Чёрное платье

/Меня любила маменька так, до смерти! И сейчас не может отвесть глаза. Тот стеклянный камешек похож на сердце, но об пол разбился он, как слеза/ Говорила маменьке, мол, вот бы замуж, сколько раз уж сватались женихи! Та отвечала: «Взрослой как девкой станешь, а пока не дёргайся, не дури. Да что ж ты, мать родную оставишь в доме, где некому даже воды подать?!». Много раз за окном колосилось поле. Мне намедни стукнуло тридцать пять... Я что-то прихворала да притомилась. До реки едва-то смогла дойти. И маменька всё кликала Божью милость. Токмо сердце чует конец пути. Говорила маменьке, мол, в белом платье ты меня, пожалуйста, схорони. В ответ она ворчала, что вот те нате! И опять заладила: не дури! Но так же беспокойно прошла седмица, будто беспощадно короткий миг. Маменька кладёт мне, как сказала жрица, камень в виде сердца да под язык. Да токмо не лежится в гробу спокойно, и стекляшка будто железом жжёт. Вроде как и служба прошла достойно, и старуху дланью утешил поп... Токмо маменька в чёрном похоронила, изливая горький, безумный плач. И восемь дён над телом шептались ивы, восемь дён на крест мой садился грач. Все восемь дён ни смертью, ни сном забыться мне, великой грешнице, не дано. Но я вижу, как мягко мелькают спицы, глядя внутрь, в родное своё окно. Меня любила маменька так, до смерти! И сейчас не может отвесть глаза. Тот стеклянный камешек похож на сердце - мертвецов единственная слеза. Он разобьётся с жалобным, тихим звоном возле моих грязных, босых ступней. Ты разве не хотела оставить дома чадо? До исхода своих же дней. Так дай же обниму тебя крепко-крепко. Что же ты безмолвна стоишь, бела? Мне же в чёрном навеки остаться в девках, и я с тобою Вечность прожить пришла.