Как и всякая жизнь.

Я пялюсь на Кея с выражением лица, полным чистого раздражения. – Ты что, идиот? Хватит тратить мое время, если это важно, то скажи мне, что это, черт возьми, такое. Мои пальцы крепче сжимают тетрадь…или ее остатки. Страницы, видимо, намокали и неоднократно, так что чернила местами были размытыми, но для своего возраста бумага сохранилась не так ужасно, как могла бы. Пахнет морской солью и плавленым отчаянием. Вот черт. – Ну пожалуйста-пожалуйста. – умоляет этот тип, – Ну Кьюшечка, ну скажи, чье это? Может быть, узнаешь почерк? Я швыряю тетрадь в траву. Мне надоело это бессмысленное нытьё, эта бессмысленная трата моего времени, и, конечно, этот глупый

бессмысленный

бог.

– Не зови меня так, придурок. Я не буду это читать. – Это была моя просьба. Прошу прощения, если это проблема. Я ловлю на себе пристальный взгляд серовато-белых глаз, и – ничего не могу с собой поделать – вздрагиваю. И хмурюсь в ответ. – Если это важно, то я сделаю это. Но это не моя прямая обязанность. Не ждите многого. И как давно этот тридцатилетний старик здесь стоит? Что-то внутри натягивается, стоит мне открыть первую страницу, но я игнорирую это. Голова кружится.

Страница первая.

«Двадцатое октября. День, когда был начат этот дневник – бесполезное развлечение детей и взрослых большого дома.» Кью закусывает губу и понятия не имеет, что писать. Глупая прихоть отца – заставить каждого члена семьи вести дневник, повествуя о каждом одинаковом дне своей жизни. Других, разнообразных дней, у них обычно не было, Кью бы заметил. Кью всегда тот, кто все замечает. Он знает, что все под контролем. Он знает, что все под контролем, но не под его. Дневник – не более, чем средство ограничения. Способ показать детям, что они могут высказывать любые тревожащие мысли, но не показывать, как легко искренность превращается в средство шантажа. Кью не против. Кью – член семьи. «Сегодня я проснулся, посмотрел в окно и уснул еще на пару часов. Я выспался.» – пишет он своим витиеватым почерком. Гордость семьи. Никогда не первый, но и черт с ним. «Я слышу разговоры. Должно быть, что-то занятное.» Кью любит семью. Он любит Ати и Аки, любит Рея, любит Литу, любит Юту, любит Токо. Любит отца. Отец видит его редко, но всегда-всегда хвалит, если его оценки выше средних. И всегда-всегда знает, что у юноши на душе и за плечами. Все хорошо.

Страница вторая.

«Двадцать второе октября. Как и вчера, ничего необычного.» Голоса становятся громче, и их сложнее игнорировать. Семья.

Верность.

Жертвы.

– Когда он узнает? – Когда придёт время. Как и все. Ни к чему травмировать психику этого маленького двенадцатилетнего ребёнка. Ни к чему внушать ему сомнения. – отвечает Токо дрожащему голосу сестрёнки Литы. «Токо – мой самый старший брат. Он немного строгий, но ответственный и умный, как всякий гений. Токо можно доверять.» Потом голоса становятся громче. Он слышит, как Лита тихо плачет посреди ночи. Он входит в ее комнату легкой тенью, бесшумно и без стука. Та едва не вскрикивает – приходится зажать ей рот ладонью. Кью молчит – он хочет спросить, но не знает, что, он хочет утешить, но не знает, как, и только сверлит ее своим напряжённо-сочувственным взглядом. И протягивает ей платок, свободной рукой коснувшись сияющих в темноте тёмно-синих волос. Лита кивает и, кажется, улыбается. Кью всегда был тихим ребёнком, но он всегда был уверен, что знает больше, чем другие. «Старшей сестрёнке Лите пятнадцать. Она хрупкая, как цветок, но мягкая, как всякое золото. Сестрёнке Лите можно доверять.» Что-то смеется в стенах.

