принимай меня, я твой весь

Где-то за стеной приглушенно шелестят голоса. Антона обнимают диванные подушки — он лежит, лениво раскинувшись, забросив ноги на подлокотник: выдыхает после съемок Тейбл Тайма. Сил не хватает даже не то, чтобы бездумно скроллить ленту Инстаграма; по комнате расплывается, обволакивая собой всё вокруг, задумчивая, медленная усталость — как в детстве, когда сидишь на кровати с одним надетым носком и смотришь в стену. Антон запрокидывает назад голову, прикрывая глаза: под вздрагивающими веками мелькают и смазываются цветные пятна. — Вроде норм сезон отсняли? — глухо спрашивает голосом Арсения темнота откуда-то сзади. Антон безрезультатно пытается определить на слух, где тот стоит; согласно мычит в ответ что-то нечленораздельно. — И приз классный, — продолжает темнота. — Но столько снимать заебно чутка, конечно. — Интересно, что в следующем сезоне замутят, — отзывается Антон. — Устал? — спрашивает темнота, и голос у неё какой-то другой — в нем сквозит что-то непривычное, задумчиво-мягкое, и Антон подавляет желание встряхнуться, чтобы сбросить эту дымку. — Да че-то как-то, — неопределенно тянет в ответ; вытягивается сильнее на диване, обнимает крепче подушку. Со спины слышится какой-то приглушенный шорох, шаги — один, два, три — Антон считает; а потом темнота почему-то шепотом спрашивает: — Хочешь? — Антон не успевает уточнить, что именно, как ему на плечи мягко ложатся чужие руки. Аккуратно скользят большими пальцами по шее, сжимаются на плечах, разминают затекшие мышцы; Антона тянет что-то сказать, но он так и не решается, оставаясь в этой медленной, протяжной, плавящейся тишине. Он почти физически ощущает, как дышит Арсений сзади — неравномерно, рвано — выдохнул, замер на пару секунд, втянул воздух снова, задержал, выдохнул; чувствует его гибкие длинные пальцы, пробегающие по коротким отрастающим волосам на затылке, стекающие ниже, к лопаткам, оглаживающие напряженные плечи. Под веками мелькают и размазываются цветные силуэты, и Антон чувствует нарастающее тепло, напитывающее всё его тело. Он медленно выдыхает, слегка приподнимается на локтях, пытаясь выпутаться из подушечного кокона, и подается назад, опуская голову в уверенные, горячие руки Арсения. Тот ловит его — Антон думает о том, что он всегда, абсолютно всегда ловит его, и это даже не про физическое взаимодействие — зарывается пальцами в волосы, тихонько массирует подушечками кожу головы. Антону начинает казаться, что он проваливается в какой-то бесконечный, тягучий, повторяющийся галлюциногенный сон, и это всё не взаправду, и нет никакого полумрака крохотной комнаты, перешептываний за стенкой, мягких диванных подушек. Нет никаких теплых рук темноты за спиной, вплетающихся ему в волосы со всей аккуратностью, от которой становится одновременно тянуще-сладко и немного больно где-то под ребрами. Он хочет встать, встряхнуться, как мокрый пес, но руки на загривке удерживают его сильнее всех цепей; пальцы тихонько, бережно гладят по вискам, соскальзывают ниже, ниже, ещё ниже — до скул, танцуют до подбородка, вырисовывают контур губ. Антон замирает — ему кажется, что он почти не дышит, — ловит каждое прикосновение в надежде, что оно навсегда отпечатается на коже чернильным невыцветающим следом воспоминаний. — У меня чистые руки, — едва слышно шепчет темнота сзади, и голос у неё почему-то подрагивает. Антон внезапно чувствует теплое дыхание на своих волосах — значит, Арсений наклонился к нему. — Сладость или гадость? — хрипло спрашивает темнота, и ей почему-то хочется довериться. — Ты, — тихо отвечает Антон, знает откуда-то — сегодня можно, в этом полумраке нет правильного и неправильного, нет победителей и проигравших; есть только долгое, тянущееся, как жвачка, мгновение, когда что-то гулко гудит внутри, вынуждая прерывисто втягивать воздух. Ему кажется, что он сейчас задохнется, когда Арсений наклоняется еще ниже, чтобы мазнуть губами по небритой щеке, скользнуть до подбородка, заставляя сердце сбиться с ритма, коснуться уголка рта. Антону кажется, что он окончательно проваливается куда-то в бессознательное, летит и никак не может приземлиться; на самом деле, он не против — наоборот, хочет навсегда зависнуть в невесомости этого момента, когда у темноты такие мягкие руки и такое горячее дыхание, и она вот-вот его поцелует. Но мгновение всё же рушится в ту секунду, когда теплые губы пропадают, пальцы окончательно соскальзывают, в последний раз робко прочесывая Антону волосы, и темнота отшагивает куда-то назад, спотыкается и негромко ругается голосом Арсения. Сзади громко хлопает дверь, и Антон вздрагивает, выныривая из полудремы. За стеной глухо переговариваются, откуда-то сверху негромко тикают часы, и весь воздух в крохотной комнате какой-то тягуче-осязаемый, как будто его можно потрогать. — Ты че тут? — спрашивают сбоку голосом Позова. — Сплю. — А чего Арсений отсюда выскочил, как ошпаренный? — Я откуда знаю? Говорю же, сплю. Антон смаргивает остатки дремоты, приподнимает с подушек голову, выхватывая взглядом тонкую полоску света, просачивающегося из-под двери; садится, медленно потягивается, сцепив руки в замок за спиной. Плечи больше не ноют.