слепота

— Прозрите, во имя могучего бога Кайдо! Тревожно дребезжала дуга заходящего солнца, его позолочено-алая колесница на прощание рассекла пунцовые от злобы лица ревущей толпы, которые как шершавые фонари вспыхивали среди ершистого сумеречного моря тел. А эпицентр, око шторма — чумазый, яростно трепыхающийся юнец в железных цепях; глиняный алтарь в форме птицы, разверзнув крылья, впитывал, глотал его багряную кровь, червонную грязь и градом стекающий пот. Уши дробил настойчивый звон гханаты, щедро приправленный Волей, усмиряющий зверя толпы и подзывающий Стража, как цепного пса. Хотя они, скорее, схожи с горбатыми бесформенными гигантами с людскими конечностями; кожа безволосая, напоминающая адский чёрный камень; большой жёлтый, почти слепой, глаз бестолково кружился на лбу. Общая черта с псами всё же была — крайне острый нюх. Глава лично помыкал процессом жертвоприношения сегодня, набожно кладя проповеди в раскрытые рты доверчивого люда. Его белое ритуальное кимоно и покрывающий лицо платок с вышивкой бордового полураскрытого глаза зияли в алых лучах, даруя благословенную веру в то, что этой ночью ваше тело не выпотрошат голодные демоны. — Эта жертва — особенная, мои зрячие дети! Монстр Д. исполнит долг, принеся свои глаза и душу господину Кайдо. Узрите и возрадуйтесь! Густая волна чужеродного мрака чуть было не накрыла алтарь, но в последний миг клацающий звон гханаты словно бы дал под дых, и чёрные громадные руки Стража с карминовыми когтями нервно вонзились в свои плечи. Глухое рычание капало на белые макушки. Что-то было не так. Цепи, бряцая, сдавливали грудь, кожа натягивалась, трескаясь и кровоточа, Луффи хрипел, задыхался и тщетно пытался вырвать тиски из креплений на крыльях алтаря. От вопящих ликований и наверняка самодовольной ухмылки палача, скрытой под льняным белым покровом, капалика едва заметно повёл плечами. Но он всё же продолжил держать габалу; черпак для жертвенного вина из суги гулко стукнул по золочёной кромке черепа; отросшие ногти, привычно обходя резную подставку, царапали выпуклое костяное дно, пахучее от плескающейся крови жертвы и жаждущее упругие очи на обед. Лезвие ритуального танто грозно блеснуло в руке Главы, готовое собрать глазные яблоки, словно налившиеся соком спелые плоды. Тошнота душила горло капалики, родной нодати тоскливо напирал на плечо, а сердце в изумлении вспороло грудь, стоило резануть по ушам раскатистому: — Свали! Я здесь не умру. Повелительный рык жертвы наземь скосил простой люд, словно смятую под каблуками гэта высокую траву. Многие сектанты сложились пополам, лишь Глава и капалика, вздрогнув, остались стоять. Королевская Воля. У этого Д., мать его, Королевская Воля. Такого не было уже с сотню новолуний. Упаси Кайдо это может всколыхнуть забытую историю, надо немедля пресечь. — Ослы, где вы этого мальчишку откопали?! Что за демоническое отродье! — Глава взбеленился, силясь закончить жертвоприношение, но капалика запустил ему в голову габалу, обливая застоявшейся зловонной кровью девственно-белые одежды и платок, блокируя точечный выпад танто закалённым боком нодати. Обнажённый, голодный до свежей плоти клинок с примятой белой шерстью на гарде был даже габаритно крупнее обычного нодати, и с дальним замахом он, усиленный Волей, оттолкнул Главу, полоснув по красной пухлой ладони, жадно отсекая пятипалый кусок мяса. Сектант, взвизгнув, взвыл: — Схватить предателя! Дёсна, набухая по краям, стали неистово зудеть, голова раскалывалась, но вопреки этому Луффи почувствовал прилив сил; разогретая кровь бурлила жидким золотом в жилах. Теперь разорвать кандалы должно быть легче. Он лихорадочно вился на птице, разрывая расписную заумными рунами циновку, бесцеремонно проламывая часть глиняных кирпичей. Крошились, опрокидываясь, бамбуковые вазы с хиганбанами и курильницы: алые цветы растоптаны лужами крови; благовония разбежались волнами в море, забиваясь в ноздри масляным ладаном и душным агаровым деревом. С пущим усердием вытянувшиеся клыки заточили железную цепь, стоило протяжному рёву окатить потный затылок. Земля ходила ходуном, а внезапно обострившееся зрение ловило силуэты исполинских горбатых чудовищ. Они всё росли и росли, и ядовито-жёлтый глаз слепо вертелся на каждой из голов. Не один. Стражей несколько. Гханату с Волей они уже не слушали; топтали своих хозяев, и, мучительно корчась от боли неповиновения, неслись на Д. У Луффи страшно зудел старый шрам на солнечном сплетении; сердце взвилось, тревожно распирая грудину, даже гнев остыл, шипя и уступая ледяному дыханию предсмертного ужаса. Цепи, с воющим лязгом лопнув, упали, и ловкая жилистая рука помогла выпутаться из железного кокона. Внезапно острое зрение не должно подводить… Тот сектант-чашковед? Зачем? Сектант был единственный в чёрном ритуальном кимоно; от напряжения побелели его оливковые татуированные костяшки на громоздком нодати, когда он той же, что и Луффи, силой на миг задержал смерть — загребущую руку Стража. И пуще прежнего раззадорил их раскатистый вой. Несло гнилой трупной пылью и свежей кровью среди размазанного по птице ладана и агара. Отовсюду ползли зыбкие тени, мелькали полуслепые золотистые глаза, и хищно сновали громадные руки; толпа уже давно в панике рассыпалась, словно волнистые барханы под натиском самума; сектанты, оклемавшись, вооружились припрятанными танто и когатана. Луффи нельзя было медлить, и, чудом увернувшись от сразу нескольких гигантских липких рук, он стремглав подхватил родимое дырявое доули у подножия алтаря. Когатана разъярённого, истекающего кровью Главы успела косо полоснуть жертве поперёк хребта, не задевая важных органов благодаря подоспевшему чашковеду. И Стражи, потерявшие контроль, ослеплённые ко всему, кроме Д., удачно потоптали большую часть сектантов, расчищая беглецам путь. Думать было некогда. Юнец, всё ещё переливаясь силой Воли, на обострившихся инстинктах протащил сектанта за собой, вертляво петляя от кровавых когтей. Храм секты Сердца сердито клокотал позади; улицы городка и цепочки сёл обедневшими рыбьими косяками расступались перед ними. Гэта лихо черпали болотистую тину на рисовых полях; беглецы гнали вперёд, вихрем врываясь в дикие, кишащие демонами леса. Они влекли за собой след вселенского хаоса, — Стражи ломали необъятные тисы и ели, будто тонкие палочки благовоний. Эти аморфные чудовища никак не складывались в чёткий образ, нечто непонятное простому смертному, неописуемое. Угольные горбы, едва заметные в сумраке, перекатывались с гулким протяжным мычанием; широченные беззубые пасти без дна дышали смертью; жёлто-шартрезовые крупные, как тарелки для подношений, глаза, впустую кружась, пытались уловить дребезжания мышц жертвы. — Баран, не используй Волю! Они так быстрее отстанут, — из глубин белого шума донеслась пропитанная животным страхом брань сектанта. Адреналин, как и Воля, выжимал сосуды досуха, испаряясь и принося троекратную свербящую боль. Голова внезапно потяжелела, как после побоев брата. Цветные гало, расплываясь алхимическими отходами в глазах, окунули мир в темноту. Стрекот цикад и подвывающий ветер трещинками кромсал глубокое затишье дремучего леса, щекоча подрагивающие веки. Луффи завозился, нехотя разлепил очи, упираясь ими в полураскрытый багряный глаз на чёрном льняном полотне. Мозолистые ладони ощущали занозы и прорехи в гнилых досках. Судя по затхлому душку плесени, пыли и разлагающегося дерева, они находились в обветшалой хижине. Голову клонило вниз, кажется, она всё ещё немного тяжёлая. Щёки тёрлись о непонятные шершавые отростки по бокам. Оголённую спину ошпарила кипящая боль, заставив в забытьи уткнуться носом в солоноватую от пота влажную ткань и стиснуть клыки до желваков. Клыки? — Не вставай, а то раны откроются, — ни одного лишнего звука, только ровный, будто не повидавший косы смерти, тон и хрипловатые нотки, нанизанные на точёный бархат голоса. — Зачем спас меня? Ты же из этих, — Луффи, вопреки назиданию, копошился, превозмогая жующую плоть боль, и наконец, смяв импровизированное ложе, на животе развернулся к спасителю. — Потому что захотел. Горела одинокая ритуальная свеча, медным искажённым отливом ложась на предателя секты. Он боком вальяжно опирался на полуразваленный низкий чайный столик, обнимаясь с увесистым нодати. На мечнике было только нижнее кимоно — верхнее облачение и длинный расшитый платок подмяты под тушку раненого. Короткие смоляные пряди беспорядочно липли к медовому лбу, козья бородка и полосы щетины у ушей свалялись; на смуглом лице словно бы отпечаталась грозовая туча, и из-под её мрачного полога на Луффи уставились озорно, с неприкрытым интересом… Уставился