Страница третья.

«Тридцатое октября. Сегодня отец собрал всю семью на семейный совет, но, по большей части, просто узнал, в порядке ли мы и ведем ли дневник. Особенно сложно Аки и Ати, но они стараются.» Кью нетерпеливо ломает карандаш, когда слышит свое имя на совете, и зачитывает пару своих записей. Отец кажется удовлетворённым ответом. Удовлетворение отца – это то, что важно. Кью знает: краткость и лицемерие в его случае – способ получить похвалу. Он спрашивает себя, почему он старается ради пары бесполезных слов и что такое репутация в семье. Где все

друг друга

любят.

«Атия и Акито – самые младшие члены семьи и семилетние близнецы. Ати – милая шумная девочка, звонкая, как всякая мелодия. Аки – мальчик с самыми яркими глазами и чистый, как всякая родниковая вода. Аки и Ати нужно защищать.» Кью не знает, от чего их защищать, но знает, что нужно. «После обеда я встретил Токо и Рея в саду. Они мило беседовали, и я не стал их тревожить.» – Если мы просто принесем пацана в жертву, все образуется? – смеется Рей. Это безумный, надрывистый смех. – Боюсь, что нет. Он – последний. – И какой же по счету я? «Рей – мой второй старший брат. Он немного странный, но зато всегда в хорошем настроении и всегда полон интересных идей. Рей весёлый, как всякое солнце. Рею можно доверять.» «Рей смеется, когда слышит мою запись.»

Страница четвёртая.

«Третье ноября. Войдя в дом, я чувствую странный запах.» Кью точно знает, что произошло. Остается только два вопроса: Кто

и

почему.

Ответ на первый вопрос встречает его сразу же, как он оказывается на пороге комнаты. Юноше больно сглатывать, больно смотреть, но отвести взгляд он просто не способен. Сестрёнка Лита. Ее руки бессильно опущены, ее кожа бледная, как у всякого трупа, а глаза, заплаканные, расширившиеся нездорово-испуганно, смотрят в пустоту. Она мертва, и труп ее висит под потолком. – Как ёлочная игрушка. – тихо смеётся Рей, и Кью чувствует нарастающую тошноту и дрожь в руках. Он отшатывается назад, инстинктивно опирается о стену и сползает по ней на пол, закрыв рот ладонями. «Спустя десять минут, когда зрение и способность мыслить вернулись ко мне, в комнате нас осталось двое – я и Токо.» – И я…тоже умру? «В этот момент я понимаю – что-то не так. Рей смеется. Токо смотрит слишком невозмутимо. Я слышу, как плачут Аки и Ати, и надеюсь, что они ничего не видели, но… …почему так тихо? Почему так тихо?» «Почему никто, черт возьми, не спросил, почему?»

Страница пятая (отрывок).

В этот момент в его голове возникает новая мысль. «Возможно, это нормально? Возможно, это я реагирую неправильно?» Не может быть. Просто не может быть. «Я…» [Фрагмент страницы вырван]

Страница шестая.

«Девятнадцатое ноября. – Мне не холодно.» – Ты узнал раньше, чем следует. Это нехорошо. – говорит Токо, глядя на юношу из-под длинных иссиня-чёрный ресниц. Его бледно-зеленые глаза кажутся холодными, но Кью только хмурится и не дрожит, как раньше. – Я не знаю, что я узнал. Что мы все умрём, и я буду последним? «Токо тихо смеется – впервые вижу, как он смеётся. Мне хочется ударить его.» – В каком-то смысле это верно. Ты наверняка уже знаешь о Великой Войне? О Богах и людях? – Меня не интересуют ни одни, ни другие. Я хочу знать, причем здесь я, Лита и все остальные. Кью сверлит взглядом не хуже самого Токо, и тот отчего-то…гордится им? – Говоря о тебе… В нынешнем конфликте Боги и люди на одной стороне. Но придет время, и мы снова окажемся разорваны. Наша семья принимает сторону Богов, потому что один из детей был вынужден стать новым Божеством. Так уж вышло, что эта участь досталась тебе. «Лита. Моя сестра.» – Что до нас… Увы и ах, но вряд ли кому-либо из нас суждено увидеть твое становление. «Принести себя в жертву – жестокая участь.» – И ты хочешь, чтобы я стал Богом, а вы все умрёте? Я на идиота похож? – Нет, на идиота не тянешь, идиот Божеством бы не стал. – задумывается Токо. «…»

Страница седьмая.

