Свадьба

Со стороны, думает он, даже не видно, что нервничает. И поправляет серебрянные запонки уже третий раз? Лицо становится скучающе-безразличным. Стучит в дверь, и когда слышит ее “входите”, автоматически воздвигает стену в своей голове. – Слушаю, – даже не поднимает голову. – Ни за что бы не подумал, что ты такая жестокая, – она замирает, проходит пару секунд и медленно поднимает взгляд. Интересно, она тоже применила окклюменцию? Даже спустя полгода они не могут поговорить открыто. Пауза затягивается, потому что она точно не намерена отвечать. Опыт подсказывает, что лучше не ввязываться в его провокации. Сразу. – Вот так возьмешь и разобъешь невинное сердце? Гермиона закатывает глаза. – Малфой, из всех возможных сердец, твоё менее всего отвечает критериям невинности. – он искренне заливается смехом. – Моё тебе разбить не удастся, – не успевает договорить, как… – Потому что у тебя его и вовсе нет? – Гермиона пытается выдавить подобие улыбки, но он знает этот взгляд. Внутри поднимается волна злости, омывая стену окклюменции так сильно, что фундамент начинает сыпаться, будто стена была сделана из песка. Он делает вдох, чтобы успеть укрепить ее и совершенно спокойным тоном продолжить: – Я о Теодоре: он совершенно замечательный человек, потому заслужил быть с кем-то, кто это оценит, а не использует его, чтобы… – она снова перебивает. – Видишь ли, тогда Теодору несказанно повезло, потому что я знаю, какой он совершенно замечательный. И как ты выразился, уже оценила это наивысшим из возможных образов. – она злится, резко закрывает папку, в которой что-то заполняла, акцентируя внимание на руку, и он замечает. Кольцо. Он думал, что это слухи. Что Паркинсон совсем выжила из ума. Что она просто хочет подколоть его, подшутить. Но теперь он отчетливо смотрит на кольцо с ебуче-огромным камнем своими глазами. Волна превращается в цунами, которое смывает стену так, словно ее и не было. Эмоций столько, что он теряется. И просто начинает заливисто смеяться. Наверное, это и есть истерика. – Ты, должно быть, шутишь, – он делает вид, что вытирает слезу у глаз. Нет, он ее действительно вытирает. – Успокоился? – Гермиона встает. – Я предельно серьезна. Мы не делали еще публичное заявление, хотим сначала сообщить близкому кругу. Ты, как я вижу, уже в курсе, – она улыбается самой невинной улыбкой, – Тео передаст твое приглашение лично. Или могу я подписать, хоть сейчас, – она открывает шкафчик и достает приглашение. Он взрывается, кидается к ней, чтобы… Чтобы что? Схватить? Образумить? Она даже не двигается с места. И это бесит еще сильнее. – Ты окончательно и бесповортно рехнулась, – он срывается на крик, вырывает, разрывает приглашение. И она мигом кидает заглущающее на кабинет и шепчет так тихо, что не разобрать, но он отчетливо слышит каждое слово. Потому что вслушивается. – Я рехнулась, когда по своей дурости связалась с тобой. А это взвешенное и искреннее решение. Ее шепот действует гипнотически, буквально успокаивает, если в такой ситуации вообще можно оставаться спокойным. Он возвращает стену: – К чему же так торопиться, помолвка спустя четыре месяца отношений, в обществе и прессе будет столько шумихи и фантазий на тему ваших мотиваций. Теперь искренне смеется она. Очень уморительный диалог в утро понедельника. Как он вообще до него дотерпел, потому что хотелось аппарировать прямо к Нотту в особняк в ту самую секунду, когда услышал этот, казалось тогда, бред. – Видишь ли, – совершенно без напряжения она опустилась на стул и открыла папку, – и мне, и Тео совершенно все равно на мнение общественности. – он знал, почему она это говорит. Он не знал, зачем она это делает. Ведь это невероятно жестоко. Жестоко для всех троих. Она не сделает этого. Не сделает. Совершенно точно не сделает. Паника перерастает в отчаянье. – Я не могу… – он запинается. И собирается сказать самое честное и искреннее за время всех их ссор вместе взятых, – Я не могу дать тебе все это. – Драко, – когда он слышит своё имя, его пробивает дрожь. Имя – значит дело куда серьезнее, чем если бы она сказала "Малфой". – Я знаю. И я не жду этого от тебя. Больше не жду. – внутри него что-то обрывается. Она не шутит. Он понимает, что это точка. Такая точка, которой еще никогда не было за все эти шесть месяцев молчания между ними. И он решается на отчаянный шаг, потому что он сам в отчаянии: – Хорошо, давай… – слова застревают в горле, – давай поже… Она подходит и накрывает его губы своей рукой. Они пахнут иначе, и в мгновенье он осознает, что конец наступил уже очень давно. Он все понял до того, как она начала говорить: – Не говори того, о чем будешь жалеть. – Это ничего не меняет, – он знает, что ничего не изменить, но не может вот так сдаться, – это просто. гребанная. формальность. – Если бы это ничего не меняло, мы бы не оказались здесь. Драко, тогда я сказала правду. Это не была очередная манипуляция или уловка. Я не собиралась дрессировать тебя или требовать невозможного. Я не хочу заставлять кого-то брать меня в жены под Империусом или угрозами, и я совершенно точно не хочу прожить всю жизнь в тени, боясь лишнего шага и репортеров. Мне хочется другого. И я не собираюсь это отнимать у себя. Особенно сейчас, когда я почувствовала, как может быть иначе. – Это ничего не меняет! – он чувствует себя капризным ребенком. – Это кольцо, – он хватает ее за руку, указывая на него, – для меня оно ничего не изменит. Не изменит нас. – он притягивает ее к себе и обнимает так крепко, что руки начинает сводить. Начинает хаотично целовать ее руки, плечо, висок. Она чувствует влагу на своих руках от его слез. – Не уходи. – он делает паузу от того, как это дается тяжело. Просить. – Я прошу тебя, не уходи. Она сжимает его в объятиях в ответ и отстраняется. – Я люблю тебя, Драко. – и без промедленья, чтобы не давать надежду, – но впервые в жизни я должна себя любить больше. Он больше не сказал ни слова и Гермиона знала наверняка, что была права: у Драко Малфоя есть сердце, и оно только что разбилось.