I created this paradise for you…

Минхо помнит Джисона именно таким. Вечно мечтающим о глупостях, в пушистом белом свитере и с фиолетовыми кудряшками чуть выцветшими около корней. В очках с тонкой оправой, с тёмными, светящимися от счастья влажными глазками, бархатными, безукоризненно круглыми щёчками. Он пахнет мятой, он пахнет домом. И Минхо слишком влюблён в свою Кроху, своего Бельчоночка и Хомячка, который тырит печенья с шоколадной крошкой и до одури обожает ванильные чизкейки. В своего маленького Малыша, за которого он готов перерубить весь мир и залить его кровью. Любит его нежные ручки и впалый животик, который тот, играючи, прячет под толстовкой, не давая Ли дотронуться, на что тот сразу дуется. Он помнит как они познакомились, в саду, благоухающим розами. Помнит первый букет ромашек и сладковатый, но с лёгкой горчинкой, зелёный чай. Их любовь словно имеет картинку, имеет цвет. Остается лишь представить и, кажется, у неё есть вкус, который дано распробовать только им двоим. Их любовь это бесконечная аллея алых маков, пейзаж полупрозрачной радуги и непроглядная стена дождя. Там птицы щебечут их любимую песню, там волны океана бьются о скалы, там есть их домик и их солнце. Это их рай, а они там боги. Они туда никого никогда не пустят. Только они там цари. Минхо и Джисон живут в своем собственном мире, построенном на нежности и поцелуях. Другие его не видят, потому что не знают, что такое любовь в стихах и коротеньком этюде на пол странички. Они не понимают… и никогда не поймут этих двоих, которых окутывает розовый туман любви. И Минхо отлично помнит запах, который он почувствовал сквозь пелену долгих отношений, как услышал пугливые, сиплые слова: "Я омега…". Он помнит как кричал, благодарил Бога за то, что средь серых, бесчувственных существ, он нашёл своего, он нашёл своё единственное счастье. И сейчас, тонкими пальцами выводя аккорды ми минора, чувствуя как сердца касается крошечная ладошка, а мягкие губы блуждают по его макушке, он понимает, что кроме этого человечка ему никто не будет нужен. * * * Омега прячет ноги в стыке подушек недовольно дует на непослушную чёлку. До невозможности скучные страницы книги (если честно, первой попавшейся), которую тот взял в чудовищно безуспешной попытке отвлечься, надеясь, что время, проведенное в одиночестве проскочит быстрее, но, даже тонкие, просвечивающие листки бумаги с плохо пропечатанными и размытыми буквами внушали такую тоску, от которой так легко не отмоешься. Ни шума, ни звонка, ни уведомлений на телефоне. Всё это напоминает ужасное одиночество, несмотря даже на легкие толчки, едва ощутимые в припухшем животе. Узел переживаний плотно сцепился и крутился в голове подобно какой-то бешеной карусели. У него скоро будет ребёнок… мысли играли с ним в пазл и прятки, чуть что ускользая, заставляя его снова волноваться… и Минхо тоже. Хан смотрит как тусклый свет торшера падает на сверкающую поверхность входной двери, вылавливает край темно-коричневого стола. Джисон испускает судорожный вздох и молча перекладывает руки с коленей на стоящую рядом мраморную тумбочку. Но тишину вдруг прерывает стук в окно, совсем тихий, но такой, чтобы Хан смог расслышать. Вскидывает голову - никого. Считает, что уже показалось, с сомнением вглядываясь в черноту. - Эй, Бурундучок! - голос супруга звенит в ушах, Хан подскакивает к подоконнику, придерживая худенькими ручками живот. Надавливает на рукоятку и впускает в удушливую комнату свежий, прозрачный воздух. - Хош, Хош, ты? - он спрашивает, наверное, просто так, потому что шелестящую мелодию речи любимого он узнает из тысячи. - Конечно я, - хмыкает. - Выходи. - Хош, погоди, где ты целый день был? - он прищурившись смотрит на альфу, пока тот закатывает глаза. - Выходи уже, сейчас узнаешь, - он тянется вверх, чмокая в приоткрытые губы, от чего младший сразу алеет. - И фонарь возьми. Стоит только ноге в тапочке ступить на порог, окунувшись во мрак ночи, глаза кто-то бережно прикрывает ладонью. Хан, вздрогнув, поворачивается, когда за плечи, поверх которых накинут молочно-белый кардиган, его останавливают и, почти касаясь губами уха, шепчут: - Потерпи немного, сейчас придём. Под ногами шелестит опавшая листва, по голеням неприятно хлещет длинная трава, заставляя омегу ёжиться. Было ощущение, что они идут, задевая молодые побеги, уже целую вечность, хоть не прошло и пяти минут. - Пришли, - выдыхает, возвращая Хану возможность видеть и оглядеть всё вокруг себя. Джисон замирает в нерешительности, открывает