один жёлтый глаз: его беспросветный зрачок то изучающе сужался, то с довольством пожирал переливающееся золото. Похоже на… По затылку юнца на шею скатилась холодная дрожь, северной волной рассекая загорелые плечи. Он, смаргивая мираж аморфной хтонической твари и раскраивающий череп изнутри рокот гханаты, судорожно вдохнул горькую полынь. По спине вместе с оползнем мурашек прошёлся стягивающий холодок от травяной едкой мази. — Я страшный? — на тонких губах отпечаталась смеющаяся издёвка. — Ты бы себя видел, ну точно проклятый баран. Луффи, пыхтя, обиженно насупился и натянул на сальную, обросшую макушку своё поношенное доули, но всё же невольно дотронулся пыльными ладонями до щёк, методично ощупывая. Бывший сектант, с редкостной наглостью ухмыляясь, наблюдал бурную смену красок и эмоций на круглом чумазом лице, выглядывающем из-под соломенной кривой короны. О, такого Д. он ещё лично не встречал — само исчадие ада воплоти по пророчествам секты Прозрения. Кайдо уже веками мнит себя Богом всего сущего, строя империю на костях невинных. С таким «божеством» есть ли рай вообще? Очень сомнительно. Так что и «ад» в традиционном понимании — спорное понятие. Грязные ногти мальчишки в изумлении царапали ребристую пару закрученных алебастровых рогов. Бурый тонкий хвост с распушённой кисточкой на конце выписывал пируэты, закручивая опилочную пыль в спёртом воздухе. И правда, как сразу не заметил их? — Ты странный. Как тебя зовут? — Трафальгар Ло, — «Д. Ватер» им намеренно опущено, от греха подальше. — Как-как? Трарф… — в безднах-глазах мелькнуло довольное озарение. — Будешь Торао! А я Монки Д. Луффи. Трафальгар, багровея, в порыве хладного гнева уже вынимал смертоносный нодати, Кикоку, грозно требуя называться именем, а не кличкой. Но баран снаружи — упрямый баран внутри, хоть убей или убейся сам. — Спасибо тебе, и спас, и вылечил меня, ши-ши, — Луффи, игнорируя пунцовую, ворчащую тучу, впервые за долгое время улыбчиво скалился, являя миру отросшие клыки и широкий рот, необъятный, будто способный заглотить палящее солнце и не подавиться. Исходящая сила, Воля его были ярче всех, виденных Ло когда-либо, несущие переливчатый танцующий свет. Он неверяще жмурился, не в силах отвести взор; раздражение вмиг испарилось, словно бы высохло на нагретом полуденными лучами камне. Тем временем на чертёнке заживало всё как на собаке, поэтому он уже, пусть и болезненно щурясь, перекатывался по скромной и единственной комнате, ловкими руками воровски притягивая хлам на придирчивое выверение ценности, с липнущим к хребту, ревущим едва ли не громче Стражей животом. Утомление ломило кости Ло, подпаливая плоть и базальтом расползаясь на веко — хотелось или залечь в вековую спячку, или окончательно ослепнуть, лишившись и второго глаза. Сделать этого ему не дали. Из еды только цветущий мох на надтреснутой тарелке для подношений, и обезьянка, страждущая от голода, стремилась занять всеядный рот другим: — За тобой теперь тоже охота, — что это? Толика сожаления? У этого юнца сердце нараспашку, пульсирующим клочком задевающее даже недавнего врага. Трафальгар не нуждался в жалости. — Не впервой, Мугивара-я, — лекарь тут же чуть не откусил себе язык. Скрежеща зубами, он проклинал свою плавающую в туманной полудрёме голову, притягательную светлую ауру и искренние бездонные очи. И заодно отсутствие более-менее адекватных собеседников в секте Сердца… Все как один — капающие вязкой слюной на алтари, вне службы возбуждённо пускающие себе кровь из пустой правой глазницы ради всевышнего Кайдо. Помешанные. На нетерпеливые, льющиеся через край, как сакэ в борделях, пытливые расспросы Ло неохотно, но всё же выдавил, поджав бескровные губы: — Я и мои родные были главными мишенями на жертвоприношение. И на алхимические опыты тоже. Пришлось… Побегать. — Э? Опыты? Жертвы же это, сразу идут на обед Кайдо, — Луффи, растерянно наклонив голову вбок, невольно подсел ближе, чуть ли не заглядывая в рот, на что спаситель обнажил Кикоку, пресекая на корню любые тактильные поползновения. — Секта Прозрения единогласно между своими зонами влияния считала нас подопытными для нового оружия. Мы и так были больны от испарений белого камня… Почему бы не создать из таких новую свинцовую болезнь, да? Исполинские, сотканные из тьмы руки Стражей, хрустящие костями его родителей и сестры по приказному звону гханаты; нанизанные на алчный танто глаза, что когда-то смотрели на Трафальгара с топлёной нежностью; страшно смердящие скопи трупов, ставшие своеобразным спасением; секта Сердца и липкий, стылым воском сдирающий эпителий снег-снег-снег-смерть: склеп из воспоминаний загудел, вздымаясь эхом тяжёлой каменной тоски, и оглушающе замолчал. Хмуро сощурившись, Луффи заметил редкие беловатые пятна на оливковой коже шеи — похоже, шрамы страшного недуга. Ло уже не болен. Однако нутро юнца почуяло неладное в чужих словах — понятное сокрытие причин и глодающую грудину необъятную скорбь. Спрашивать дальше про семью Торао было бы, как минимум, жестоко. — Значит, ты не чашковед из этих психов-сектантов на самом деле? — облегчение проклюнулось в голосе демонёнка, радостно расцветая разноцветной душистой икебаной. Ярый горчащий запах однолетней полыни с заживающей спины щекотал глотку, закручиваясь в пахучую спираль. — Чашко- что? — сонный золотой глаз расширился, сминая ресницы; Ло аж вывело из оцепенения. Завывания прохладного ветра и шелест цикад канули в вязкое болото тишины. Но снаружи косых еловых стен, вдали, катался глухой рокот, беспорядочно ломались сухие ветви, стёсывались накреняющиеся, надрывно скрипящие стволы сосен и тисов. — Ну, чашковед. Ты держал чашку с кровью, ту, которая для глаз. — Капалика. Держателя габалы называют капалика. Видя, как сектантские термины беспечно проскакали задыхающейся рыбой от уха до уха, ни на йоту не задерживаясь в супе мозговой жидкости, Ло, грузно вздохнув, едко ухмыльнулся: — Ответ — нет. Ты бы лучше о своих рогах побеспокоился. Стоит ли мне звать тебя Баран-я? В окне стремительно росла, подрагивая, безразмерная аспидная тень. — Ни за что! Даже Мугивара лучше, — с налётом обиды надув губы, бес многозначительно почесал измазанный в грязи подбородок, переходя на заострённые кончики рогов. — А чего мне париться? Меня и так бы в жертву принесли. А тут хоть есть шанс исполнить мечту! — И чего ты добиваешься? — скептично поднятая смоляная бровь. — Хочу спасти своих братьев и родных Торао! Хочу освободить всех. Для этого надо завалить этого Кайдо, — уверенный искристый надеждой блеск в тёмных аки пасти демонов очах. У Ло отпала челюсть. — И это я странный по-твоему?! Ты идёшь прямиком на смерть. И более того, их нельзя воскре… Хижина вздрогнула и заходила ходуном, будто раскатываясь инфернальной магнитной стрелкой в компасе. Раздался грохот, и тяжёлая крупная лапа вперилась в полуразвалившиеся доски, играючи отрывая нехилый кусок стены. Похоже, игнорировать это чудовище больше точно не выйдет. Ло, шатаясь, всё же поднялся на ноги, усилием духа подавляя порыв самозабвенно уснуть прямо на когтях хищника. А Луффи уже резво выскочил из огромной дыры, не размениваясь на пустые разговоры и импульсивно бросаясь на рожон. Мрачное, замотанное паутиной созвездий полотно ночи липко ниспадало на их взъерошенные макушки. Летний мороз немилосердно щипал кожу, грозясь вывернуть наизнанку горячие жилы. Нечто, похожее на огромного медведя, встало на дыбы, и лунные блики проскочили сквозь густые кроны сосен, проливая серебро на звериную шерсть — белёсая и всколоченная, как ускользающая сквозь пальцы морская пена. Луффи с ледяным спокойствием лицезрел несущегося на него, ревущего медведя, не отступил, грозно выпячивая кручёные рога, властно помахивая тонким хвостом, явно намереваясь использовать Волю на демоническом звере. А Ло обухом припечатал неподдельный ужас — Мугивара-я ещё толком не умел правильно обращаться с пробуждёнными силами. Без сна и еды их черпать всё равно, что из сухого колодца. Пусть раненый и проспал несколько часов после потери сознания, без пищи даже Королевской Воле этого недостаточно. Извилины со скрипом загудели ржавым станком, Кикоку блеснула хищным прищуром в мягком свете луны. Делать нечего, придётся использовать шальной туз в рукаве. Запал юнца сошёл на нет, стоило зверю лишь слегка споткнуться, неистово продолжая гнать на Монки. Чёрт. Он выжал последние капли своей энергии. Но даже в измождённом до предела теле из солнечного сплетения взрывалась гейзером решимость защитить нового ослабевшего после погони накама, исполнить вдохновенную, призрачную мечту. И поэтому Луффи, вдавливая гэта в податливую землю, встал