The Rumours Are Terrible and Cruel

Мало кто на самом деле гениален. Джеймс организует розыгрыши уже больше шести лет, но даже он должен признать, что не каждый из его розыгрышей был так идеален, как ему бы того хотелось. Но это совершенно не говорило о том, что ему не суждено быть бедокуром, потому что в душе он всегда будет именно им. Он также был тем, кто ценит свой сон. Да, на вечеринках ему нравилось сидеть допоздна с оставшейся компанией, но если его поставить перед выбором, он почти всегда выберет лечь спать пораньше. Так он мог встать рано следующим утром и немного полетать, пока другие не проснулись. Но гении обычно жертвуют своим сном, и одним прекрасным утром ближе к концу сентября, когда на следующий день должна была начаться учёба, Джеймс подскочил в своей кровати, понимая, что в его голове рождается план. Он не то что рождался, он уже был почти полностью готов — он проигрывался в его голове, Джеймс практически мог видеть восхитительную анархию момента Икс. Именно для таких целей возле своей кровати он держал перо и чернильницу. Запутавшись ногами в простыне и наспех надев очки, он начал яростно записывать.  Джеймс был расстроен, и причиной его расстройств была Лили Эванс. Они сели напротив друг друга на Чарах, и даже после шести лет знакомства, она была самой восхитительной девушкой, которую он когда-либо встречал. На ней была кожанка Сириуса — как только он оставил её в гостиной, она тут же украла её и надела на следующий день. Это тем более было не на руку Джеймсу, поскольку чёрная кожа, кажется, делала её ещё прекраснее, чем она была. — Мисс Эванс, я не думаю, что это соответствует школьной форме, — сказал профессор Флитвик, прищуриваясь из-за своих очков. — Потому что я люблю чёрное[1], — сказала Лили. — И люблю раздражать Блэка. Она выглядела очень довольной двойным смыслом своих слов. — Справедливо. Он явно был раздражён, когда не смог найти её сегодня утром. — Может быть, я никогда не знаю, что происходит у него в голове. Джеймс не мог сказать точно, в какой момент они с Лили стали так общаться. В прошлом году она иногда переставала его ненавидеть, а в этом году, как префект и префектесса, они сдружились. Всё это удивило и даже шокировало Джеймса. Раньше она его ненавидела, а теперь она стала говорить с ним так, будто он был её лучшим другом. Он не знал, что было хуже, поскольку он определенно до сих пор в неё влюблен. Даже сейчас он явно пялился на то, как она заправила прядку тёмно-рыжих волос за ухо, глядя на два своих кубка и внимательно сравнивая их. Она выглядела ужасно очаровательно, кропотливо проверяя их на изъяны. — Можешь даже не проверять. Ты идеально справилась, — сказал Джеймс, пытаясь выдавить искреннюю улыбку. Его сердце пропустило удар, когда она подняла на него взгляд. Её глаза были чересчур выразительными. — Джеминио! — произнёс Джеймс, указывая палочкой на свой кубок и не отрывая глаз от Лили. Что-то отдалённо похожее на кубок появилось перед ними, но оно было одного цвета с глазами Лили. Лили засмеялась. — Я постараюсь словить твою любовь вместе с гончими моего сердца[2], — сказал Джеймс неуверенно. Лили лишь посмеялась и вернулись к уроку. — Раз уж на то пошло, ты что-то задумал? — она спросила Джеймса. У неё была отличная чуйка, когда дело доходило до вынюхивания его планов. Джеймс улыбнулся ей. — Не бегите вперёд паровоза, моя дорогая Эванс. Кто знает, может, нам понадобится твоя экспертная помощь. — Естественно понадобится. В этот момент к ним подошёл Сириус, оставив свою парту. Он делал это часто, поскольку Чары были одним из предметов, где они сидели не вместе, и он физически не мог выжить целый урок без болтовни с Джеймсом. — Привет, Эванс. — сказал он, прислонившись к парте и заметив свою кожанку. — О, значит я не в счёт? — Кто-то более утонченный вроде меня сказал бы, что ты pâté[3]. — Что ж, я не чувствую себя включённым. — По тебе видно, в общем-то. — Эй! К твоему сведению, за последнюю