Значительность нежности

Мне хочется верить, что всё это кончится, Кончится всё, кроме нашей любви. Немного Нервно — Танец на дне уплывающей лодки

      Я стою в воде по колено, пока ветер несмело целует мои разгорячённые плечи. Дрожащая дымка стрекоз у самой кромки едва не проваливается в водоём. Блестящие спины рыб перемигиваются с камнями, как медные монетки. Вода холодная, и закат полыхает, отражаясь от стекла и металла, — там, к горизонту, будто город горит, а мы — единственные уцелевшие.       Ты сидишь рядом, на колючей щетине берега, ловишь отсыревшие мысли утопленников, последние перед смертью, вплетаешь их в венок полевых цветов — как маниакально, как чутко скользят по стеблям твои невозможно-бледные пальцы.       Я тяну за ступнями мокрый след и переворачиваю пейзаж. Ты так близко на покрывале, что я могу вдыхать сиреневый аромат твоего тела.       Облака сворачиваются в зверей, извиваются, пытаясь нащупать друг у друга шеи, желая стиснуть в болезненной, жалкой жажде прикосновений. Вороны угольно рассыпаются по посиневшему, как выцветшему, небу, хрипло откашливают звёзды. Глотают, давятся снова и снова. Душица за одуванчиком шелестит на грани слышимости, изгибается в петлях.       Ты, с бесстрашно греющимися на запястьях чёрными аспидами, маленькими, тонкими, ломкими, с нежными песнями вместо крови, в белом платье в пол, с землёй на подоле посреди сгущающейся мглы, — не полуночная невеста, не femme fatale. Как героиня, из-за которой впитываешь каждую страницу, отпечатываешь за сетчаткой, мечтаешь: такой же сильной, такой же славной…       Пока твои ладони не найдут мои, пока не подёрнутся серебристыми лунными бликами твои скулы, пока венок не опустится осторожно на мои волосы — щемяще-летний, особенный запах, но не такой, как твои руки, твои щёки, твои губы, — пока всё не затянется пеленою искрящегося тумана, мне будто не хватает кислорода.       Ты возвышаешься над тишиной природы, этой странной, нелепой непроизносимостью музыки, напеваешь вальс, разливая звуки, как тёплое молоко с мёдом. Хочется неуклюже не споткнуться, выпить их с твоих губ пьяно, но пока — цепкая хватка на талии и твоё поразительное, нерушимое умение в ритм. И мне почти жаль, что я одета не так воздушно и сказочно.       Всё размывается, сматывается в воронку, туман цепляет за щиколотки, липнет к траве обрывками сахарной ваты. Так нестерпимо хочется, так колется в груди и на кончиках пальцев держать тебя, как птиц бережно держит воздух. Любить тебя, словно включили максимальную мощность, чтобы быть больше всех в мире обнажённых лезвий стихов на внутренней стороне души — чтобы вообще перестать чувствовать, словно превышен лимит.       Ноты не замолкают, гудят эфемерными отсветами даже после того, как закончатся. И до восхода — целая ночь, приглушённо-лиловая пудра невыносимой трепетности, щекотное полуприсутствие кончиков твоих локонов. И мы молоды, кажется, целую вечность. И малахитовые светлячки прокладывают через тьму свой извилистый путь.       Может, мне впору взрослеть, стареть, отмирать, забросать глыбами учений голову, выбирать не сердце, а разум. Может, из цветов только дети собирают мягкие диадемы, а, гуляя по бодрящей росе, рискуют подхватить простуду. Может, и луна — только камень, и имя — лишь угловатая россыпь букв.       Но пока из всех возможных истин я знаю только: мох проглатывает могилы и звоны проклятий; вороны собирают цветные стёклышки с отражениями объятий; солнечно — это когда ты смотришь в зрачки.