в оборонительную позицию, намереваясь бараньими рогами в лоб встретить удар. Лапа размером с его голову неуклюже замахнулась, и о болезненную рычащую морду разбилась круглая колба с лиловой пылью. Луффи растерянно замер, не ощутив впивающихся клыков и когтей. Белый медведь, сопротивляясь, пошатнулся, в конце концов грузно заваливаясь набок. Сердце, откровенно насаживаясь на дугу ребра, заныло, замедлилось, и тишина вновь зыбким балдахином подёрнула космы дремучего леса. — Торао, он помер?.. Ло, не удостоив мальчишку и усталым взором, бессильно повёл плечами и скрылся в полуразваленной обнимаемой пышной разросшейся сердцевиной елей, лиственниц и эноки хижине, сразу же проваливаясь в вожделенный сон на крестцовых ножнах нодати. Луффи, недоумённо почесав затылок, поправил доули и преспокойно завалился следом на льняные тёмные одежды. В нос пробирался запах росистой влаги и сочащейся смолы, утренний холодок щекотал смуглые ключицы; встать сейчас значило подняться из загробного мира — настоящие муки ада. Ло дрейфовал в сладкой пленительной дрёме, лишь на голых инстинктах замечая, что драгоценную Кикоку нагло вытаскивали у него из-под носа. Подскочив с места, он цепко схватил вора за руки, встречаясь с угрюмыми голодными глазами. Что за бес в мальчишку вселился? Ах, да… — И зачем? — хрипло процедил смурной сонный мечник, вскоре разжимая кольцо продолговатых пальцев, высвобождая из стальной хватки горячие потные ладони, плавящие строгую латиницу и ровные дуги чернил на вздыбленной прохладой коже. — Торао, я тебя не добудился сначала, а жрать хочется. Нужен нож. Кроме твоего меча я ничего в округе не нашёл, — чистосердечно пробурчал бесёнок, недовольно размахивая хвостом. Ло не верил своему единственному глазу, глядя на громадную кабанью тушу с непомерно большими изогнутыми бивнями рядом с мирно сопящим демоническим медведем возле тёплого жадного костра, уже готового вовсю облизывать дикарские яства. — Ши-ши, подумал, что медведя мало будет, — огладив рога, Луффи бесстыже зубасто улыбнулся, глотая слюну от сводящего живот предвкушения. — Так что, дашь? — Я сам, — Трафальгар уже придирчиво осматривал обоих зверей: кабан однозначно идёт на завтрак, а вот белый медведь… На охровом лице привычно вскружилась грозовая туча, метая молнии. — Нет, медведя есть нельзя. — Э? Почему-у? — канючил нерадивый охотник, с любопытством подлезая под руку Ло. — Потому что!.. — лекарь нерешительно замер. — Сам посмотри. На безмятежной, сонливой морде рассыпаны созвездия стеклянных осколков от уловки Ло, побуждающие кровавые реки течь среди сереющих зимних полей меха. Выпирающие рёбра торчали из вздымающегося тела зверя; кипенно-белая, но местами измазанная в грязи шерсть клоками неказисто росла с боков; на каждой смерть несущей лапе по старому розоватому шраму в виде полузакрытого глаза. — Знак секты этих психов? Он их подопытный, Торао? — Иногда ты умнее, чем кажешься. Да и да, но он явно дефектный, иначе бы его ни за что не отпустили разгуливать просто так. Похоже, он с той Богом забытой земли. Луффи, рассеянно ковыряя в носу, быстро потерял нить рассуждений, внимая требовательному зову желудка. Нежно-розовые пятна рассвета сбоку, растягиваясь в складках красной ткани спавшего с плеча кимоно, ласкали его крестообразный шрам и поджарое тело, окрашенное кровью добычи. Лихо освежёванный мясистый кабан едва успел подрумяниться, когда Луффи уже клыками вонзился в жёсткую плоть. Трафальгару пришлось затеять ради своей скромной порции целое побоище. Вмиг еды как не бывало. Они отрыли глубокие чаши ритуальной посуды из недр хижины и наконец-то дошли до широченной речки; далёкий берег напротив извивался черномазым костлявым хребтом. Набрать живительной влаги сейчас стало необходимостью. Пусть вода и тяжёлая, частично несущая кислотные отходы с фабрик, после стольких безумных гонений и жертвоприношений искупаться — блаженство для Ло. От Луффи несло сырым мясом, луком и душистой соломой, перемазанной полноватыми каплями янтарной смолы. Рядом с берегом удачно произрастали мыльные деревья, их твёрдые плоды использовали в… Ещё неделя не прошла с последних водных процедур! Он противился мытью, по-детски поджимая губы и упираясь пятками в прибрежный сажевый песок. В воду не полез, но частично сдался и, упоённо вздыхая, ластился, стоило Трафальгару жабьими мокрыми ладонями коснуться шеи; юных, степенно растущих крыльев плеч и загорелой спины; наложенная после принудительных омовений мазь жгла, зализывая прошитые аккуратными стежками румяные рубцы. Луффи даже после этого продолжил таскать для лекаря витиеватые ракушки, кварцевые розоватые камушки, иногда даже тушки подбитых птиц или зайцев; почти что радужного цвета, явно ядовитые, ягоды — «мугивара-я, да ты убить меня хочешь»; озорно скалился, тянулся за касаниями, лишь на пару мгновений его пыл охлаждала Кикоку и грозовой взор; в конце концов, эти вездесущие ловкие руки и длинный хвост находили послабление, словно натренированные ищейки, и невзначай легко мазали каплями воска, палящим солнечным светом. В бездонных, как впалые щёки ночного неба, очах рождались звёзды, когда Трафальгар сухо и неохотно чуточку больше рассказывал о себе под неумолимый оползень вопросов. Не о том, кто он и откуда пришёл, а о насущном: о том, что ему нравится рис; о любви ко вскрытию трупов, врачеванию и пушистым вещам; о выживании в диких условиях и драгоценной Кикоку. На Ло смотрели так пристально, заглядывая ему в золотые недра глаза с таким вниманием, что он стыдливо прикрывал оголённый, уродливый в свете дня шрам правой пустой глазницы. Ло, если честно, не знал, что и думать об этом. — Мугивара-я, почему ты ведёшь себя так? — Как? — Луффи изумлённо похлопал большими, как медные монеты, глазами и продолжил напевать незамысловатый лейтмотив, гоняя эхо по лёгкому тёплому ветру. Облезлая позолота сыпалась с его подвижных ступней, а доули озорно раскачивался, потираясь о кручёные рога, выжигаясь на солнце с дурацкими алыми ленточками, завязанными в узелок на манер цветов. Кто вообще в солому вплёл это творческое безобразие из цветочков? — Так, будто мы больше, чем выгодны друг для друга, — голос мечника сквозил промозглым разъедающим холодом. — Не знаю, о чём Торао болтает, ты не сектант и хочешь вернуть своих родных. Ещё и спас меня. Конечно, мы накама! У Ло в который раз за общение с этим наглым, своевольным, эгоистичным и до одури очаровывающим своей самобытностью юнцом дёргался глаз. — Ты не вернёшь их. — Верну! Вот увидишь, что всех верну, — впервые за их беседы блещущий уверенностью голос едва уловимо надтреснул, словно из рваного телесного разреза выливая гноящееся беспокойство. Луффи грязными ногтями нырял в мелкие дыры в доули, хватаясь за него, как за столп мироздания, — возможно, такая реакция значила, что и мальчишку под упругой грудиной снедали сомнения. Ло, обречённо вздохнув, решил сменить курс темы. — Ты хотя бы знаешь, куда идти? — Не-а. Торао, мы узнаем это, когда придёт время, уж поверь, — Луффи слегка дёргано подмигнул; от призрака душевной истерии не осталось и следа, только вновь исходящая из естества непоколебимая вера. Такая беззаботность после жертвоприношения поражала. Хотя сам Ло не отличался впечатлительностью, но хоть какой-то инстинкт самосохранения надо иметь! Или ещё лучше — разумный, просчитанный до мелочей план действий. И, разумеется, Монки, даже заглянув в смердящую бесконечную пасть самой госпожи Смерти, плевать хотел на последствия, лишь бы исполнить свою заветную мечту любым путём. На Ло накатывала новая волна тяжёлого как свинец утомления. Надо было срочно убираться отсюда. Стражи защищали людей от голодных демонов и преследовали сбежавших жертв только ночью. А потому поисковой отряд секты Сердца не заставит себя ждать, когда босой пурпурный сумрак спрыгнет на остывающую землю. Изумрудная, заросшая опушка возле хижины и потухшие останки костра полнились воющим стенанием и жалобным рычанием медведя. Трафальгара на риск побудили не столько врачебный кодекс и сомнительные зачатки милосердия, сколько удобная возможность заполучить транспорт, — или так он считал. Он осторожно, впервые на памяти Луффи, добровольно отложив Кикоку в сторону, без тени страха расположился рядом со жмурящейся от боли мордой, что в один присест могла откусить его ногу до коленной чашечки, и, вытащив стекло от усыпляющего раствора, начал промывать раны водой, нанося остатки толчёной едко-горькой полыни в том числе и на лапы. На шее, среди редкого, чуть пожелтевшего меха, на чёрной коже стелились розоватые полосы шрамов от железного ошейника: не выхаженные, зажившие кривыми рубцами, но