oh, my dear friend

      Пенни на вкус как слойка с лимоном — он впивается зубами в горячую шею; она ругается и пищит, хватает его за щёки и пытается от тебя оторвать. Пенни на вид мороженое с шоколадной крошкой — Талон слизывает пот с челюсти, оставляет слюнявый след на бледной (уже нет) коже. Он постоянно вгоняет её в краску, намеренно или нет. Злость и смущение как будто ходят с ней за руку, когда Талон рядом: то скажет какую-то глупость, то сделает её. Пошлёт воздушный поцелуй, подмигнёт или вызовется проводить до дома, пригрозит, что соберётся и вновь вернётся в ПСИХ на полную ставку, назовёт её идиоткой с ракушкой вместо мозгов... (Справедливости ради, он сказал это, когда Пенни собрлась ночью на кладбище.) Сейчас ничего не меняется, она млеет от каждого полувздоха и короткого стона, руки потеют и чешутся. На ключицах и груди следы от его ногтей и зубов, которые ей придётся замазывать тональником. Талон никогда не знает меры, поэтому засосы наливаются кровью, алеют как вишни. Омега смахивает светлые волосы за спину, чешет его за ушами, мягко проминает их, в благодарность получает урчанье, исходящее из глубин грудной клетки. Она не может не то, что укусить его нормально, даже поцеловать. С языком, как некоторые мечтают. Не раз она слышала эти влажные фантазии и не раз пыталась это представить. Пенни только недавно научилась подолгу с ним обниматься, виснуть на шее и жаловаться на всякую ерунду... Запах бьёт в ноздри, першит в глотке, не даёт вздохнуть. Одна из тех черт Талона, которые одновременно привлекают и вызывают неприятные ощущения, выражает почти всё: и отношение, и настроение, и состояние целиком. На языке как будто горчит апельсиновая мармеладка, посыпанная сахаром. Гаджет на самом деле нравится.       Пенни так "ярко" пахнуть себе не позволяет, каком-то смысле устраивая ему квест, а Талон с удовольствием играет в угадайку: целует руки, незаметно пытаясь носом коснуться запястий, спрашивает про шампунь, наклоняясь к её лицу. Кло часто улыбается, поправляя золотистую чёлку. Сейчас же происходит почти тоже самое. Почти. Он тянет её на себя, за чокер, и ей ничего не остаётся, кроме как подчиниться: глаза горят, его желание чувствуется нутром, Пенни не может сопротивляться... Кто же знал, что у него такое высокое либидо. Кло ласково убирает длинную прядь, зацепившуюся за нос, смотрит так, как будто кинется на неё. И съест. Впрочем, это взаимно. Хочется его облизать, уж слишком вкусно выглядит. — Я предполагала, что мужчинам нужно гораздо больше внимания, — Пенни немного наклоняется вперёд и Талон забавно морщится, реагируя на прикосновение к внутренней стороне бедра. — Но чтобы настолько, — она пальцем проводит по скользким и распухшим от закусывания губам. Пенни наклоняется, слизывает маленькую капельку крови с трещинки в уголке, целует его в щёку и кладёт руку на член, истекающий предэякулятом. Талон почти вздрагивает, забывая закрыть рот — всё же ладонь у неё прохладная. Немного щекотно и неожиданно. — Как вульгарно, — хитро улыбается. — Я ведь совсем ещё мальчик, Пенн. — Все мальчики просят подружек провести с ними течку в ошейнике? — Пенни приподнимает бровь, пальцем оттягивая чокер. — Ты так много говоришь... Подружка. Он вцепляется в простынь как в спасательный круг, потому что девушка проходится рукой по всему основанию, слишком уверенно обхватывает член пятернёй и медленно двигает вверх-вниз. Талон подавляет желание протяжно застонать, когда Пенни давит на головку, растирая прозрачную жидкость по всей длине. Первый оргазм не заставляет себя ждать; ком в горле