Важенка

      Чтобы родился шаман — должна умереть Искра.       Яд скорпикса — это огонь. Жидкий огонь. Печёт глаза, ревёт в ушах, течёт в горло, переплавляя гортань. Чтобы будущий кам мог видеть духов, слышать духов, говорить с духами.       Быть голосом духов.       Дайе помнит, что такое «смерть заживо». Как огонь перекраивает тело, выжигая меридианы. Боль накатывает волнами, ломает кости, выкручивает мускулы так, что позвоночник выгибается дугой. Сбежать от неё можно только в Зверя. Видеть его глазами, слышать его ушами, ходить тропами Зверя, пока одна из них не закончится на родном пороге. И в душной урасе, на ворохе слипшихся от пота шкур откроет глаза новорожденный шаман. — Оннук да буоллар — так бывает. Высший умер, а кам не родился. Тело — вернули семье. Дух — остался в горах. Сам решил. Сам ушел, — Акем цедит слова сквозь зубы, глядя в пламя очага. Не хочет смотреть на упрямую Дайе. — Вы увели! — Дайе смотрит обвиняюще, скрестив руки на груди. — Вы! Он пришел учиться… — Он пришел укр-р-расть! — ноздри шамана раздуваются, вспыхивают потемневшие глаза. — Не получилось купить деньгами или лестью — решил получить знание обманом. Вор! — Твоя ошибка, Акем. Кто рассказал ему о скорпиксах? — Абас диэ! Кто вообще сделал это возможным? Хон дьахтар — дурная баба, которая спуталась с Высшим! Если бы не твой длинный язык — его бы здесь не было. Ему нужны наши тропы, а не ты! Зря потратила время, потратила себя, — Акем рубит воздух жесткой ладонью.       В глазах вскипают злые слёзы. Дайе запрокидывает голову, вытягивается в струнку. Зимнее небо в кружке дымохода — блёкло-голубое, ледяное, выцветшее почти до белизны. Как глаза двоедушника — близкие, холодные, опасные. — За смерть своего Хэсау развесят наши кишки по кедрам, — совладав с собой, настаивает она, — выведи его, Акем. Выведи.       Акем вскакивает, набирает воздуха в грудь — и давится бранью, наткнувшись взглядом на ладони Дайе, прикрывающие солнечное сплетение. Дайе стоит, напряженно выпрямившись, вызывающе смотрит на шамана. И он отводит глаза, длинно выдыхает, опуская плечи. — Его Искра сильна — и Зверь силён. Такого выводить — Круг собирать надо, откуп давать, жертву давать. А нас так мало — каждый наперечёт. Кто станет в Круг ради чужака?       Шаман отходит на «рабочую» половину урасы. Почтительно снимает с шеста бубен, тянется за горшочком с топлёным маслом. Узнав руку хозяина, бубен откликается тихим басовитым гулом. — Камлать буду вечером. Открою путь и продержу, сколько смогу. Если сумеет выйти — сильный будет кам. Изнанка никого просто так не отпускает — берёт жизнь за жизнь. Сам-один туда ходить опасно. «Но ты всё равно пойдёшь, акаары…» — Пойду, Акем, — Дайе кивает в подтверждение непрозвучавшим словам. И, уже откидывая полог, слышит: — Белой дороги, удаган.

***

      Дайе не боится. Боится слабое тело. Страх раскинул по нему ледяные щупальца, сковывая движения. Приходится преодолевать сопротивление тела, растрачивая на это драгоценные мгновения. Но Дайе успеет.       Собаки нервничают, скребутся в полог урасы, хотят наружу — вдыхать чистый морозный воздух, лизать вкусный рыхлый снег. Дайе сливает им в миску остуженный сонный отвар — после ужина из солонины выпьют, не заметив разницы.       Залпом допив остатки из котелка, Дайе ложится на меховую постель лицом к очагу. На углях жаровни дотлевает сбор из высушенных горных трав. Одна за другой засыпают собаки, пригревшиеся возле ложа. Дайе запускает пальцы в густую шерсть, глубоко и размеренно дышит, осязая живое тепло.       Акем, облаченный в ритуальный манак, разводит у подножия каменной пирамиды оваа костёр, запаливает пучок артыша и идёт по кругу, окутанный смолистым дымом. Кормит огонь молоком и маслом. Пламя жадно шипит, слизывая подношения, взмывает вверх, соря искрами.       Шаман сдвигает на глаза плотную повязку, лишая себя земного зрения. Начинает медленно раскачиваться, осторожно пробуя колотушкой-орбу расписную кожу бубна. С вершин гор стекает Хара-Тыал — чёрный верховой ветер, расходится по округе, мягко трогая сосновые лапы.       Ветер налетает порывами то справа, то слева, срывает с горящих поленьев длинные огненные лоскуты, дёргает полы манака, перебирает подвески-стрелы на ободе бубна, треплет перья головного убора. Удары становятся громче, сильнее, увереннее — шаман ускоряет темп. Ноги ступают вслепую — легко и точно, приминая сухой текучий снег.       Всё чаще удары орбу, всё громче треск костра, дыханию становится тесно в груди — и в рваный ритм вплетается утробный горловой рык. Голос шамана и голос бубна сливаются в диковатую мелодию, уносящуюся ввысь. Они уже не принадлежат этому миру — словно незримые крылья с каждым прыжком поднимают Акема к чёрному ночному небу. Взмывают в воздух цветные ленты, яростно звенят бубенцы, вшитые в рукава куртки — ушедший в транс шаман кружит в вихре танца на границе, где жар костра выплавил глубокую проталину.       В груди в такт раскатам бубна тяжело ворочается сердце. Дайе слушает, как за войлочными стенками посвистывает и рвёт кроны деревьев чёрный верховик. Смотрит сухими глазами на пляшущий полог входа, видит, как в открывшуюся щель друг за другом выскальзывают собаки — и неподъемные веки опускаются. Последнее, что слышит Дайе — тугой мерный шум крови в ушах.