хоть не кровоточащие. Внезапно очнувшийся зверь взвыл, но, ощутив щипающее, накатывающее волной облегчение и грубую заботу, ткнулся крупным, как мёртвое сердце, носом в руку лекаря в немой благодарности. Повезло, что медведь оказался неглуп. — Бепо. Отвези нас к секте Солнца. Луффи прыснул. — Ты даже дал ему имя! А зачем нам к Солнцу? Мне всегда тётка говорила избегать людей оттуда. — Выбора нет. Я довольно долго пробыл в секте Сердца под прикрытием, чтобы это понять. Именно в секте Солнца охраняют ключи от Онигашимы, дворца Кайдо. А о том, как его победить, есть шанс узнать по пути. Они сложили добытую провизию в плотный льняной капюшон бывшего капалики; верхние ритуальные одежды на случай ночного холода решили оставить при себе, которые, к радости Луффи, не сменили его изорванное, явно великоватое киноварное кимоно. В воздухе миражом бурлил тёплый полдень, стягиваясь тонкой плёнкой пота на оливковой коже, забиваясь в нос смолистым бризом от колючих лап можжевельника. И ожидая, пока раны Бепо чуть подзатянутся, прежде чем идти на запад, Ло впал в лихорадочную дрёму у ствола густобровой эноки; на вежду капала вязкая, мазутная тень, углубляя пролежень под глазом. Жёлтый, с горящим вертикальным зрачком, глаз зелёного вытянутого дракона пристально следил за маленьким Ло с давящих, расписных сёдзи, и сам он словно бы находился в пасти зверя, настолько зловонной была эта комната. Горели, впиваясь в лёгкие, удушливые благовония с ладаном и агаром, но это не помогало скрыть запах гниения. С виду комната идеально вылизанная, блестящая благочестием. Но стоило ему обернуться, как на недавно чистой стене забугрилась чёрная жижа. Зубы щёлкали за спиной, но позади себя Ло встречал лишь гнетущую пустоту. Свет мелькал, гаснул и вспыхивал вновь. Что-то мерно постукивало, невидимое и невообразимое. Тук. Тук. Ло потянулся к выходу, желая схватить хоть глоток свежего воздуха, и ощутил мерзкое ледяное касание к затылку. Он даже не успел понять, как чужая загребущая рука сжала шею, почти надламывая. Руки стали обретать хозяев — бледные кимоно высились над ребёнком, рявкали между собой, заставляя в ужасе зажмуриться. Лезвие полоснуло по коже, заливая правый глаз кровью. Ло, судорожно дыша, выл и ревел, силясь сбежать, пытался раздвинуть сёдзи, которые никак не поддавались. Руки потащили его назад; он не слышал собственного голоса, царапал дощатые мокрые доски, пахнущие железом, и задушенный вздох — лезвие проткнуло глазное яблоко, ребёнок забился в агонии, невольно углубляя рану сильнее, и вырывали его с корнем, небрежно. Рана расползалась отвратительной блямбой. Злые алые языки сектантов жарили оголённые выступы позвонков. Трафальгар тонул в зрачке громадного глаза, закрывшегося лишь наполовину, насмешливого, ощерившегося бездонного рта. Рану жгло, острая боль свербела в грудной клетке и животе, терновником скручивая сердце. И резко повеял мороз — время замерло, когда его несли тёплые со ржаными волосками руки, от чёрного кимоно несло лимонными косточками и табаком, а широкая солнечная улыбка согревала, шепча, что его спасут и всё-всё будет хорошо. Хорошо не будет. Ло, издав нехарактерный жалобный всхлип, очнулся. Перед ним обеспокоенный Луффи на корточках, пахнущий липой, измазанный в диком меду и покусанный, касающийся чёрной грубой повязки на месте пустой глазницы и шрама. — Торао, а почему тебе глаз правый вырвали? — вопрос как гром среди ясного неба, и Ло, вздрогнув и кое-как вернув хладнокровие, натянул усмешку. — Потому что Кайдо у секты всегда прав. — А чё не лев? Он смачно вмазал по вороному сальному затылку, сбивая доули и пропуская мимо ушей бурные возгласы обезьянки. И откуда только знал о львах?.. — Уф, я же пошутил! Не прикрывай его больше. Трафальгар решил игнорировать его, пусть бы бесновался на здоровье, хоть и желательно как можно дальше. Но ловкие ручонки уже стягивали повязку. Лекарь ухватил покатые плечи, пытаясь отшвырнуть наглеца, использовать Волю сейчас — падение его гордости. Однако Луффи был олицетворением фразы «сила есть, ума не надо», и оказывал недюжинное сопротивление, вовсю пинаясь и бодаясь. Ло очень быстро выдохся, сдаваясь под напором демонёнка, который уже нависал сверху, победно жмурясь. — Мугивара-я, что ты опять себе позволяешь? — с нажимом, злостно пробурчали. — Ну ты чего, Торао, глупый? Этот моток ткани сгодится в другом. Твой шрам не кровоточит же. И правда. — Баран-я! — взъелся одноглазый, раздувая ноздри от искреннего негодования. — Если его не скрыть, то вызовет подозрения. — Если скрыть, то вызовет, — Луффи непреклонен, цыкал и, важничая, удобнее уселся на костлявом теле, чуть не сломав Ло пополам. — Кх! Слезь с меня. И повторюсь, уродство совсем не располагает людей к себе, а нам нужно узнать немного больше о нахождении ключа к разгадке силы Кайдо. — Торао, — кисточка хвоста раскачивалась, как стрелка маятника; Луффи невинно заёрзал на лоне мечника и под сдавленный «ох» задом сместился на напряжённый живот, наклоняясь непозволительно близко, липкими от мёда горячими пальцами лапая мнущиеся одежды. Под ломкой, сальной чёлкой глаза-бездны вбирали в себя льющийся свет и рождали новый, кольцом обрамляя радужку и расходясь на голове лучистым ореолом, словно корона, виденная Ло только в плесневелых книжках. Проклятье. Снова засмотрелся. — Он похож на солнце или на цветок. В упор ничего уродского не вижу, вот хоть убей! И ледяное, увядающее сердце сбилось с мёртвого ритма, безумно ускоряясь и подскакивая к самому горлу; в ушах, вздыхая, пенился прибой. Что, черти раздери, происходило? Пусть они оба имели схожие убеждения и цель… Этот оборванец, демон, всего за сутки перевернул с ног на голову мысли Ло, теперь добираясь и до клубка погребённых под слоями дёрна чувств, насильно вытаскивая их, словно полусгнивших трупов за костяные руки. Трафальгар знал о нужде что-то отдать, чтобы взамен что-то получить, и наоборот, — таков его закон мира. Более того, он жил, только чтобы отплатить, отомстить за свою семью и спасителя. Но с Мугиварой-я устойчивый механизм барахлил, ржавея и осыпаясь гнилой пылью. Если бы мечник умел безболезненно раскалывать головы как грецкие орехи, вываливать студенистые мозги, выворачивать душу, то узнал бы, что и бес чувствовал к нему странное необъяснимое притяжение. — Ты!.. Слезь, — Ло задыхался от злостного смущения, а чёрт над ним потешался и, тепло скалясь, всё же освободил от своей тушки. — Пока у нас есть время, давай я лучше тебя научу основам использования Воли. За тренировками время утекло незаметно, а Луффи в мелких перерывах открыто и восхищённо пялился на мечника, бездумно касался, бескорыстно одаривая светом. Бепо блестел нефтяными каплями-глазками, ластился как огромный пёс, тыкался лекарю в руки, порывался удавить в своих медвежьих объятиях, но, почуяв Волю демона, отступил, накидываясь со всем массивным неуклюжим очарованием уже на Монки. С каждым часом аура этого Д. сияла, мерцала всё пестрее, — тёмная и светлая, как само затмение. Трафальгар, устало выдохнув, отказался развивать мысль, что в его случае на одной тёплой, солнечной Воле интерес не ограничился. Словно в заснеженную крутую гору они вдавливали сандалии в бугры меха и плоти, наконец забравшись на спину фыркающего Бепо. Луффи радостно болтал, мял свалявшийся мех, умудрялся вертлявой кисточкой из-под кимоно щекотать нос насупившегося лекаря. Пласт течения серебристым ртутным столбом бурно поднимался на запад, куда степенно катилось солнце, к ближайшему городку под когтистой лапой секты Белого тигра. Стоило ночи выдохнуть чернильные валы один за другим, как спокойный, с волнующей примесью бесовства Луффи, мирок странников пошёл рябью: среди густых зарослей лопались красные, как вишни, языки, шипя и рыча; сбоку чёрная гладь воды изредка вздымалась буграми, заставляя медведя напряжённо, медленно пятиться от реки. Острое и в темноте зрение кричало об опасности, побуждая юнца соскочить с пушистой спины, утаскивая за собой и настороженного лекаря. Ло, зная о демонах за пределами патрулей Стражей, ожидал, что они в капкане, угрожающем вот-вот захлопнуться с двух сторон. Луффи ушком ощутил ровный, бархатный шёпот, призывающий к доверию и ещё одной тренировке, и ободряюще блеснул клыками в ответ, радостно осклабившись. Кулаки и рога чесались, ныли, а доверие и без просьб полнило будто резиновое сердце. Бепо яростно взревел, Ло же чертыхнулся и отпрянул, спеша к берегу. И когда только медведь успел уйти? Он пытался разодрать зубами обвивший передние лапы толстый хвост, сцепившись с голодным василиском, выказывающим жирное, блестящее под луной чешуйчатое тело из