Подлинность.

Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты.

      Это было очень давно. И, кажется, в то время все было в стократ лучше и ярче, тогда остров ещё не запустили, да что греха таить, сами автоматоны не были в планах, и жили в пределах буйной головы их будущего создателя и успешного учёного, прославившегося этим своим дальнейшим проектом. Хотя сам Харрис до своей славы был максимум главным противником дисциплины (это он сам так считал), да нахалом (так считали многие). Солус же думает, что тогда Джон был гением, хотя почему «был», для Саймона он всегда такой, словно полу божественный, с виду хрупкий, но внутри сильно-сильно упрямый характером, твердо стоящий на своем творец. Джон всегда был таким смелым, целеустремлённым, сильным и чересчур наглым, уверено считавшим, что имеет право на это. Джон — Гений, и именно с большой буквы, потому что назвать его гением с маленькой все равно, что соврать и лгать. А Саймон не хотел очернять этот образ ложью, просто не мог пойти на это. Ведь Гениальность и Злодейство, как параллельные линии, никогда не будут рядом, Солус же хотел быть рядом, причем как можно дольше, ощущая настоящую потребность видеть этот вырвиглазный оранжевый шарф в клетку, словно доска для шахмат, которые Дейви вечно клял скучными, предлагая играть на черно-белой клетке в монополию, ведь так гораздо интереснее, особенно когда оба все ещё помнят, что А1 была Хендфордом (это предложил Саймон) и что H8 была таинственным городом Миср, о котором Солус слышал впервые, но не сомневался в его существовании. Ведь, даже если туманного городка с H8 еще нет на карте, то, зная Джона, когда ему станет скучно, то обязательно появится в будущем, гордо сверкая буквами, этот опасный песчаный город Миср. Сам Харисс же будет гордо смотреть на всех с кем спорил, ловя восхищение и зависть, возможно, путая их с кислородом. Кажется он был от этого частично зависим. В действительности, сама жизнь Джона исключение и исключительность, которую было видно на расстоянии сотен тысяч километров. Он был рожден сиять и ни сколько в этом не сомневался, отрицая невозможность и неправильность, да и в целом предлагая отказаться от ужасного слова «не», как от прокажённого. Однако, напротив, при этом каждое «нет» Харрис встречал с таким искренним задором и авантюризмом, словно само его естество и природа от этого заводились, как механическая игрушка от ключика. Словом, Джон обожал, когда кто-то смело и грамотно оспаривал его действия, всей своей сущностью влюбляясь самой остервенелой любовью в очередной вызов его интеллекту и возможностям. Одним своим видом уверяя, что да, он — лелеемое исключение, любезное и дорогое чему то божественному. И как проверенное временем исключение Харрис находил что-то веселое в том, чтобы носить солнцезащитные очки в любое время года, даже ночью, пока они одни, вдвоём, гуляют по мрачному парку, с редкими скоплениями света, к которому Джон всегда тянулся, но, словно убегал в последний момент, как от кошмарной иллюзии. Саймон не спрашивал почему, просто запомнил, что Харрис не терпит утопичность в своей жизни. Дейви живет одним простым желанием спорить и оспорить что угодно. И когда в голову вновь и вновь приходили, казалось бы, сумасшедшие идеи, что в итоге лежали алмазным основанием для всего мира, Джон как никогда гордился собой. Достижения, которые он сделает, потому что хочет доказать, что это возможно (или по приколу). От этой вечно окружающей харизмы Дейви Саймон просто не находил в себе желания отказать Харрису в чем то, будь то просьба понести его на руках, подать инструменты в его кабинет, всю ночь гулять по городу или же, как иногда, посетить театральную постановку. Солус помнит, что это что-то из иностранной классической литературы. Джон его, как всегда, заболтал чуть ли не с самого начала, от чего название постановки просто вылетело из головы. В ней всё место было абсолютно полностью отдано