другой

я сплю глубоко под корнями эрики и низин болот, этот тягучий сон напоминает самую долгую смерть, когда видится только тьма и слышатся течения вод, что остались осадком, медью склер, и не звенеть больше тому, что аверсом покрыло мои уста, чувствуясь тяжестью, но как же пленит эта земельная дрёма, словно зная, если вдруг окажусь я не так пуста бриарами врастет в место сердца лежащая изумрудами крона тысячелетий, где ведают о смерти больше её самой, там разблаговещают спящим о зле, что таится у их порогов, но меня не страшит оно, ведь больше не стать живой, да и нет страшнее того, кто вязнет в своих же пороках… от меня где-то остались лишь дамасские лязги мечей, привкусы тла, застывшей боли, играющих в лёгких ветров, касания отточенных лезвий благословением павших плечей, ожоги и укусы искр на кромке сожженных зрачков… я помню о дороге, что ломалась под усталостью ног, о хребтах заснеженных гор, громыхающих в небесах грозах, как закрывались веки, наблюдая за калипсо костров под садами, зная свои направления в погибших звездах… и как кто-то стал моей тенью, двоенным языком, окутал маревом, слушая биение вен тонких запястий, может это было домом, богом, первым грехом, но за это я отдала все забытые сны и регалии собственной власти, шла тропами зверей, бросая им плоть и железо кровей, чувствуя, как впивается в кожу металл собственной брони, чтобы в конце припасть на колени, в остриё уже погнутых мечей, дабы знали земли, не нужны мне больше сражения и долгие войны, что не в стать мне биться до потери сил с самыми древними ши, не стать мне тем, кто повергнется и возложит у подножий поклоны, ведь не то я добро, родившееся в истоках самой отчаянной лжи, чей путь оказался расшитой рубахи рекой червонной… мне теперь бы только узреть на другой стороне луны, что скалится с небосвода, иной обетованный звонкий пульс, я шла сюда столько жизней, чтобы возложить до весны саму же себя в юдоль и воззреть в поцелуе тех уст… что когда-то стал стекающей болью по худобе ланит, упокоением расколотого в ножнах, от слёз сладкой солью, тем, кто звал за собой, просил забыть о том, что внутри так горит, ставшее человеческим, но опутанным врожденной мглою… поэтому и сплю глубоким сном, ведь зло меня и клеймило, когда движение руки сорвало жизнь и рваный вздох посмертием схоронил… вонзаясь и в меня тонкой сталью, что кость моя и тонкая сердечная жила, отданное вечности, а хотелось лишь, что бы другой когда-нибудь возлюбил…