Перерождение

—Миш, а ты меня любишь? —Ты даже не знаешь, насколько сильно. —Миш, Миша, давай завтра на выставку сходим? -Конечно, только давай помолчим, пожалуйста.                       *** —Оборов, ты меня слышишь?—в который раз говорила Саша после того, как парень сел на место,— что это было? Сам написал?  —…Да,—как-то робко последовал ответ.  —Не сомневалась. Хотя…и в правду красиво. Молодец тогда.  Паша хотел ещё что-то сказать Саше: поблагодарить или сказать вновь какую-то чушь, но ему не дали сказать и слово. —Реально сам? Молодец, я думал, на стихи способны только женщины.  —Пушкин в гробу перевернулся,—вмешалась девушка,—Сам же помнишь, как и его стихи, и Блока, и Маяковского читать пытались. —Ну, это у них в крови же.  Паша мог только закатить глаза. С одной стороны, ему приятны внимание и некая защита перед старым другом от Саши. С другой,—так хотелось что-то съязвить этой деревенщине. Дерзить, только, привык в самых острых случаях. Тяжело быть творческой личностью—критика приходит оттуда, откуда не надо. Да и разве назовешь это критикой… Мысли парня прервал женский крик, от которого Паша резко поднялся с места во время урока. —Тебе плохо?—спросила Наталья Николаевна. Он не ответил,—только посмотрел на одноклассников, которые смотрели на него с негодованием, на нахмуренную Сашу и немного недалекого Антона.  Крика не было. По крайней мере так думал Павел. Тихое «простите» только и мог слышать кабинет.  До конца урока ещё около тридцати минут, поспать можно совсем немного; но зная Оборова, ему хватит. В последнее время, ему все чаще стали сниться сны. Может, это из-за музыкальной шкатулки, которую недавно ему отыскала бабушка? В детстве мальчик очень любил эту шкатулку. Её необычный холодный и глубокий зеленый цвет у него почему-то ассоциировался не просто с природой, а с её лечебными свойствами. Будто бы камень мог избавить от любого недуга, в том числе и от бессонницы. Порой, он даже прикладывал на места синяков холодную шкатулку… На этот раз сон тоже не оставил его. Ночное небо, осыпанное бледными звездами. Полная луна находилась так близко к ним, как бутафория. Оборов видел, что на качелях, на которых когда-то сидела расплывчатое изображение Саши, свисала ноги рыжая девушка. Белое платье было новым. Оно не сочеталось с босыми ногами, стоптанными в кровь. На её лице не отражалось никаких явных эмоций. Только подойдя ближе, парень разглядел сзади рыжей неприметный силуэт Романовой.  —Кто ты? Как только открылся рот девушки,—лицо которой луна стала освещать сильнее, вплоть до незаметных родинок— то вместо четкого ответа она будто прохрипела свое имя с кровью. —Е…ва.  Она упала замертво с качель, на что всё ещё стоящая сзади неё Романова улыбнулась.  Паша проснулся не от звонка, а от подзатыльника Антона. —Sorry, но ты не отзывался,—будто на автомате выплеснул он. А может, он и соврал.  —Паш, так ты идёшь? Сашка уже давно вышла, между прочим,—с ехидной улыбкой сказал Лесков. Реакцию собеседника можно было прочитать по его лицу. Чего этот хмырь добивается? Почему акцент именно на ней?  —Акцент на ней, потому что я вижу, как ты на неё смотришь. Ручку подать ей мне стоит твоего красноречивого взгляда,— Паша что, сказал это вслух?,—Я ничего не имею против твоих восхищений и слащавых стихов. Одно только, я её знаю лучше. И нравлюсь ей я.  —С чего такие выводы? Ты довольно самоуверенно себя ведешь для того, кто в телефоне смотрит полураздетых тянок и говорить может только о своих проблемах с телефоном. Ты в старости останешься с рукой. Твою судьбу по твоей роже можно увидеть. Если лицемерие льет через жопу, то не следует и открывать хайвальник, придурок. Смотри, не расплачься.  —Достаточно. А ведь мы могли бы быть друзьями, если б ты не начал. —Я не начал?!—крикнул Паша,—Ты своего поведения вообще не замечаешь? Антон сначала стоял и не понимал происходящего. Из его аргументов могло только высказаться послание далеко и на долго. И то, ничем не разнообразное и однотипное. Это было до того смешно: явное принятие проигрыша Антона, которых доказывал что-то, посылая собеседника, что Паша не выдержал, рассмеялся и вышел из кабинета, добавив: «Тебе даже словарного запаса не хватило со мной тягаться».  Но если подумать, то в случае правдивости слов Лескова о любви Саши героя ждет провал. Паша полная противоположность Антону, как в физическом, так и в моральном плане.  Еще в девятом классе Паша пытался ухаживать. Конечно, не цветы и серенады под окном были посвящены возлюбленной, но какие-то небольшие, детализированные и действительно красивые подарки были сделаны для неё. Но он и любил-то её платонической любовью. Его волокло внимание со стороны девушки, её необычайное спокойствие и смех, вызванный егошутками. На душе становилось спокойно, когда он во время урока незаметно с телефона показывал последние работы на холсте, а она говорила, что красиво. У неё не было возвышенного восхищения над чужими работами или просьб показать больше картин. Но одно слово «красиво» с её стороны или одобрительный кивок уже грел душу.  Ещё Паша любил резко брать у неё открытую тетрадь и рисовать на полях что-то. То людей, то глаза, то какие-то простые фигуры… Но суть в том, что Романова не отбирала обратно и ждала, пока сосед закончит. Если так подумать, то это именно она не заслуживала такого приятеля, как Паша… *** —Оборов, ты меня слышишь? Ау!—крикнула учитель биологии громче, чем рассказывала свой материал. —Да, Людмила Александровна.  —Вставай тогда. Не, не сюда: к доске вставай. Про круги мне рассказывай,—сказала она с хитрой улыбкой и дала указку для показа материала на плакате.  —Это сердце, состоящее из четырех камер. Из правого предсердия… —Где оно? —Вот оно. Из правого предсердия кровь…—Паша замер. Перед его глазами начали всплывать кровавые картины из сна, когда Ева упала к ногам парня. —Ну и куда она? Давай быстрее, урок не резиновый. Я вас на перемене задержу.  Паша не слышал. У него начало темнеть в глазах и трясти. Полусогнутого его кинуло в угол учительского стола, после чего парень отключился. Он только и мог услышать «Фига солевой» от какой-то подружки Червохиной.