в руки Дейви, который впрочем это чувствовал, будто знал все о чем мог думать Саймон, пользуясь этим в некоторых случаях. Например, когда Солус, имея ключи от квартиры Харисса, — к слову появившиеся по глупой случайности — заходил будить его на работу. Дейви всегда находил достаточно красное словцо, что бы уговорить Солуса разбудить его на пару минут позже (иногда Джон в принципе шел на, по мнению Саймона, крайние меры: хватал Солуса за одежду и опрокидывал спать вместе, тихо-тихо мурлыча какую то песню, от которой сразу же клонило в сон), и, конечно, эти пару минут превращались в пару часов, пока сам Харрис довольно и хитро, прям как кот, улыбался, стараясь успеть хотя бы к часу дня на работу, при этом даже не прибавив в скорости. Интересно о чем он тогда думает? Ну, уж точно ни о том, как доберётся до работы, может о том, как снова разложит свой козыри, да вскружит Саймону голову, вроде предлагая Солусу подчиниться, но одновременно не давая шанса отказаться. Хотя он не всегда делал всё по своему, так баловался иногда, игривый проказник. Словно апельсиновая газировка, сладкая, взболтанная и шипящая, причем настолько, что кажется от скуки взрывается прям на языке, оставляя после себя нежный привкус фрукта, так мягко ощущаемый. Действительно, мягкость и взрывоопасность такое дуальное сочетание, что кажется не возможным, а сам Дейви видеться дьявольски искусной натурой. У него ноги подкашиваются от хаоса и споров, в которых Харрис с завидным блаженством вертится, стараясь объять все возможности разом. От чего Саймон первое время удивлялся, насколько домашним временами, когда устает от хаоса своей жизни, может быть Джон. В одном малиновом домашнем халате, босыми ногами стоя на кафеле кухни с кружкой цикория в руках, он, вдруг, выглядел так обычно и осязаемо, что весь опасный хрупко божественный образ испаряется, взамен оставляя такого податливого и подлинного Харриса, готового весь день провести наедине в просторах дома и уюта, позволить самому себе вернуться к чему-то постоянному, к кому-то ждущему его одного, позволить себе быть мягким и нежным, а главное честным. Просто взять и отпустить контроль, ложась спиной на глади реки и плывя по медленному и незатейливому течению жизни. В эти приступы нежности в самом Дейви словно разом поубавилась наигранность и язвительность, но при этом не оставляя его без своей привычной шутливости и оптимизма. Словно весь тот сложный и сложенный образ резко оставался позади, а сам Джон переставал контролировать все, требуя от себя невозможного идеала. Дейви отдыхал от этого, поднимал белый флаг и оставался таким беззащитным и откровенным, что хотелось защитить этот оказывается нетленный образ, словно самоцвет спрятанный под толщей серого булыжника. Главной уязвимостью домашнего Харриса было то, что дома он не носил очки, словно добровольно обезоружил сам себя, прекращая скрывать всю глубину и эмоциональность своих глаз за безличным, безразличным стеклом. Словно доверяя одному Солусу. Это осознание всегда так льстило и кружило голову, затуманивая и притупляя мысли, заставляя думать только об одном Джоне. И противиться этому никак не хотелось. Хотелось только вечно смотреть в эти тёмно чёрные глаза, такие пустые и яркие одновременно. Два мрачных колодца, а на дне каждого плещутся литрами живые не наигранные эмоции. По глазам Дейви всегда можно было понять что он думает, и сам Харрис знал это, от чего, казалось бы спал, не снимая столь важного, как амулет, аксессуара. Где угодно был в очках, но не здесь, не с Саймоном точно. И, это льстило до невозможности, особенно если можно просто подойти к Джону на кухню, обнять со спины, устроив голову на плече, где всё тот же халат укрывает мягко белую кожу — касаться её, даже зная, что никто из вас не против, казалось неправильным — и остаться так на долго, потому что Джон не откажет, потому что тоже хочет некой стабильности и спокойствия сейчас. И Саймон