В память о пчелах

Саша терпеть не могла лирических речей — да и вообще на дух не переносила нежности. Она была из тех женщин, что ценили не красивые слова, а поступки. И всё-таки, сколько бы она ни морщилась, я никогда не уставал повторять ей, что она была одной на миллион. Я до сих пор свято в это верю. До нашей встречи с ней я не знал никого подобного. И, вероятно, больше не узнаю. Я мог бы сказать многое о Саше Горгачёвой. Она была умна, красива, упряма сверх всякой меры. Она не столько вошла в мою жизнь, сколько ввалилась в неё, споткнувшись в баре и пролив на меня четыре стакана пива. В тот вечер, оторвавшись от разглядывания моей залитой алкоголем формы, я поднял взгляд на обидчика, ожидая, как минимум, извинений. Вместо этого на меня с вызовом смотрела самая несуразная девушка, что я когда-либо видел. Её волосы, выкрашенные в ядовито-жёлтый, были наспех собраны в кривую косу, и выбившиеся из неё пряди небрежно спадали на ярко-красную кожаную куртку. Остальная её одежда была разной степени рваности — и самых вырвиглазных цветов. Она будто сошла со страниц брошюры о неблагополучной молодёжи. На мгновение я решил, что столкнулся в баре с малолетней неформалкой, и приготовился потребовать её паспорт. А затем наши взгляды встретились, и мне отчего-то стало невыносимо душно. В её карих глазах я не увидел и намека на раскаяние. Бесстыдство, уверенность, скуку, живость ума — и абсолютно никакого смущения. Она была похожа на разозлённого попугая: смешное зрелище; но только лишь до тех пор, пока она не вцепится когтями в чужую плоть. И, судя по гримасе на её милом личике, до этого было рукой подать. — Смотри, куда прёшь, козлина! — рявкнула она. — Я стоял. — коротко заметил я, поняв бровь. Она покраснела, но не стушевалась. — И какого чёрта ты стоял на проходе?! Ты тут не один! — она вздёрнула нос и поморщилась. В любой другой день — с любым другим человеком — наверное, я бы разозлился. Но чем дольше я смотрел на эту девушку, тем быстрее всякая злость улетучивалась. Я ещё не знал толком, не мог знать, но где-то в сердце уже чувствовал, что жизнь моя в эту самую секунду навсегда разделилась на до и после. Я молчал. — И чего ты пялишься? — она нахмурилась. На щеках её заиграл легкий румянец, и, про себя, я отчаянно надеялся, что краснела она не только от алкоголя. Я сглотнул. В горле у меня пересохло, и я вновь почувствовал себя неуклюжим, смущённым старшеклассником. — Прошу прощения, — я мысленно поздравил себя с тем, что мой голос прозвучал ровно и уверенно, хоть сердце моё обещало выпрыгнуть в любой момент. — Меня зовут Евгений. Предлагаю купить вам и вашей компании еще пива, в знак примирения? Казалось, она даже растерялась немного. Видно было, что она не ждала от незнакомца банальной вежливости, особенно учитывая, что мы оба знали — моей вины в конфликте не было вовсе. Я улыбнулся. — Нет у меня компании. — буркнула она. — Одна я здесь. Саша. И еще б ты мне пива не купил, умник. Я даже восхитился наглости. — Вы и вправду планировали выпить всё это в одиночку? — я поднял брови и кивнул на стаканы, содержимое которых благополучно впитывалось в мою форменную куртку. — Чё, думаешь, мне слабо? Я только что сдала курсач по биохимии, я заслужила как следует нажраться. Честно говоря, верилось с трудом — не только потому, что с её миниатюрностью два литра пива были явным перебором; но и потому, что Саша ни видом, ни манерой речи не походила на кого-то, кто разбирается в химии. Разве только в самой бестолковой и низменной форме данной науки. Но, книги и обложки… — Тогда тем более рад буду вас поздравить. — я потянулся в карман за кошельком. — Могу я составить вам компанию на вечер? — Мусорам не даю. — она подозрительно прищурилась. — Ну что вы, и в мыслях не было! — я улыбнулся шире. — Торжественно клянусь на вашу честь не покушаться. Просто не хочу сегодня пить в одиночестве. Саша закатила глаза. — Чего тогда один пришёл? Хотя не, знаешь что, мне плевать. За пиво платишь ты. И если полезешь — предупреждаю, рука у меня тяжёлая. Она демонстративно потрясла кулаком в мою сторону. Если бы я действительно собирался ей навредить, её хрупкие ручки вряд ли смогли бы хоть как-то мне помешать. Я был сильнее, опытнее, и, что самое главное, — вооружён. Но ей об этом знать было не обязательно. — Договорились. Несмотря на то, сколько я тогда выпил, тот вечер я запомнил до мельчайших деталей. То, как свет играл на её волосах, пока она, заикаясь и яростно жестикулируя, вещала что-то о митохондриях. То, как громко она смеялась над моими шутками, доказывая, в перерывах, что ей совсем не весело. То, как я усадил её в такси глухой ночью, несмотря на её протесты — и отказался поехать с ней. И больше всего мне запомнилось это чувство — острое, одуряющее, сладкое и горькое одновременно. Чувство, что ничто уже не будет, как прежде. Лишь дважды в своей жизни я испытал его с такой ясностью. В день когда я познакомился с Сашей Горгачёвой, и пять лет спустя. В день, когда сообщили о её смерти.