тёмных сажевых вод. Нашествие демонов пришло и правда ожидаемо: опасение пересилила жажда насмерть биться за звание сильнейшего и стать во главе пищевой цепи. Монки Д. всем своим существованием забирался даже бесам под кожу, зудя и напоминая о негласной иерархии. Почему-то имея столь странную ауру, он отпугивал низших демонов, а демонов покрупнее — раздражал, кипящая злоба их окатывала траву красными всполохами, будто на вечном поле брани. Косорогая, напоминающая человека с тремя руками и рваным львиным ртом тварь, боднув, ранила тыльную сторону руки быстрее, чем Луффи успел покрыть себя волей или отскочить. Ушастая писклявая мелочь, которую он лихо распинывал, как гальку на пляже, не шла ни в какое сравнение с этим монстром. На миг Монки, ошарашенно замешкавшись, поскользнулся, и капающий слюной демон бросился вперёд, вытягивая неестественно длинные, вывернутые в локтях конечности, дабы поскорее дотянуться до лакомого куска мяса. Торао же раздражённо пыхтел рядом с Бепо, держа дистанцию с беспощадной Кикоку в ладонях и руководя медведем. Если напрямую разрубить василиска — крайне сложно даже проклятому клинку, то он, усмехнувшись, выколет этой твари глаза. По реке прокатился озлобленный, стонущий вой змеи, лезвие Кикоку причмокнуло зоркие белки. Луффи едва успел отбиться от косорогого, Воля всё ещё плохо поспевала за ним. Когда выдавалось мгновение, он наблюдал за боями мечника, использующего тактику и расстояние, проявляющего чудеса хитрости, и чувствовал острую необходимость найти слабину в быстрых атаках. Точно. Оно скакало вокруг него, пытаясь впиться в плоть и переломить шею, но Луффи при своём зрении не мог увидеть спину этого демона. Явное старательное скрытие. Торао хотел скрыть шрам, потому что?.. Считал это уродством, слабостью. А здесь… У бесёнка щёлкнуло в голове, и он бросил своё плечо, пусть и покрытое волей, на растерзание демону, а сам схватился за открывшийся плотный горб, ощутив ладонью пульсирующий комок — сердце. В этот раз, не теряя времени, он сразу же вырвал его, — когти и Королевская Воля помогли пробиться через утолщённую кожную защиту. В ухо влетел предсмертный истошный хрип, и, морщась и держась за плечо, Луффи побежал к товарищам. Однако василиск, поняв, что Ло не перехитрить, злой и слепой, уже отступил в тёмные безмолвные воды. Горячая кровь текла с плеча, пропитывая насквозь киноварное кимоно, а открытую рану мазал жгучим холодом ветер. Из чащи ползла пугающая тишина. Даже цикады умолкли. Нечто тяжёлое и громадное испугало других демонов, приближалось издали, и у обоих беглецов дрожь скатилась с шеи к пяткам. Стражи Сердца. Возможно, трое — и этого уже слишком много. Луффи, первым выйдя из оцепенения, шальными от ужаса глазами лицезрел такой же напуганный золотой, дрогнувшей рукой схватил лекаря за грудки, потянув на себя: — Бежим, Торао. Они намертво вцепились в шерсть Бепо, мчащего в сторону города. Стражи не смогут среди смешанного коктейля запахов отыскать их, необходимо большое скопление людей. Мимо проносились хищные течения, блестящие от смолы серые сосны, ели, тисы, провожали своим хмурым прищуром эноки и лиственницы. Лес редел, сбрасывая плотную шкуру и обнажая тонкую полосу деревьев как вытянутую тазобедренную кость. Позади дребезжал гул пастей, будто сама бездна стягивала пространство, лишь бы добраться до заветных жертв. — Ты всё же напялил её… — Луффи насупился, быстро отойдя от погони. На удивление, город не спал, мерцая шершавыми звёздами — расписными бумажными фонарями. Звенели монеты незаконных сделок, сыпался смех гуляк, изредка трещала гханата проповедей. Беглецы как огня шарахались сектантских кимоно. Стражи уже сновали в окрестностях, охраняя быт людей. Им очень повезло не наткнуться ни на одного, наверняка весточка о сбежавших не пришла — ведь для показательного отделения позором считалось упущение жертв, следовало донести не соперникам по торговле, а сразу секте Солнца. Что ж, встретят их там отнюдь не ласково, проклятые милитаристы: Ло устало потирал виски. Но и здесь им задерживаться не стоило. Территории Белого тигра славились торговлей, если не сейчас, по крайней мере, чуть больше века назад. В нос ударило хитросплетение уличных ароматов; Луффи всё ещё держался за кровоточащее плечо, самозабвенно растекаясь слюной из-за запаха жареного мяса. Эти диковатые земли секты доходили до индиговой каймы моря, с портами, наполненными мнимой свободой и едкой солью, дряхлыми рыбацкими лодками и военными фрегатами. Заморскими специями и не пахло, разве что тухлой рыбой и влагой. Ло пришлось почти за ручку цепко держать Луффи, чтобы тот не забыл про лечение, ускакав к еде. Денег не было и в помине, и лекарь, будучи частично алхимиком, наворовал нужных мелочей ещё в лесных окрестностях да на рынке, замесив целебный раствор и мазь, прячась в тенистых, безлунных улочках. Ручей крови пересох, и Луффи, повторяя за Торао, неуклюже стащил пузатый кошель у богатенького пьяницы: краснее и желтее фонарей вспыхнули озлобленные лица гуляк, они мелькали где-то позади, ветер свистел их гулкой бранью. Ло говорил, что им нельзя привлекать внимание, но юнец был неуправляем; брусчатка уже бодрее понесла их по городу дальше, на самый манящий аромат. Увидев первую же лавку с одеждой, Трафальгар сменился на простецкое серо-пятнистое кимоно, но Луффи рогами упёрся едва ли не буквально, отказываясь менять изодранное демоном, в голубых заплатках алое кимоно. Лишь тёмно-синяя накидка сверху устроила его — зато он наконец-то снял верхнее кимоно проклятущей секты! Избегая главную улицу по замечаниям Ло, урывками хватая темноту лоснящейся под луной глади моря, они бродили словно по кишечнику необъятного зверя. В трущобах смердело схоже. — Повторюсь: придерживай накидку, когда бегаешь, Баран-я, — Луффи недовольно поджал губы, ущипнув лекаря за руку, но тот раздражённо отмахнулся, нехотя-заботливо поправляя капюшон и подталкивая озорной хвост вновь обвиться вокруг торса юнца. Кабак, забитый пьяными телами, как кильками в банке, стоял почти у береговой линии города, рядом, под большим тисовым мостом шумела река, впадая в бескрайние воды. Табачный дым, спирт и лук прутьями впились в лёгкие. Трафальгар посадил связки, пытаясь перекричать гам и задорные лиры сямисэна, с горем пополам всё-таки сняв комнату. Дёшево и сердито, и вонь стояла такая, что навряд ли с расстояния Стражи здесь смогут отличить жертв. — Бепо хорошо спрятался, так что не волнуйся за него, — озорной, измывающийся шёпот щекотнул ухо Ло на лестнице. Луффи беззастенчиво посмеивался над пунцовым лицом, получая звездопад тумаков. Едва они сбросили на циновку их временного пристанища моток льняного капюшона, уже давно хранящий не еду, а алхимическую наворованную бурду, как Луффи тут же потащил Ло к сочному мясу, миске риса и крепкому сакэ. Наевшись до отвала и одновременно иссушив почти весь денежный запас, бесёнок решил немного исследовать бар перед сном, ураганом уносясь вглубь вороха тел. Лекарь тихонько доедал ужин и возводил глаз к замызганному потолку, отсчитывая сладостные мгновения покоя. Раздался хруст, грохот и крики, полетели чашки с сакэ. Не прошло и пары минут, как этот идиот ввязался в неприятности. Ло уже был готов обнажить Кикоку и пуститься в бега снова, но застал странную, немного пугающую картину: два рослых мужика на полу, которых уже топтала толпа, и самое страшное — Луффи, осознанно делящийся крохой еды с кем-то. Возможно, Трафальгар спал. Или умер. — Торао, знакомься, эт Робин! — бесёнок по-доброму скалился до клычков, хлопая женщину по тонкому плечу. Та лишь загадочно улыбнулась, приветливо кивнув. Полы её шляпы и белёсая бахрома на плаще дрогнули в такт движению. Её образ зиял ярким чужеземным пятном среди моря сливающихся красно-серых гуляк. Что иностранка забыла в кабаке на окраине? Ло не доверял этой женщине. Начистоту, Ло не доверял никому, и сейчас, сидя мрачнее тучи и наблюдая мило жмурящегося Луффи, на потеху Робин пытавшегося удержать чашку из суги с пахучим сакэ на носу, с ужасом заметил, как капюшон Мугивары начал сползать. Несколько зевак и смешливых пьяниц как раз бросили внимание на эти цирковые трюки, свистя и даже подкидывая пару медяков. Трафальгар бы не успел, и всё равно в панике потянулся через широкий бамбуковый стол. И сдавленно выдохнул. Робин, утерев слёзы хохота, ловко, будто имея несколько элегантных рук, поймала чашку и натянула накидку на непоседливую макушку. — Твоя сущность не совсем человек и не демон. Даже не полукровка. Какой ты интересный, Монки Д. Луффи, — упомянутый рассеянно подвязывал узелки цветочков-ленточек на доули и, сонно зевая, глуповато