Иду за тобой

      Питерское небо было привычно серым, лишенным какого-либо голубоватого оттенка. Плотные тучи заволокли небесные просторы так, что даже самый маленький лучик солнца не мог бы проскользнуть сквозь их непробиваемую осаду. Город, покоривший сердца многих, погрузился во мрак, хотя... виновата в этом смена погоды или же это уже давно въевшиеся оттенки серого, царствующие на этих стенах с момента их строения? Капли дождя противно стучали по железным карнизам и если бы не холодный ветер, заглушающий всё вокруг, то их стук непременно бы раздражал слух проходящих мимо людей. Эта часть города никогда не была особо оживленной, особенно сейчас, в такое время, когда тот самый ветер продувает до костей, разгоняя не только мурашки по коже, но и волны на поверхности Невы.       Шествующий по набережной человек был глубоко погружен в свои мысли, едва ли понимая, где он находится и куда направляется. Его пурпурные глаза, смотрящие на сырой асфальт под ногами, сверкали тревогой и опустошенностью, которые свойственны всем людям, кроме него. Фёдор Достоевский никогда не позволял себе предаваться таким неуместным чувствам как тоска и беспокойство. Никогда, до этого момента. Его непоколебимая стойкость слегка пошатнулась, предоставляя место одиночеству, которое медленно, но верно поглощало его.       Переплетение мыслей в его голове словно лоза собирались в одну, более прочную мысль. От этой мысли сухость в горле перерастала в кашель, а голова трещала по швам, разбивая за собой кости не только черепа, но и всей сущности Достоевского. Стоило вспомнить эти сверкающие алым цветом глаза, похожие на бутоны кровавых роз, пропитавших землю своей краской. Стоило вспомнить мягкие, пушистые и порой воздушные волосы, которые так приятно было заплетать в одну большую, плотную, но такую же мягкую косу. Будь его воля, он бы прижимал к себе его тело вновь и вновь, только бы в лишний раз почувствовать на себе эту мягкость, эту легкость.. это тепло.       Все эти куски счастья проходили словно мгновение, но это были его мгновения, и его счастье, и сейчас он не чувствовал этого рядом с собой, но очень жаждал. Сухие губы непроизвольно сжались, вспомнив нежный поцелуй, которым одарил его его человек. Крики голоса разума щекотали его голову, но он не слушал их, отдав предпочтение этим ласковым губам, которые стали почти как родными.       Погруженный в пучину этой сладкой и такой манящей мысли, Фёдор на секунду прикрыл глаза, вспоминая его голос. Такой... томный и успокаивающий, ставший таким нужным, словно колыбельная, без которой он не мог заснуть. Хотелось снова услышать его, хотя бы ненадолго, хотя бы пару фраз, или лучше одну, ту самую, которую говорят, когда безмерно любят. О, он бы сделал что угодно, пошел бы хоть на край земли, чтобы его единственное желание исполнилось.       Молодой человек останавливается, всматриваясь куда-то вдаль, в туман, который стоял плотной дымкой над рекой. Эта белёсая пелена тоже... тоже ассоциировалась с ним. Если бы то было возможно, то Достоевский не раздумывая сделал бы шаг, чтобы переступить через мост и окунуться в эту пелену с головой. Он был почти уверен, что ощутит не сковывающий холод вод, а тепло, такое ласковое и обволакивающее, словно объятия. Закрывая глаза, он снова вспоминает, как находясь в самом эпицентре такого же тумана целовал белые, холодные руки того, кто эту завесу сотворил.       Эту эйфорию растворило жестокое, пронизывающее сердце, словно свинцовая пуля, осознание.       «Убит. Мёртв.»       Достоевский вздрогнул, всё ещё не веря в правдивость происходящего. Да, он знал, какие цели преследует Тацухико, даже предполагал не самые лучшие исходы от его непреодолимой жажды достижения этой цели. Когда Фёдору сообщили, как это произошло, он лишь горько усмехнулся, мысленно злясь на него и на самого себя. На него, за то, что не уберег себя, а на себя, за то, что допустил такую оплошность и не переубедил его.       Демон Фёдор снова окинул взглядом набережную, вглядываясь вдаль. Туман медленно растворялся, а вечернее небо, так и не озарившееся алым закатом, сменялось на ночной занавес, усеянный звёздами, которые едва ли можно было разглядеть через тёмные облака. Хотя Достоевский пытался, надеясь найти утешение в сверкающем небосводе. Так по-детски, но уходить отсюда ему тоже не хотелось... да и куда?       Всё равно, как бы то ни было, дома у него больше не было. Только глупцы и маленькие дети считают домом что-то материальное. Для Достоевского дом там, где его любят и ждут, а точнее сказать - любили и ждали. Это вызвало какую-то пустую улыбку на его онемевших губах, на секунду в мыслях даже промелькнула жалость к самому себе, а где-то на периферии сознания появилось сожаление о том, что он вообще живой.       Замерзшие руки нырнули в карманы мехового пальто, но совсем не для того, чтобы согреться. Тонкие пальцы нащупали слегка заостренный предмет в правом кармане, крепко сжимая его в ладони так, что четыре острых края болезненно впились в кожу. Красный кристалл был холодным, но его свечение согревало.       Чуть склонив голову, Фёдор вглядывался в граненый рубин, ощущая в нём что-то родное. Шибусава обожал эти штуки. Сколько их у него было? Сотни? Тысячи? Достоевский слушал истории о этих камнях и способностях, скрытых в них, бесчисленное количество раз, но каждый раз забывал, не считая эти рассказы чем-то, что непременно должно сохраниться в его памяти.        «В следующий раз я обязательно запомню каждый из них.»       Про себя думает Достоевский. Да, он обязательно попросит его рассказать о каждом рубине снова. Обязательно проследит, как на скучающем лице сверкнут эмоции, которые Шибусава выражал крайне редко. Фёдор улыбается, уже готовый лицезреть довольную и гордую улыбку, когда Тацухико будет рассказывать о том самом камне, который почти добыл ценой своей жизни. «Зверь лунного света» непременно найдет своё место в Драконии, а Достоевский обязательно этому поспособствует. Ну а пока...       Он снова с любовью смотрит на красный кристалл, предвкушая, как вернет эту силу её владельцу, хозяину тумана, несущему за собой гибель неугодных им обоим людей. Губы касаются идеальных граней, а пурпурный взгляд сверкает в темноте, когда решение было принято, а разработка дальнейшего плана была лишь вопросом времени…