исчезает, превращается в вскрик, когти на ногах оставляют затяжки на ткани. Сперма оказывается на животе, её руках и даже прелестной ночнушке с рюшами. Пенни вытирает ей руки, а потом и его самого, отходящего от непродолжительного экстаза. Всё вокруг немного кружится. Ёбаная гиперчувствительность. Он поджимает дрожащие колени к влажной груди, стискивая цепочку в руках, натягивая — Пенни приходится наклониться и прижать уши. Кажется, что она похожа на те красные ядерные сердечки, которые рисуют в открытках и валентинках. С круглых плеч кружевные лямки спадают почти так же быстро, как Пенни понимает, кто и как перед ней лежит. До этого было как-то туманно, возможно смазанно... Талон полностью восстановися, его феромоны напрочь забили итак чумную голову. Пенни шумно сглатывает, стараясь не смотреть ему между ног, а он, паршивец, когтями упирается в рёбра и не даёт двинуться.       — Чего ты боишься, Солнышко? Или я тебе не нравлюсь? - кончиком хвоста он оглаживает девичью челюсть, привлекая внимание. Пенни вздыхает, поднимая на Талона взгляд: — Мне кажется, что всё же я здесь не помощница... Гаджет продолжает растирать смазку в руках, желая вернуться на несколько дней назад, когда только-только вернулась с работы и в панике стелила пледы, раскладывала подушки, зачем-то мыла голову и брилась. Конечно, когда она узнала, что Талон делал всё то же самое, стало легче. Если бы его течка проходила так же, как у неё, жилось бы гораздо проще, потому что спать в обнимку гораздо приятнее... И проще. Кло закатывает глаза, и совершенно не стесняясь, разводит ноги шире, берёт её руку и прислоняет к заднему проходу. — У меня нет даже... Он не даёт ей договорить, и делает всё самое страшное сам. Пенни не успевает даже понять, пока омега не чертыхается. Пенни рефлекторно двигается ближе. — На кой чёрт тебе нужен член,— смотрит прямо в глаза, — когда есть пальцы, — Талон тяжело дышит, насаживаясь сильнее. Пенни чувствует, что не только у него стекает по ногам, и хочет зажмуриться от стыда. Но, прости Господи, её пальцы действительно у него в заднице. Прямо сейчас. И он ждёт, пока она начнёт что-то делать. — Добавляй. Пенни добавляет один палец. — Ещё. Он ёрзает, комкая под собой простынь, и жмурится, когда Гаджет придвигается ближе, закидывает правую ногу себе на плечо. Талон думает, что омежья солидарность исчезает, и она издевается, когда Пенни наклоняется, оставляя на тазовых косточках лёгкие влажные поцелуи. У него на ногах родинок особенно много.       Пенни не забывает ни про одну.       Мозг плавится. Возможно, ему действительно стоило подумать о том, что в этот раз только рук будет мало. Кло кладёт руку ей на затылок, почёсывает за ушами. Гаджет довольно урчит в ответ. Ему, однако, эти прелюдии быстро надоедают, и Талон поднимается, подминает ничего не понимающую блондинку под себя. Пенни резко вытаскивает пальцы, испугавшись смены положения, чем вызывает у Талона шипение. Но к счастью девушка как раз вовремя вспоминает о том, что у Талона есть прекрасный длинный хвост, и кладёт руку на его основание, ноготками щекоча выступающую косточку позвоночника. Немного подлый отвлекающий манёвр. Омега над ней резко замирает, сжимая запястье. Пенни почти ухмыляется: — Потише, котик. Как же я помогу тебе, если не могу двигать рукой... А сама продолжает ласкать хвост, проводит по всей длине. Очень скоро он обвивает её локоть. Талон даёт возможность погладить пушистую кисточку. — Ну так... Пенни задумчиво трогает его плечи, проходится по шее и хребту. От всех этих касаний узел в животе вновь становится ощутимее, а