Певчий дуэт

Вечер опускался на Энканто, окрашивая крыши терракотовым золотом. Воздух был густ от аромата спелых гуав и дыма, что поднимался от печей — в каждой семье готовили ужин, но на площади никто не спешил расходиться. Все ждали их. Камило стоял, чуть покачиваясь с пятки на носок, и краем глаза наблюдал, как Лив поправляет косу. Он знал, что она нервничает — она всегда так делала перед началом. И всегда в этот момент он хотел коснуться её руки, но… вместо этого просто кивнул: — Готова? — А ты? — она улыбнулась в ответ, и в её голосе была та же искорка, что всегда заставляла его сердце биться чуть быстрее. Они начали с той самой песни, что знали ещё с детства. Камило подыгрывал на старой гитаре, а Лив пела — не просто ноты, а историю. Её голос был глубоким и мягким, будто ручей в утренней тени, а его вплетался в него, как солнечные лучи сквозь листву. Люди на площади улыбались, кто-то подпевал, дети сидели прямо на камнях мостовой. Но для Камило весь мир свёлся к одному — её лицу в отблесках заката, её голосу, который знал каждое слово его сердца, даже если она никогда его не слышала. Песня закончилась, и на секунду тишина была гуще, чем аплодисменты. Лив глянула на него — совсем близко, так, что он видел, как на солнце светятся её ресницы. — Мы… — начала она, но замялась, прикусив губу. Камило почувствовал, как в груди что-то рвётся наружу. Десять лет дружбы, смеха, песен, случайных прикосновений… Он не хотел больше бояться. — Лив, — сказал он тихо, так, что слышала только она, — я люблю тебя. Она выдохнула, и в её улыбке было всё: и облегчение, и радость, и чуть-чуть упрёка — за то, что он молчал так долго. — А я тебя, глупый, — ответила она, и её пальцы нашли его ладонь. Они пошли с площади вместе, под звон вечерних цикад. И впервые за все годы Камило не пел про любовь — он шёл рядом с ней, зная, что теперь у их песен будет новое начало.