поблагодарил. Робин усмехнулась, погладила по голове мальчишку и с внимательностью учёного впилась бы в рога, если бы Кикоку угрожающе не блеснула в жёлтом свете фонариков, преграждая путь. Видимо, разборки были обыденным делом здесь, никто даже ухом не повёл. Их мелкий конфликт утопал в плотном коконе из чоканий, смеха, тоскливых завываний и пылких обсуждений портовых проституток. — Говори, что тебе надо. Или пожалеешь, — от такого мороза в голосе даже Луффи разлепил глаза, переводя непонимающий взор то на холодного Торао, то на спокойную Робин. — Ничего особенного, простое любопытство. — Ложь. Откуда ты узнала, что Луффи за сущность? И ни один человек из простого любопытства не лезет к богохульским рогам и хвосту. — А вы недоверчивы для бывшего сектанта. — Если ты сейчас же не объяснишь намерения, я отрублю тебе голову. Луффи окончательно проснулся, хмуро хватаясь за голое лезвие и другой рукой сдерживая от выпада женщину. — Всё в порядке, Луффи, — Робин усмехнулась и, не сводя взгляда с одного цепкого золотого, приподняла шляпу. Ло ощутил, как мир ушёл из-под ног, а челюсть не поднималась с пола. — И ты тоже..? — Нет, мы разные. Я полукровка, дитя демона и человека. Люди не должны знать, но всё равно, в целом. Луффи, ты мне помог, а потому отвечу честно на любой твой вопрос. — Мой? Я, э, не силён в этом вашем… Да и ладно! Как победить Кайдо? — рубил с плеча. Трафальгар приподнял уголки сухих губ, но весь обратился в слух. Лёд в глазах Робин раскололся, затапливаясь тёплым тропическим морем; на спокойной глади плавали осколки смешливого солнца. Луффи за поразительно короткие сроки проникал в сердце. — Кайдо считается бессмертным, но он слеп и нуждается в сильной армии. Тёмные эксперименты и жертвы — отличное сырьё. Пока жертвоприношения не прекратятся, остановить его будет очень трудно. Но я слышала, что некто с солнечной Волей Д. сможет одолеть его. — О, а кто это? Где найти? — Это ты, Баран-я. — Торао, почему ты не говорил, что знаешь об этом? — Я не верю байкам так слепо. Но в тебе я и правда увидел шанс на победу. Луффи честно пытался думать, пар валил из ушей. — Не знаешь, как попасть на Онигашиму? — Только Луффи мог спросить. И это второй вопрос, мистер мечник, — Робин снисходительно пожала плечами. Ло уныло наблюдал, как Луффи вновь энергично болтал о ерунде, рассказывая новой знакомой про свои приключения. Та, казалось, со всем вниманием слушала шикающий смех и юношеские бодрые россказни. В груди засвербело уродливое раздражение, разливаясь ядом по сосудам, поджигая чернила татуировок. Он резко встал, без слов удаляясь под недоумённые взгляды Монки. — Луффи, мне кажется, твой друг немного приревновал. Нежный рассвет заструился через приоткрытые створки окон, погасли фонарики, погасло и вихрастое веселье. Робин, поправив свою ковбойскую шляпу, подумала о том, что боссу очень понравится информация о возможной потере конкурента, мешающего их кораблям торговать в этой суеверной стране. Для самой Нико Робин же столько возможных открытий ждало в этих землях, существ и религий… Пока эти экспедиции лишь мечты. Вход в жалкую комнатушку не заперт, и женщина без лишней растраты сил опустила драгоценную ношу на набитый хлопком матрас с дырявыми одеялами, рядом с приоткрывшим глаз лекарем. Вслед за ней разлился шлейф пряной касабланки; на изношенном доули заблестел целомудренный поцелуй, полный затаённой надежды и веры. Через золотистые лучи пыль водила хороводы, сон тянул лапы весь день. Голод рыл бездонную яму в желудке, побуждая, наконец, очнуться. По коже непривычно бегала ручьями дрожь, и Луффи медленно осознал, что проснулся без кимоно, распластавшись морской звездой по одеялам. Место рядом уже давно остыло. Луффи не привык к тискам паники, он действовал решительно. Но в такой бытовой ситуации нечто сцепило сердце в замо́к, болезненно сдавливая. Его шляпа — якорь, утопающий сжимал её за края. Юнец уже хотел идти нагим на улицу в поисках накама, но носом уткнулся в широкую грудину. — Эй, Торао, ты где… Ты чё, выкинул моё кимоно? Трафальгар, кинув в своего нерадивого спутника одежды и мешок с едой, отвернулся, семафоря кончиками ушей. Пахло речной водой, мылом и вяленым мясом. Луффи вмиг волком заглотил всё съестное и счастливо прыгал в чистом и с душой залатанном кимоно, налетая на лекаря с озорным хвостом, ласковыми руками и смешками, стёсывая рогами ключицы. Сопротивления со стороны: сущие мелочи для неуёмной энергии. — Пусти, Мугивара-я. Сколько ты ещё будешь сжимать меня крепче мешка со жратвой? — Ло ворчал, раздражённо поджимая губы, но поддался напору, и в золотом свечении глаза мелькнула тень нежности. — Тебе дорого оно, да? — Да! Оно… Знаешь, оно не моё. И шляпу я когда-нибудь верну тоже, — в звонком голосе резалась стальная решимость; светлая тоска, пробиваясь ростками понурых елей сквозь загорелые плечи, налегла на юношу. — Кимоно было Эйсовым, от Сабо ничего не осталось. Их принесли в жертву, мне было где-то тринадцать тогда. Я пытался остановить этих психов и… Чуть не помер, — Луффи привалился к терпкому плечу, в пространной плёнке призраков-воспоминаний провёл острыми ногтями по шраму, оставляя румяные полосы на крестообразной, вздымающейся крыльями птицы борозде. — Тогда меня спас Шанкс. Но он уходил в море, не взял меня, потому что там опасно или типа того. Освободись и верни мне её. Я буду ждать на другом конце моря. — Мне жаль, Мугивара-я. Но я не верю, что их можно вернуть к жизни. Мы отомстим, убьём этого фальшивого бога, — Луффи ощутил прохладные широкие ладони, мягко поглаживающие волосы и плавно переходящие на рога, ненавязчиво, давая свободу оттолкнуть, легли на бока. Хрупкие, подвязанные скупой лаской объятия. Ло впервые сам коснулся его в бессмысленном, не относящемся к делу жесте. — Хочешь, вместе уплывём? С моря исчезнут эти едва проходимые водопады, если Кайдо умрёт. Исчезнет секта Прозрения и контроль. — Я этого Кайдо побью! Освободим и простых людей. Братья и тётка всё ещё ждут меня вообще-то. И… Да, потом мы выйдем в море. Бесёнок в кольце рук переполз на жёсткие колени, розово-радостно улыбаясь, явно отказываясь мириться с бездонным колодцем земли, с бесчеловечными ритуалами над телами и смертью. С удушливым одиночеством. Лекарь жалостливо вздохнул, скулы против воли зарделись, наливаясь спелой вишней, жар языком полоснул шею; на его попытки разомкнуть объятия и отстраниться Луффи ойкнул, стукнув себя по лбу. — Точно. Мне вчера Робин кое-чего сказала, — наклонившись близко-близко, он бесцеремонно стащил повязку, обнажая уродливую глазницу, игнорируя неодобрение и хмурые брови. Их дыхание сливалось воедино, клубясь прибоем чувств; Ло смутно напоминал братьев, отчётливо напоминал семью, но пах кровью невинных, едкими травами и чем-то горячим, как трепет оголённого сердца. — Я тебе нравлюсь, Торао? — Баран-я, ты невозможен. Уйди. Мне надо отполировать Кикоку, — Луффи увидел подскочивший в ужасе кадык и густые пунцовые ожоги смущения. — А ты врёшь! Мне вот нравишься ты чем-то, не знаю чем. Не похоже на накама даже. Трафальгара морозило и жарило; искуситель тыкался носом в макушку, почти упирался в лицо лекаря шеей; стараясь ногтями не ранить, расчёсывал пальцами щетину, прижимался всем телом, обвив хвостом расписанную чернилами руку. Лопнули внутри струны выдержки, и Ло причмокнул отбивающую барабаны жилку на изгибе, беспомощно уткнулся горячими сухими губами в солнечное сплетение. Луффи вздрогнул, чуть ли не отталкивая, но, опомнившись, взял в ладошки жмурящееся обречённое лицо. — Больше не надевай повязку. Настойчивый, не терпящий пререканий тон. Тонкий, слегка маслянистый рот нежно коснулся пустой глазницы, с улыбкой выдыхая «красивый». И вдруг лекарю захотелось жить не только ради мести, — взыграла робкая мечта о свободе, расцветая на заледенелых костях. А в Луффи срасталась бездна одиночества, по каплям иссыхала чаша скорби. Минула неделя, они продолжали тренировки с Волей; сильно отросшие вороные волосы Ло остриг, в процессе омыв их и получив пару болючих укусов; эта суета на ножках потом даже извинилась и заботливо скакала рядом, помогая залечивать ранки. Луффи радовался короткой стрижке, на что лекарь ворчал: «подлецу всё к лицу». По мрачным закоулкам шептались нерешительные и скрытные молитвы Одэну, бесконечные пересуды о новой фабрике и о каком-то сыне Кайдо. Трафальгар, подкупая, расспрашивал о дворце, но толковых зацепок не находилось по понятным причинам. Страннее всего было то, что будучи под прикрытием в секте Прозрения, в Сердце, Ло ни разу не слышал и заикания о сыне. Что за чертовщина? Солнце нещадно палило, лишь усиливающийся