли окон, в которые бьётся остаток заката? От нового угла всё ощущается иначе — для них обоих. Пугод прячет лицо в простынях, кусает ткань и звучит гораздо — гораздо — громче, захлёбываясь в удовольствии. Модди кусает его лопатки, раскрашивая их цветущими узорами — это ощущается новой аддикцией, потому что Пугод, чувствуя чужие зубы на коже, подставляется, затаив дыхание, — и это помогает ему оставаться в сознании. Чувствовать, что в этом неземном кайфе есть что-то реальное — что есть что-то, кроме судорожно дрожащей, принимающей его тесноты. Модди уже столько раз проник в и без того растянутого Пугода — а тот всё сжимается сильнее, словно пытается прочувствовать его целиком. На розоватую кожу срывается солёный пот. Судорожная дрожь чужого тела и всё более высокие ноты стонов — предвестник скорого оргазма. Модди замирает глубоко внутри, прижавшись близко-близко, и Пугод разочарованно воет. — Чего ты хочешь? — Пакет не отвечает, упрямо кусая простынь. Модди пережидает совсем немного, давая его чувствительности упасть, и двигается снова — и снова останавливается у края. В этот раз Пугод хнычет, громче, отчаяннее. — Чего. Ты. Хочешь? — повторяет Модди снова, чеканя слова, и крепко держит его за талию. Лёгкие уже жжёт от недостатка кислорода, но это неважно — неважно это — потому что Пакет выглядывает из-под взмокшей чёлки — с такими же влажными глазами — и сносит Модди тормоза, крышу, благоразумие, землю из-под ног четырьмя словами: — Позволь мне кончить, пожалуйста. Восторг хлещет через край. Пугод кричит в потолок, когда Модди тянет его за связанные запястья, заставляя встать на коленях. Темп его толчков рваный, нестройный — ещё раз, мозг требует услышать просьбу ещё хотя бы раз, или хотя бы выжать из Пугода как можно больше. Он выгибается в спине, падая на плечо Модди — отвлекающий манёвр. Модди плавно, до упора, толкается в него и давит ладонью на выступающий под животом бугорок. Янтарные глаза расширяются, слеза катится по виску. Глаза в глаза. Пугод судорожно выдыхает «пожалуйста». Модди хочет кончить прямо внутрь него. Пугоду хватает немного — с десятка два фрикций, шлепков бёдер о бёдра и крепкой хватки на шее, которую Модди себе позволяет совершенно внезапно, — и он пачкает семенем несчастные простыни, судорожно дрожа в руках Модди. Позволяя использовать себя и дальше, потому что Модди ещё не закончил с ним. Модди хотел бы знать, что творится в голове у Пакета, пока Модди дерёт его сквозь оргазм. Что прячется в этой дурной голове, пока он гортанно оглушительно стонет, всхлипывая от очевидного переизбытка. Что… — Модди!.. — обессиленный скулёж, складывающийся в его имя, сводит с ума, прошибая молнией по позвоночнику. Пугод думает о нём. В его голове набатом, на его языке мольбой — его имя. Он подчинил этого надменного мальчишку себе без остатка. Второй оргазм оказывается оглушительнее первого — уши закладывает, по всему телу разливается эйфория, лёгкие кричат в агонии, ноги дрожат от игнорируемой усталости. Пугод сладко скулит, пока в него изливается горячая жидкость. Модди не отпускает его, усаживая на свои колени — обнимает поперёк груди, утыкается во влажную от пота шею. Пакет откидывается на его плечо снова — и дышит тяжело, судорожно, заново осмысляя концепцию кислорода. — Я не ошибся, выбрав тебя, — выпаливает Пугод, едва отдышавшись, и Модди фыркает, пряча улыбку в его коже. — Польщён. Последние розовые лучи скрываются в сугробах — или скрылись там уже давно. Спальню заливает холодный синий свет луны. Сквозняк вновь становится ощутимым — для них обоих — Пугод ёрзает от очевидного холода. — И как ты тут живёшь вообще? — На нашем озере тоже было холодно по ночам. Пакет фыркает обессиленно, пока Модди развязывает его руки и кутает в одеяла — оба наглейшим образом игнорируют острую необходимость смыть с себя последствия грехопадения. — Нет, правда, — продолжает Пугод, когда Модди ложится с ним рядом. Жнец смотрит на уставившиеся в потолок янтари, внимательно слушая, — Это определённо было… Вау. Мне действительно стоит прийти к тебе, если в голову снова ударит что-то такое. На бледной коже тут и там расцветают тёмные следы. Совесть, которую Модди всё это время отпихивал за ненадобностью, срывается с губ вопросом: — Я не переборщил? И Пугод смеётся — хрипло из-за сорванного голоса и усталости, но совершенно беззлобно, что говорит гораздо громче любого ответа. — О-хо-хо, МоддиЧат, — улыбка, знакомая до каждого изгиба губ, радует взгляд в полутьме. — Я даже могу сказать, что ты можешь жёстче. Свет луны и звёзд заливает комнату столь же ярко, как и солнечный, отражаясь от бескрайних снежных полей. Пугод нависает над ним в ночной тиши, абсолютно довольный, получивший то, чего он хотел. Отражающие свет янтари блестят холодным расчётом, голодом и приказом. — И я с нетерпением жду, когда ты продемонстрируешь мне, насколько. Модди сглатывает — опасливо и предвкушающе одновременно. Модди знает, чего он хочет.