глаза, слегка напуганно смотря по сторонам. Вместо прежнего, бесплодного, грязного участка бесполезной земли, росли цветы… Казалось, их было даже больше чем море. Его дрожащие пальцы опускаются на распустившиеся бутоны тюльпанов, и прямо на шелковистый лепесток капает горячая слеза. Из-за сверчков всё наполнилось созвучием стрекотания, стало так светло, что фонарь казался совсем не нужным. А колен касаются розы, лилии, гортензии… но самое главное, орхидеи… И Хан поклясться готов, что его сердечко пропускает несколько ударов, глядя на нежные розовые цветки, склоняющие свои головки под легкими потоками летнего ветра. Джисон оборачивается на мужа, дрожа, кажется, всем телом. По пухленьким щёчкам тоненькими дорожками текут слезы, грудная клетка разрывается от безутешного сердцебиения, готового сломать хрупкое тельце. Он не может вымолвить ни слова, когда в голове уже рой из благодарных мыслей. Но Хо ни капельки не нужны тысячи "спасибо", ему достаточно ощутить как чужие пальчики обвивают шею и его любимый прижимается к нему, а он будет чувствовать его дыхание на своей коже и поглаживать бока под вздернутой пижамной рубашкой. - Ты не увидел ещё одного, - альфа медленно разворачивает Хана, кладёт подбородок ему на плечо и чувствует, как младший едва слышно всхлипнул, и обратил взгляд на небольшую, под сводчатой крышей, изящную беседку, усыпанную подушками и ведущую к ней, извилистую, узкую дорожку. - Пойдём? - вновь шепчет он, наблюдая за восторженным блеском чужих зрачков, что говорило о немом согласии. Они словно плывут по вымощенной гладкими, сверкающими словно алмазы, камнями тропинке. Медленно переставляют ноги, а в спину их подталкивает постепенно сгущающийся туман. - Хош, - глотая слезы, с трудом двигает губами. - Ты реальный или мне всё это снится? - беззвучные рыдания сражают красивое личико. - Помнишь, я обещал тебя рай? - он устраивает свою руку на чужой талии, а в ладонь берёт пальчики любимого. - Я создал его для тебя. Он твой. - Ласково улыбается, и слова "он твой", вероятно, были волшебны, ибо над их Раем зазвучала музыка… та, под которую лилась первая слеза их истории, та, под которую они влюбились, та, которая звучит с восходом солнца. Альфа плавно закружился в неспешном, изящном танце, увлекая за собой Хана. Обворожительные движения и небольшие шажки. Их силуэты, вылавливаемые жемчужными отблесками луны, расплывались в такт чудаковатым течением их тел. Лбы на секунду прикоснулись и сорвалась фраза: - Мой кроха так волновался, да? Покоя себе не находил. Ты боишься, моя радость? - теплота стрелой вонзилась в лихорадочно ищущий ответ разум. - Волновался, - виновато признаётся, поднимая покрасневшие глазки. - Не бойся, моё счастье, хён всегда будет рядом. - И мелодия ливнем накрыла влюблённых, она запела громко, касаясь их своими мягкими нотами. - Моё Чудо не хочет отдохнуть? - останавливается мгновенно. - Хочет, но сначала… - задержав дыхание, с благоговением отрезает под корень несколько орхидей, прижимает к груди и отзывается уже в шею альфы: Теперь можно. Крепкие руки подхватывают омегу и, моментально достигнув выкрашенного в белый, кукольного размера строения, бережно кладут супруга на своеобразную кровать. - Бельчонок не хочет печенья? - на губах играет хитрая улыбка, а между пальцев появляется фиолетово-голубая коробочка - излюбленная мужем бисквитная выпечка. И Хан весело хохочет и утирает слёзы, хоть и выступают снова и снова, ему всё равно. Его круглое лицо начинает гореть без огня, а чуть квадратная улыбка сияет ярче мириад звёзд, рассыпанных по иссиня-черному небосводу. Он кидается к старшему, исцеловывая впалые щёки с острыми скулами. - Не знаю, сколько раз я это говорил, но ты лучшее, что случалось со мной в жизни! - смеётся вновь и присаживается близко, откусывая кусочек печенья и блаженно мычит от удовольствия, пока Минхо улыбается и спрашивает: - А как там наша девочка, м? - он приподнимает край пижамы и поглаживает вздутый животик. - Сегодня толкалась, - положив свои ладошки поверх ладоней супруга, говорит Хан. - Правда? - неверяще глядит на него Ли. - Правда, - твердо отвечает, кивнув и гладя старшего по прямым прядкам. - Значит, осталось совсем чуть чуть? - вдруг, их нескончаемую долину озаряет луч солнца. Оно делает пируэт в воздухе и летит наравне с ветром, треплющим волосы. Оно начинает жечь и пылать так ярко, что огни их дома вдали стали почти незаметны. А Ли целует нежную кожу чуть выше пупочка. - Значит, следующий рассвет она встретит с нами.