восточный ветер слегка спасал от жары. В кабаке суетились больше обычного: захаживали взмыленные посыльные, ныли старые кипарисовые полы, хозяин громко бранился, словно бы страх неповиновения наступал на пятки. Луффи решил было устроить набег на запасы мяса в очередной раз, но раздвинулись двери. Без повязки днём было неуютно, Трафальгар привыкал с трудом, едва спускаясь со скрипучей лестницы, стараясь не привлекать лишнее внимание. Эти мысли вылетели кубарем, позвоночник выжгло холодом: «скромная» делегация из примерно двадцати сектантов заглянула на огонёк. Сквозняк в этот раз немилосердно ударил в лицо, сдёргивая капюшон и доули прямо перед ними, являя «зрячим» богохульство и дьявола во плоти. Хозяин в ужасе спрятался за стойку, кто-то надрывно вопил, а кто-то точил танто. Лишь один сямисэн наигрывал будоражащую кровь мелодию: худощавого как обтянутый кожей скелет старика-музыканта, казалось, не беспокоил хаос вовсе — он волшебно пел, отдаваясь всем естеством парящей музыке и лирам. — Брук, сыграй нам на прощанье ту свою! — похоже, Луффи успел познакомиться и с музыкальным составом. Лёгкие скрутило от волнения погони, Воля Трафальгара точечно сложила большинство сектантов, но пару относительно сильных остались стоять. Горожане могли пострадать, если устроить настоящую бойню. Луффи же, мыча в такт задорным нотам и нагло с чужих столов хватая еду, схватил за пульсирующее запястье Ло, пока тот блокировал выпад танто, и ускакал, минуя напуганные суеверные головы, в окно. Со стороны дороги к другой территории надвигался ещё один патруль, уже с кавалерией. Благо днём Стражей не было. Им пришлось отступать к лесам, по свисту нашёлся Бепо. Они стремглав неслись в сторону реки. В Богом забытые земли. Воняло тиной и влагой; жара плавила головы; всё, что было съедобного на спине медведя — это паразиты и редкие семечки из чашек зелёного лотоса. Сектанты плыть за ними не решились, ведь здешние воды кишели демонами, змеями. Даже самые пропащие люди не переплывали реку, ведь на другой стороне их ждал ретивый ад. Богом забытая земля: леса под парящей Онигашимой — сюда сбрасывали худшие эксперименты, чудовищ, демонов, людей. Они либо умирали, либо сходили с ума и жрали всех без разбора. Амальгамы, слипшиеся демоны в попытках образовать Стража, потерявшие всякий контроль животные. В здравом уме никто сюда не совался. Соприкасаясь горячими потными щеками и рогом со стороны бесёнка, беглецы тяжело дышали, делили прохладный навес доули, накидка была слишком тёплой, чтобы быть в ней на открытом солнце. От реки шли соблазнительные испарения прохлады и влаги, мышцы на мохнатой спине Бепо вились мелкими волнами. В ушах перекатывалось урчание Луффи, когда Ло гладил бурый хвост, распушая и расчёсывая кисточку, думая о том, как повезло, что его спутник не любил купаться. Иначе их бы утянули на дно ещё на половине пути. Вновь мутнели сумерки, и ночь босыми ступнями прошлась по верхушкам громадных, пышных секвой, растущих крепостью перед глазами. Во́ды у берега цвели зеленоватой тиной, шипастые кустарники неприветливо хмурились, тропинки из зловещих хиганбанов кровяными сосудами оплетали ковёр травы. Даже при свете дня леса́ и земля здесь сочились насквозь чёрным, то ли от тени Онигашимы, то ли от того, что глотали моря демонической крови. Луффи спрыгнул вниз и по пояс в воде тискал Бепо как игрушку, прощаясь. Если медведь переплыл такое расстояние отсюда в первый раз, то были на то причины, пусть и подкованные инстинктами. Ло страшился Богом забытых земель, но отпустил медведя, ласково ткнув ладонью в большой и мокрый, до неприличия сопливый нос. Они чуть не скрылись в диких зарослях, как юнец почуял запах демона с реки. Гулкое рычание резануло воздух: Бепо на последних силах держал в захвате толстое тело василиска. Мрак обступал, душил, забиваясь в горло, и алые глаза мелькали из чащи, окружившие со всех сторон. Кикоку словно бы мелко задрожала, подражая хозяину, и проткнула дёсна змея; чудовище взвыло, и хвост выскользнул из хватки. Слегка раненый, слепой, но в строю. Луффи после жестоких тренировок бодро валил Волей даже средних по силе демонов. Целое море из тварей встретило их с щёлкающими голодными пастями, грызущимися и между собой, в безумии поедающие себя и себе подобных. Луффи видел в темноте, но здешние тени неописуемо беспроглядные, пустые и бездонные расщелины с рядами седых клыков. Поток нечисти немного утих, заскрипели стволы, крошились ветви, юнец почувствовал, как сердце упало, когда оно нависло над макушкой, жуткие исполинские руки, циклопий глаз зиял дырой, смоляной, желтизной не отливающий вовсе. Луффи замер, видя, как оно не спешило нападать и дрожало, словно сдерживая порыв убить. Стражи не умели думать, не умели идти против своей природы. Но этот… С ним было что-то не так. Но анализы — стезя Торао, и кулак с Волей летел на чудище. Чтобы в последний миг остановиться. Двоящийся, трепещущий голос въелся в грудь демонёнка: — Луффи, нам так больно, — Сабо. — Луффи, нам так страшно, — Эйс. — Луффи, б е г и. Рвущая изнутри пустота, белый шум распирал кости, сминая органы. Луффи не слышал своих криков, в ушах стоял звон гханаты, а кровь братьев, перемешанная с грязью, окрасила тело и лицо, и ещё тёплые, смоляные очи в чашке. Он рухнул, впиваясь в землю острыми коленками, лопнувшим сердцем — в червоточину, отдалённо напоминающую небо; доули развевалось у него за спиной, словно потухшее солнце. Он не хотел признавать, что слипшийся недоделанный Страж — это его братья, сшитые, как сиамские близнецы. Ло, усилием Воли приложив василиска о звонкую гладь реки ещё раз, поспешил на помощь Мугиваре. Однако громадная пасть уже разевала свои челюсти, готовая сожрать Монки Д. В мутной неге Луффи узрел почти ласковый тёмно-карий глаз как дуновение смерти и силуэт массивной палицы, резво вдарившей по ночному кошмару. Подобие Стража надрывно взвыло, замахнулось на спасителя, но тот, быстро отскочив, уже стукнул чудище по затылку, проходясь шипами вдоль, выдавливая глаз, словно спелую ягоду из кольца пальцев. И последний размашистый удар палицей окончательно прибил. Василиск и не думал в этот раз отступаться от мести за слепоту, хитро используя Бепо как приманку для Ло, отвлечение на Луффи чуть не стоило ему руки. В сердце отозвался шлепок порванной плоти, адреналин притуплял боль. Даже во тьме лекарь мог различить превосходящий его почти вдвое рост, выступы клыков и носа бесовской маски, яркие белые волосы и заострённые кверху рога. Река содрогнулась, Королевская Воля впилась в довольного змея. Он всё никак не поддавался, и спасителю пришлось акулой водить круги вокруг василиска, чтобы сломить его приправленной Волей палицей. У Ло вздрогнуло сердце, стоило увидеть напуганного, уплывающего Бепо. Но хотя бы живого Бепо. Беглецов опрокинули на плечи с поразительной лёгкостью, как мешки риса. Трафальгар хмурился, пытаясь достать флакон с ядом для особых случаев, но его опередил раскатистый, глухой под маской голос: — Я чувствую его Королевскую Волю, его силу. Почему он проиграл такому слабому Стражу? Существо говорило вполне ясно и чётко, и лекарь глубоко, насколько позволяли колющие лёгкие, вдохнул и решил попробовать простецки довериться, подражая Мугиваре: — Раз ты мыслишь и находишься здесь, то должен знать, что Стражей делают из душ жертв, которых приносят в честь Кайдо. Я… Сам впервые такое вижу. Моя очередь: почему ты нам помог? И вообще кто ты? Молчание ненадолго смешалось с ночью. Выдержанное, как вино. Будто человекоподобный впитывал в себя ответ мечника. — Я — Кодзуки Одэн. Мне нужны сильные союзники для победы над Кайдо. Виды углубления в лике скалы, ровного и геометрически правильного, искусно вылепленного храма, распаляли даже самые заледенелые души. Но подходя ближе, можно было заметить запустелые, заросшие мхом высокие колонны; восседали выгравированные в базальтовых стенах, потерявшие конечности фигурки людей, демонов и зверей. Застывшая история мирских и божественных баталий. Горела пара масляных ламп на входе и созвездия ритуальных свечей внутри. На резьбе, причудливо изгибаясь, вились медные тени от огня. В нише покоилась надтреснутая святыня, усеянная увядающими лепестками вишни. Скинув ношу, над ней сгорбился самозванец-Одэн в духовном почтении. Тёмная бордовая кровь демонов, пропитавшая бывшее бело-красное кимоно, капала на сажевый базальт; маска отложена в сторону, и в золотистом пламени свечей блеснули бесовские клыки и широкие очи — искажённое животное и божественное. Монки очнулся с гулом в ушах, словно вынырнув из глубин океана, в котором никогда не был. Медовый глаз