неделю меня пригласили на свидание четыре девушки! — Педофилки, — сказала Лили, ухмыльнувшись. Эти двое постоянно вели подобные беседы — Джеймс же наблюдал, как за соревнованием, чтобы узнать, кто окажется более изощрённым. — Ты ответил так же и в прошлый раз. Пустые угрозы тебе не к лицу, Поттер. — Ты бы не смог заткнуться даже за тысячу галлеонов. — Хочешь поспорить? Джеймс издал самый низкий смешок, на который только был способен. — О да, вчера мы с тобой провели восхитительную ночь, не так ли, Бродяга? — многозначительно сказал он. Лили подавилась собственной слюной и начала безудержно хохотать. Ей понадобилась почти минута, чтобы успокоиться окончательно. Сердце Джеймса бухнуло в его грудной клетке. Он сгрёб все свои вещи одним движением руки, другой радостно помахал Лили и вылетел из класса вслед за Сириусом. Ему не представлялось шанса переговорить с Сириусом весь день. Трансфигурация была одним из предметов, на которых Джеймс полностью сосредотачивался, и именно сегодня она у них и была. И Джеймс хотел вздремнуть в свободную минутку. Но как только Джеймс завернул за угол, он увидел поджидающего его Сириуса, который ухмылялся так, как ухмылялся всегда, когда что-то затевал. — О, ты даже не знаешь, о чём говоришь, — ухмыльнулся в ответ Джеймс. Несколько мгновений Джеймс наблюдал, как глаза Сириуса путешествуют вверх-вниз по пергаменту. Сириус издал пару хрипов и «хмм», но улыбка медленно расползалась по его лицу. Обычно Джеймс не мог сказать, действительно ли Сириус имел ввиду то, что сказал, но этот раз отличала от остальных его улыбка. Сириус ухмылялся от уха до уха, выглядя искренне завлечённым, это явно отличалось от обычной ленивой улыбки, которую он часто посылал Джеймсу. Джеймс ухмыльнулся в ответ и опустил глаза в свои заметки. Дальше список пошёл в том же направлении, там были перечислены такие идеи для каждого в Хогвартсе персонально. Это был чудесный список, считал Джеймс, с кучей клякс и зачёркиваний, так что его последние идеи, которые не были вычеркнуты, выбивались из общего беспорядка. — Ну, я не думаю, что вполне понял твой план, — сказал Сириус. — Мы просто оставим поддельные доказательства по всему замку и будем ждать, пока до народа дойдёт? — И правда, не вполне, — зловеще улыбнулся Джеймс. — Да, оставим. Но мы не будем ждать, пока кто-то их найдет. Мой дорогой Бродяга, Мародёры распустят некоторые слухи. Джеймс знал, что сейчас перед глазами Джеймса тоже пронеслась анархия, которая грянет к концу их розыгрыша. Медленная улыбка озаряла его лицо. — Ничего, — ответил ей Сириус, всё ещё ярко улыбаясь. Они с Джеймсом договорились, что говорить «Ничего» будет кто-то один из них, поскольку когда два человека сразу говорят «Ничего» в унисон это выглядит намного подозрительнее, чем когда это говорит кто-то один. Это гениальное соглашение, конечно, не помогло провести МакГонагалл, которая оглядывалась на них с подозрением, уходя дальше по коридору. — У меня идея, — сказал Сириус, когда они прошли коридор и пришли в Большой Зал на обед. — Нам нужно пустить мини-слух и посмотреть, как он разойдётся. Для тренировки. Ну и мы можем поделать заметки или типа того.  Остаток дня прошёл довольно туманно. Джеймс был вымотан, но был в предвкушении наступающего полнолуния и также не мог дождаться того, чтобы рассказать Римусу о розыгрыше на следующий день. Пока он, Питер и Сириус направлялись в хижину, он понял, что ему предстоит пережить две бессонные ночи подряд. — Вы пришли, — сказал Римус. Он растянул губы в ухмылке, но она была вынужденной — всего его улыбки были перед полнолуниями, и каждый раз они ощущались ножевым ранением в сердце Джеймса. Он хотел иметь возможность забрать себе боль Римуса, или хотя бы чувствовать её вместе с ним, чтобы он не был в этом так одинок. Они все уселись на пол хижины в ожидании, готовые к трансформации в свою анимагическую форму сразу же, как только Римус подаст малейший знак, что он превращается в свою.