бёдра сильнее дрожат. — У тебя всё отлично получается, — говорит с придыханием. — Льстец, — звучит слишком неуверенно, и Талону не удаётся придумать ничего умнее, кроме как сказать в последний раз: — Мне только ты нужна, дурочка, — Талон наматывает цепочку на кулак, прижимая лицо Пенни к своей груди. Её сердце начинает биться чаще, Пенни сглатывает и обнимает сильнее. "И всё-таки разница в росте это важная вещь..." — думается Пенни. — Ещё раз, — он шепчет на ухо. Талон ахает, когда подруга начинает толкать пальцы глубже, мурашки пробегают от затылка до лап. Он закусывает губу, чтобы не закричать. В комнате полумрак, свет ночника и пары ароматических свечей делают всё это слишком интимным — хочется включить светодиодную ленту, да поярче. Розовую. Ещё лучше, если режим сменяющегося цвета, так будет пободрее. Пенни вставляет три пальца, не решаясь добавить четвёртый. Зуд в глотке, животе и хвосте, почти везде, жрёт его и не оставляет, и Пенни своей медлительностью его только распаляет — хочется, чтобы она вытрахала душу, но к сожалению, даже если Кло попросит, не получится. Слишком нежная, слишком трепетная. Она может приложить Талона одной левой во время боя, но не сейчас, когда под ними лужа, вытекшая, между прочим, из него. Жарко, жарко, жарко. Талон, уткнувшись ей в ключицу, бормочет что-то несвязное, всхлипывает от каждого толчка, и Пенни, кажется, рук уже почти не чувствует, но старается так сильно, как только может. Она гладит его по спине, и омега который раз сожалеет, что руки у неё не четыре, и силы не так много. Но даже не силы... Скорее смелости. — Сильнее, — почти умоляет. Пенни не может отказать. Кло своими коленями зажимает её рёбра, длинные когти на лапах приятно царапают ноги. Ей хочется дотронуться и до себя, но Талон наматывает цепочку на кулак, и дышать ей становится труднее: чокер впивается в кожу, дыхание спирает. Внезапно хочется его покусать, оставить свой след, не одной же мучиться? Однако стыд вновь не дает своевольничать (нужно научиться от него избавляться), и Пенни меняет позицию: оба оказываются на боку. Спина мокрая, одеяло тоже влажное. Как можно быстрее девушка хватает резинку, но завязать хвост не может. Пенни приподнимается на локте, и последний раз, протолкнув полусогнутые пальцы поглубже вытаскивает их из него с громким хлюпающим звуком. Что, если бы вместо её рук всё-таки был член? Кажется, краснеть сильнее некуда, но она умудряется, наспех убрав волосы. — С распущенными тебе идёт гораздо больше, — он шепчет с полуприкрытыми глазами, и дышит так тяжело... Хвост недовольно бьётся о матрас, Пенни спешит обхватить скользкими ладонями уставшее лицо, прижать к себе. Она любуется густым румянцем на щеках, дрожащими ресницами и широкой, быстро вздымающейся грудью. — Спасибо. Талон Гаджет обнимает, макушкой трётся о подбородок. Растрёпанный, липкий, почти задохнувшийся — её. Вера в это крепнет. Пенни чувствует чужое сердцебиение и успокаивается, запуская пятерню в спутавшиеся волосы. — Для следующего раза я обязательно куплю хотя бы резину. Он почему-то глупо хихикает, вводя её в ступор. — Что? — Я вроде как поклялся больше никогда не ходить на эпиляцию... Пенни глупо хлопает глазами, думает, и до неё быстро доходит вся комичность ситуации: — Даже ради меня? — включает дурочку, накручивает прядь на указательный палец. — Ради тебя конечно схожу. Оба по-дурацки улыбаются, но первой смеётся Пенни. Цитрус вновь слышится в его запахе, приторность и духота ушли, смешавшись с её феромоном, ароматом красивых фигурных свечек, и чего-то ещё, чего Гаджет не уловила.