вперился в него взволнованно, оценивая состояние, татуированная ладонь легла на лоб; витал родной запах трав и крови, и новый дымчатый от огней. Затылком он ощутил жестковатые мышцы бёдер лекаря, на его правом предплечии едва кровоточила затянутая жгутом рваная рана. На хмуром Трафальгаре печать индигового беспокойства, сердце тлело. Воспоминания о чудище всплыли из забытья, Луффи судорожно перекатился на холодный пол и, охваченный волнами гнева и скорби, ударил кулаком по камню; трещины морщинами расползлись на вековом лике, раскалывая и часть основания колонны рядом. Молящийся, подняв голову от святыни, невероятно быстро подскочил к юнцу, хватая его за грудки: — Как ты смеешь рушить мой храм? — сквозь пелену Луффи видел клыки, безумный широкий оскал, оранжевые глаза, сверкающие злобой как наполированные медяки. — Он не твой, Ямато. На моей памяти ещё не было фанатиков, которые причисляли бы себя к богам. Одэн — наш бог — мёртв уже почти век, — устало проворчал Ло. — Я им восхищаюсь и хочу пойти по его стопам. Никогда не прощу убийцу-Кайдо! — бело-пурпурное нио-дасуки покачнулось от возмущения. Луффи, всё ещё поглощённый скорбью, не воспринимал ни слова и пытался разбить голову о каменные изваяния, лишь бы унять пульсирующую боль в грудине. Он стёсывал кулаки в кровь, задыхался. Ямато пришлось использовать Волю, сдерживая беднягу от разрушения святыни. Ло обыскал свои вещи, откуда-то вынимая сильное успокоительное, и в сонм кошмаров Луффи проникли ласковые жилистые руки. — Торао, я… На самом деле, я знал, что их не вернуть. Я просто… Не хотел признавать, — обжигающий лучами-касаниями юнец тоскливо боднул вздымающийся живот, рогом слегка задевая Кикоку. — Бепо в порядке? — Я не позволю этому случиться снова, Мугивара-я. Бепо жив. Мы с рассветом уходим в секту Солнца, так, Ямато? Решительное и звонкое «конечно» обнялось зыбкими стенами храма. Ло, засыпавшему под стук горячего сердца Луффи, на краю ускользающего сознания вновь почудились отбивания барабанов. Секта Солнца имела значительные отличия от остальных отделений Прозрения: строгий механизм, где каждый, кроме знати, имел свою задачу, будь то кование оружия или патрулирование улиц, с разлитым на брусчатке звоном гханаты. Богатые пагоды, литые кузницы украшали долину у потухшего вулкана — ни следа трущоб. У Ло было острое ощущение, что на жертвоприношения никого с этих земель не брали. Наконец, они отыскали заключённых в храме Солнца драконов, на которых можно добраться до Онигашимы, по словам Ямато. Но просто так никто уйти им не дал, сбежалась орава сектантов. Лязг лезвий резал электризованный Волей воздух. Один из сектантов выглядел странновато, не спешивший нападать. Здешний чашковед завопил: — Сын всевышнего Кайдо, ты снова очерняешь святыни?! О, почивший Одэн, дай сил. Союзники Ямато только и успевали, что сражаться, отпавшими челюстями размазывая грязь по узорчатому полу. На что сын Кайдо злобно залился краской, бросив: «мне стыдно за отца». Между тем, фрески со стен вещали эпопею о том, как Кайдо спас людей от демонов, когда старый бог сошёл с ума. Смешнее историю придумать нельзя было. У Луффи, уже в общих чертах знакомого с любовью верующих и с деяниями Одэна, губы растягивались и дрожали от хохота. — Я сейчас и вам втащу, и потом этому Кайдо! — боевой клич юнца, который одновременно валил многих даже с Королевской Волей, казалось, дал толчок странному сектанту. Он внезапно развернулся, скинув платок с полузакрытым глазом на пол, втаптывая белый лён в грязь. Зелёная, как ядовитый мох, голова явилась свету. Три исписанные рунами проклятые катаны грозно прищурились, и Ло не мог поверить своему глазу: да что с этими сильными и внезапными союзниками Мугивары? Все как один — монстры с убеждениями, за которые можно лишиться не только зрения, но и жизни. Ло, к досаде, таким образом ругал и себя. Противореча мыслям хозяина, Кикоку ревниво и негласно красовалась перед катанами мечника, рассекая красные тела сектантов направо и налево. Зарево крови расцвело на белоснежных сектантских кимоно. — Нам нужно идти, не то они задержат нас до ночи и выпустят Стражей! — крик Ямато проскочил в уши союзников. Ло задумчиво гладил переливчатую нежно-розовую чешую, блестящую на солнце, и ощущал дыхание ледяного ужаса. Осознание отсутствия слабостей у Кайдо зудело, оставляя надежду только на грубую силу и Волю Д. И на странную мерцающую Волю самого Мугивары. Слабенький тонкий дракон, трусливо поджимая хвост, едва-едва доплыл по небу к краю парящей земли; вместе с беглецами успело пролететь несколько часов. Уже с вуалью сумерек, струящейся по загорелым плечам, пришлось забираться по выступам наверх, чтобы наконец увидеть хладные земли и исполинский, занимающий большую часть острова, череп с рогами, заострёнными ввысь. Дворец Кайдо. Гэта стучали по красной мозаике; бореи стонали, вскидывая и закручивая снежинки; шартрезовая полная луна, как глаз Стража, зияла среди скопи хмурых облаков. Послышался такой грохот, что аж сердце взвилось и кровь застыла в жилах — гулкие стуки, похожие на шаги. Прямо из пасти черепа выказили головы Стражи, несущие на горбатых хребтах карминовый, невероятных размеров паланкин. Онигашима дрогнула, стоило могучему Кайдо вывалиться из своего ложе. В нос вдарил перегар, и Луффи карикатурно сморщился, недовольно помахивая хвостом. Вот он, человекоподобный с рогами, с лоскутами чешуйчатой кожи, ростом почти как три Ямато, слепой и пьяный с гигантской палицей в руке — их бог, их Прозрение. Кайдо и когтем не пошевелил, одно его присутствие давило, как если бы сама Онигашима свалилась на голову. Луффи, неожиданно серьёзный, оттолкнул союзников. Те изъявили неодобрение, но отправились отвлекать Стражей. Казалось, Луффи и Кайдо обменивались ударами вечность; у Ло стреляла болью незажившая рука. Юнец уставал, а хмель в противнике испарялся, делая замахивания палицей точнее и быстрее. С немым страхом Ло и Ямато лицезрели, как Луффи, ослабевая, обмяк, и вмиг был впечатан шипастым резцом в землю. Однако новый союзник — Зоро — без лишних разговоров или раздумий ринулся в атаку. — Надо же, ещё один обед сам бежит ко мне в рот, — раскатисто и мрачно смеялся Кайдо, даже не пытаясь уклониться. Словно слепота ему вовсе не мешала. Вспыхнули разноцветные огни и Королевская Воля; три катаны, словно хвосты горящих комет, мощно полоснули по открытой необъятной груди. Кайдо слегка пошатнулся, но даже не упал. Косая и глубокая рана канатом протянулась, раздирая смуглую кожу; из разреза, как наводнением из лощины хлынула кровь. Зоро, обессиленный, выжавший всю энергию на один фатальный приём, рухнул с катаной в зубах. Луна мерцала, Стражи повержены с большим трудом. Но Кайдо, пошатываясь, гоготал, потянулся к лакомым жертвам. Палица Ямато отбила загребущую руку; в глазах раскроился вертикальный зрачок, клыки удлинились на вытянувшейся морде и кожа покрылась белёсой шерстью. Свет луны лился серебристым ручьём, отражаясь в сталкивающихся железных шипах. Ло видел оборотней только в книжках, но сейчас он даже не обратил внимание на это, сейчас… Едва дополз до бездыханного тела. Трафальгар раненый, и гаснущее Солнце мерещилось в мареве агонии — его загорелая голова пылала жёлтым огнём. В попытках отомстить он не планировал выживать, не планировал, что кто-то отдаст за него жизнь. В глубине сердца сидел страх, сердце не хотело умирать, сердце ненавидело смерть. Кайдо одержал верх над всеми. Гейзером бурлили чувства, тоска и любовь шептали стылыми губами Ло, касающимися увядшего рта. И неожиданно лекарь на грани забвения ощутил вспыхнувший жар. Тело Луффи задрожало, задёргалось в безумных конвульсиях. Распирая грудину со шрамом, вспарывая плоть, сердце гремело как барабаны, как калейдоскоп погребённых под толщей времени, позабытых звучаний. Горело белое солнце, белые волосы и одежды, сверкали алые смешливые глаза, оскал и горящий, красный факел хвоста. И вопреки всему бежала искрящаяся кровь на смуглой коже, катался гудящий хохот. У Луффи в голове гуляли морские попутные ветра, любовь и веселье, глубокое море и безграничная свобода в трясущемся, отбивающем доисторический, наскальный ритм сердце. Дурацкое, в цветочек, доули как само солнце развевалось за спиной; теплота, переходящая в горячечный жар, сочилась сквозь эпителий. Родной запах лимонных косточек и сандала кутал лёгкие Ло. Он плохо различал, галлюцинации ли это или рождение нового бога, но казалось, что в этом океане света он по-настоящему видел, словно не было слепой тьмы и смерти. Перед отплытием в бездну с новой силой взыграл прибой и дребезжащий смех, рассыпающийся золотистыми пиастрами.