«Двадцать четвёртое ноября. Был еще один совет. Помимо отца на него, ко всеобщему удивлению, пришел Юта.» «Юта – мой младший одиннадцатилетний братик. Он всегда с отцом, но мы хорошо ладим, когда работаем в паре. У Юты понимание в крови, как у всякого отражения. Юту нужно защищать.» «Нет, Юта в защите не нуждается точно. Но, как всякий младший, он – моя ответственность.» Потому что Токо заботит благополучие всей семьи, но не каждой личности. Потому что Литы, которая заботилась, больше нет. Потому что Рея вообще мало что заботит. «Возвращаясь к совету.» Отец ни слова не говорит о Лите. «Что такое семья?» – вопрошает отец вместо этого. «Семья – это дом.» – отвечает Ати. «Семья – это жизнь.» – эхом вторит ей Аки. «Семья – это вечность.» – говорит Токо, не изменившись в лице. «Семья – сплочённый механизм.» – думает Кью, но вслух говорит только: «Семья –

это

верность.»

И ему безумно жаль этих детей. После совета у Кью остается жгучее чувство – будто чутьё, велящее бежать. «В ту ночь не стало Юты.»

Страница восьмая.

«Двадцать пятое ноября. Я душу Рея, впившись ногтями в его шею, и едва не срываюсь, чтобы не убить. Мое дыхание хриплое.» – Заткнись. Заткнись-заткнись-заткнись. – О Боже, так вот каков неуравновешенный будущий Бог, м? – ухмыляется Рей и чуть сипит от нехватки кислорода, – Сам умолкни. Я не Токо и церемониться не собираюсь. Если ты не отпустишь его, я оставлю тебя хоронить его в одиночку. «Слёзы, стоящие в уголках моих глаз – не печаль, а чистая, бессильная ярость. Бессмысленная, иррациональная эмоция.» Кью толкает Рея в стену и присаживается на колени, обнимая Юту. Он будто спит, его глаза прикрыты – Кью понятия не имеет, как он умер, если на теле ни царапинки. Никаких ядов – Кью бы заметил. Юношу снова тошнит. Он знает, что должен отпустить, но факт того, что вторую смерть и все последующие смерти нужно просто принять и смириться с ними, заставляет крепче цепляться за ткань широких чёрных рукавов и переплетать свои живые холодные пальцы с мертвецки холодными пальцами брата. За окном едва светает. «Я провожу рукой по темным волосам и со взглядом, полным ненависти, поднимаюсь с пола.» – Урод. – И ты тоже очень милый. Мы, кстати, делали ставки, я было решил, что ты первый попытаешься сдохнуть, когда поймёшь, к чему все идёт. Но Лита, впрочем, все равно была бы одной из первых. «Я борюсь с желанием душить его снова.» Рей разражается хохотом, но держит тело Юты неожиданно осторожно, когда покидает комнату.

Страница девятая.