обнимает его, пока кисти Джона, отпустив кружку на стол, в ответ медленно прошлись по чужим рукам, поглаживая их, затем немного сжимая, выражая в этом всю свою признательность. Харрис наверняка улыбается, Солус просто чувствует эту радость, исходящую от Джона. Словно сам воздух счастливо вибрирует. — Я думал прогуляться сегодня. — Повернувшись лицом к лицу в объятиях Саймона, протянул Дейви, не то чтобы нарушая эту тишину, скорее просто отодвигая ее на второй план своим уверенным шепотом. Руки Харисса быстро нашли себе место на чужих плечах, обвив собой чужую шею. Дейви был настолько близко, что Солус мог во всех деталях разглядеть чёрные радужки глаз похожие на омут глубокого колодца. А в каждом омуте, как говорится, черти водятся, и Саймон знает наверняка, бесовщины в этих глазах достаточно. — Не составишь ли мне компанию? По-доброму протянул Джон, улыбаясь, стреляя глазами, — видимо на поражение — затем, все ещё ожидая ответа, наклонился к чужому лицу еще ближе, хотя казалось бы куда ещё то. Саймон замирает, даже не дышит, хотя казалось бы, что воздух ему здесь был просто до невозможности необходим, но Солус самолично отрезает себе доступ к нему, ведь рядом Джон, так близко, что он перестает ощущать что-то кроме теплого дыхания со стороны Харриса. Кажется Дейви говорит что-то ещё, но Саймон просто не может ухватиться за слова, да что уж там, он даже мыслить не успевает. Кажется, что весь мир резко свёлся к одному Джону, к его почти незаметным веснушкам, немного светлым пятнам на радушие глаз, бледной коже и уже уложенным волосам. Щёлк. Харрис отвесил небольшой щелбан, пытаясь вернуть Саймона с седьмого неба на нашу землю обетованную. Получилось просто отлично. Однако от того, как Джон поспешно отстранился защемило где то в груди, так больно и нереально приятно одновременно. Даже когда Дейви немного удивлён, он такой чудесный. — Ты так и не ответил на мой вопрос, Саймон, — хитрый прищур не получилось скрыть дымкой от тёплого напитка в чашке, как это Джон сделал со своей лисьей улыбкой, — неужели я настолько очарователен, что от одного моего вида забываются и исчезают похлеще, чем от чего-то высоко градусного? Саймон, казалось бы, только смог снова научиться дышать, но кажется снова сбился от такого пронзительного взгляда, изучающего его с ног до головы. Однако потупившись все же ответил: — Ты действительно очень приятный человек, а на счет твоего вопроса, я думаю, что полностью "за". — Максимально лаконично и нейтрально (насколько это возможно) ответил Саймон, дабы выглядеть естественным, и не показывать то чувство, обитающее в нём где-то в районе сердца, кажется, вызывающее его остановку из-за каждого вербального и нет контакта с этим божественным образом. Хотелось просто вечность быть идеальным ради Джона, чтобы просто иметь возможность быть единственным, кто так близко подобрался к Харрису. Ведь Дейви оставляет при себе надолго только лучших, только равных ему. Так что Солус приложит все силы чтобы быть всегда нужным, важным для Джона. Возможно Саймон даже надеется быть единственным в действительности близким человеком для Харисса, однако вслух Солус никогда не посмеет это озвучить. Он изначально просто не имеет право претендовать на кого-то столь божественного, как Дейви. Поэтому Саймон действует ненавязчиво; он просто всегда готов помочь, что доказывает всеми способами регулярно. Поэтому ждет твёрдо и верно, пока Джон будет готов выйти из дома, ведь Хариса снова ищет очки. Без них он просто не может показаться на улице, не только потому что аксессуар не только мелкая важная деталь образа, но и хрупкая стена между самим Джоном и социумом. И так начинается прогулка. Харрис быстро лепечет что-то о себе и своих познаниях, активно жестикулируя. Саймон просто ловит каждое слово, наблюдая как красиво ложиться свет, как идеально складываются тени на этом идеальном подлинном образе. Да, Саймон верит, что Джон подлинный сейчас.