***

      В щели полога затекает стужа и сочится бледный рассеянный свет. Шаг, ещё шаг — молодая важенка плавно ступает под текучее серое небо. Шелковистые ноздри вздрагивают, пробуя воздух, настороженно поворачиваются уши — и она опрометью бросается в лес, туда, куда убегает цепочка собачьих следов.

      Она идёт намётом, пар от дыхания повисает в стоячем воздухе, оседая инеем на морде. Послушное тело легко огибает стволы деревьев, расстилается в длинных прыжках над прогалинами. Быстрее, быстрее — туда, откуда доносится хриплый лай собак, яростный рык и звуки схватки.       Ледяная равнина, усеянная глыбами останцов, распахивается внезапно, как удар в грудь. Над ней при полном отсутствии ветра лениво закручиваются воронками низкие облака. Оборвав прыжок, важенка упирается всеми копытами в землю, взметнув комья снега.       Коротко взлаивая и припадая на передние лапы, собаки теснят к останцу крупного горного кота. Ярятся, скалятся, доводя себя до исступления, кидаются вперёд — и снова пятятся. Ирбис злобно шипит, обороняясь, щеря желтоватые клыки, хвост распушился, гибкое тело подобралось тугой пружиной.       Вот одна из собак, примерившись, распластывается в длинном прыжке — и с визгом катится по снегу, сбитая взмахом когтистой лапы. Молниеносный бросок, влажный хруст — и собака замирает в изломанной позе — перекушены шейные позвонки.       Второй пёс вскидывается, целя в горло, но промахивается — и повисает на плече, глубоко запустив зубы в серебристый мех. Ирбис яростно взрыкивает — и превращается в пушистый крутящийся смерч, рассыпая вокруг клюквенные брызги. Из снежного вихря вылетает извивающееся собачье тело, падает спиной вперёд, суча лапами. Кот совершает короткий экономный выпад, вонзает клыки в запрокинутое горло, рванув вбок. В воздух взмывает алый фонтан — и тут же опадает, превращаясь в тонкий ручеёк. Снег под неподвижным псом быстро набухает красным.       Третья собака, жалко скуля, проскальзывает под брюхом важенки и, поджав хвост, скрывается меж сосен.       Горный кот успокаивается медленно. Облизывает окровавленную морду, оглядывается на застывшую на лесной прогалине важенку, расхаживая между телами и тревожно принюхиваясь. Длинный хвост нервно хлещет по пятнистым бокам. Наконец хищник садится на снег и начинает зализывать распоротое плечо.       Важенка подходит осторожно, по одному короткому шажку за раз. Кот внимательно следит за её приближением, чуть вздрагивают чуткие уши.       Они меряются взглядами, кружа друг напротив друга — глаза в глаза. Карие, влажные — оленьи, льдисто-голубые с вертикальным зрачком — кошачьи. Наконец ирбис фыркает, расслабляя напружиненные мышцы, его движения становятся плавными, текучими — и важенка решается на короткий игривый прыжок.       Она играет, прядая то вправо, то влево. Кот вьётся вокруг неё, обозначая притворное нападение, шерсть на носу собирается складками в шутливой угрозе. И важенка пугается, вскидывает морду, отскакивает, перемещаясь всё ближе к лесу, приглашая и заманивая — назад, туда, откуда тянет дымом и теплом жилища и доносятся постепенно редеющие удары бубна — словно сердцебиение засыпающего человека…       И тут мир неуловимо меняется. Порыв ветра ерошит шкуру важенки, поднимает дыбом серебристую шерсть вдоль кошачьего хребта. Воронки облаков смешиваются, перетекают одна в другую, ускоряя вращение. Между шерстинками проскакивают голубоватые искры. Ветер плотный и тёплый, он пахнет тревогой и Силой. Ирбис разворачивается, бросив игру — и, заложив уши, направляется ему навстречу, туда, где над равниной всплывает и разгорается краешек слепящего яростного солнца.       Переходит на ровный ускоряющийся бег, грациозно приминая снег тяжёлыми округлыми лапами.       Важенка взвивается в отчаянном прыжке и замирает на его пути, широко расставив тонкие ноги, низко опустив голову, выставив вперёд отростки рогов — остановись! Но кот, досадливо взрыкнув, припадает к земле, взмывает в воздух, пролетев над оленьей спиной, и приземляется далеко впереди.       Важенка с жалобным криком бросается следом.       Она гонится за ирбисом, время от времени оглядываясь назад, где медленно размывается в дымке опушка леса, и вот-вот скроется из виду и прогалина, и белая дорога, испещренная цепочками звериных следов…       …Какое-то время они бежали бок о бок.       Потом важенка отстала.