«Двадцать девятое ноября. Я смотрю на Токо и почему-то не могу понять, что он хочет, и ему приходится повторить еще раз. И еще раз.» – Вытяни руку. Кью вытягивает руку, и Токо резко задирает его рукав. Между шрамами и синяками от многочисленных тренировок сияют две изогнутые изумрудные линии, похожие на волны, смыкающиеся к запястью. Старший брат вздыхает. – Можешь не верить, но ты можешь мне доверять. От этих слов Кью морщится, но ничего не отвечает. Он не знает, кому теперь можно доверять, если из семи детей осталось пятеро, из которых двое – запуганные семилетки, один – полный псих, и сам Кью – сломанный и агрессивно-острый во всех чертах будущий Бог. Остается только Токо. И Кью доверяет ему остатки своей души в паре исписанных листов дневника. «И Токо понимает. Токо говорит, что конечная цель – все, что имеет значение, но он – единственный, кто знает, что происходит. И единственный, кто может позаботиться обо мне, в любом из своих мотивов.» Токо ободряюще улыбается и гладит юношу по голове. Потому что Кью сам ещё мальчик со взрослыми глазами. – Послушай меня, Кью. Ты… Слышится выстрел, от которого у маленького Божества звенит в ушах, и брат не договаривает. Стены покрыты кровью. В глазах Кью – безумный, животный ужас. Стоящий напротив Рей впервые серьёзен. «…Он плачет…» И, улыбнувшись сквозь слезы, приставляет пистолет к своему виску.

Страница десятая.

«Тридцатое ноября.» «...» В ночь Кью хватает за руки близнецов и бежит прочь из дома. Те даже не спорят, но спустя час совсем выдыхаются, и юноша с трудом тащит обоих на себе. Он знает – теперь он старший. Изумрудных волн на руках теперь четыре. – Куда мы бежим, братик? – сонно спрашивает Аки. – ...Домой, Аки. Ати улыбается. Кью хочется плакать. Ещё через час он понимает – такой тощий, нескладный мальчишка, как он, двоих сразу не унесёт. Они прячутся в лесу, недалеко от реки, и дети спят. Кью не смыкает глаз. Время подходит к пяти утра, он на секунду отворачивается… и близнецов уже нет. Где

черт

возьми.

«Мои руки дрожат.» – пишет он, и текст расплывается. Шаги по сухой листве в темноте звучат громче, и Кью переходит на бег, лишь бы успеть. От недосыпа, страха и спешки ноги подкашиваются, и он распластывается по земле. Силуэт отца, завернутый в черную накидку, обнимает своих детей, впервые улыбаясь, и те улыбаются тоже. Они уходят прочь и тают вдали, словно их и не было. Это… что-то новое. Это… облегчение.

Страница последняя.

«Первое февраля.» Кью сидит на берегу и пишет. Его слезы замерзают льдинками на щеках или стекают на тетрадь, даже если он улыбается. Война – это непросто. Боги зовут его Членом Божественной Семьи. Кью это доводит до ужаса, но в груди что-то шевелится. Он смотрит на свое отражение в реке и пишет последние строки. «То был я – ненавидящий привязанность и отчего-то всё равно всегда привязанный к другим людям. И даже затем, ставши Богом, всё новые и новые люди наполняли мой маленький мир, вовлекая обратно в мирскую суету. Потерявший всех. Потерянный для всех. Жаждущий упокоения, искупления грехов – и не получивший ни того, ни другого. … Я был втянут в войну, из которой не выйду даже спустя тысячи лет, потому что для неё я существовал.» Хватает клинок, стягивает почерневшие волосы в хвост и идет дальше.

***

– Нет, мне это не знакомо. Я складываю руки на груди, фыркнув. – Почему вы вообще пришли с этим ко мне? – Имя автора нигде не упоминалось, но я подумал, что, если это принадлежит одному из Божественной семьи, то ты мог знать. Что ж, благодарю в любом случае. – старое Божество тихонько усмехается и растворяется так же внезапно, как и появился. – А ты? Не спорь, я знаю, что я первый, у кого ты решил спросить. Я смотрю на Кея. Он немного смущается и отводит взгляд. – Эти страницы… пахнут так, как ты. – Ха… Ха-ха-ха-ха! Кей смотрит на меня с непониманием, пока я смеюсь, и я хлопаю его по плечу. Когда я наконец беру себя в руки, я качаю головой. – Дурак, мало ли, кто солью пахнет. Кей смеётся, и в нем с шумом плавится море. Как и всякая жизнь.