Реальность не всегда жестока

      Первое, что помнит Рацио — то, как тащил обмякшее тело на себе, стараясь не попадаться на глаза персоналу Пенаконии, а в частности избегая всех лиц с ангельскими чертами: жизненный опыт доказал, что за невинным лицом и монархическим видом обычно скрывается далеко не добрая натура. Первое, что помнит Авантюрин — мягкая простынь и суровая реальность, которой он был несказанно рад.       За дни, проведенные в Мире Грез, настоящий мир стал чем-то настолько далёким, что о нем можно было лишь вспоминать, как вспоминают маленькую комнатку в доме бабушки, беззаботные дни детства, молодые и счастливые лица родителей. Впрочем, Авантюрину тёплые воспоминания были чужды, а вот реальность — нет. Уставшие глаза неприятно щипало, тело пронзала боль, а в горле пересохло настолько, что сравнить его с пустыней было бы не таким уж и преувеличением. Собрав мысли и силы, парень смог подняться, но сразу понял, что всё-таки зря: голова разболелась вплоть до ощущения, что по ней кто-то любезно колотит кувалдой, в глазах всё поплыло, и тело свалилось на мягкую поверхность мёртвым грузом. Начался противный звон в ушах, который затих только будучи прерванным приятной речью.       —Вы наконец-то проснулись, —послышалось откуда-то со стороны. Казалось, владелец голоса обращался скорее к самому себе, убеждаясь, что всё в порядке, нежели к Авантюрину, который, в свою очередь, смог повернуться к говорящему и сфокусировать взгляд на строгих глазах, отражающих беспокойство.       —Здравствуй, доктор, — выдавил парень и не смог сдержать улыбки при виде друга: обычно растрёпанные волосы сейчас казались ещё более неаккуратными, привычная лавровая заколка отсутствовала, красная краска под глазами размылась, от чего лицо выглядело до смешного нелепо, — Вы сегодня неважно выглядите.       —С каких пор ты обращаешься ко мне на «вы»?       Авантюрин мягко засмеялся, но тут же остановился и нахмурился.       —Док, что происходит? Ты решил похитить меня? — вопрос, очевидно, был шуткой, однако Рацио уловил настороженность в голосе собеседника и, шумно выдохнув, подошёл к кровати и присел на её край.       —Вы поставили на уши всю Пенаконию, а мне, в свою очередь, пришлось уносить вашу тушу из номера, в который вот-вот должны были нагрянуть Гончие, а Вы, вместо слов благодарности, обвиняете меня в нарушении законов, я всё правильно понимаю?       Со стороны блондина послышался слабый смех.       —Доктор, ты прямо принц на белом коне, должен ли я поцеловать тебя в благодарность за спасение?       —Пожалуйста, воздержитесь от такой благодарности. Лучшим вознаграждением для меня будет ответ на мой вопрос: для чего вы уничтожили камень?       Вот так требование. И как теперь ему объяснить, что последние часы в Мире Грёз Авантюрина преследовало его собственное отражение, вследствие чего голову посещали совсем не здоровые мыслишки?       А надо ли ему это объяснять? Пожалуй, в первую очередь хотелось понять самому: зачем? Несмотря на, казалось бы, плачевное состояние, голова мыслила вполне здраво и, анализируя свои поступки, Авантюрин сам не понимал, для чего были применены настолько радикальные меры, поэтому просто и без зазрения совести скинул всю ответственность на Воскресенье, который применил к нему свои эманаторские фокусы.       Рацио, слушая обвинения главы Пенаконии, сохранял невозмутимый вид, но маска треснула по швам, когда бедствие в лице Авантюрина вдруг замолчало и нахмурилось. Веритас заметил, что взгляд его собеседника расфокусировался, а лицо через считаные секунды стало безэмоциональным. Рацио уже собирался трясти неудавшегося самоубийцу, чтобы привести его в чувство, как всё закончилось: глаза-аметисты вновь стали ясными и смотрели на доктора с испугом.       —Слушай, — начал блондин, — мне, кажется, не очень хорошо…       —Вам не кажется, — устало пробубнил Рацио, — зря вы полезли крошить Мир Грёз.       Невольно Веритас протянул руку к лежащему Авантюрину и легко коснулся его лба, проверяя на наличие недугов и перехватывая совсем обнаглевший взгляд вкупе с лукавой улыбкой. Несмотря на разницу их состояний — Авантюрину сейчас было явно хуже — блондин смотрит бойко, даже с вызовом.       —Я и не знал, что ты настолько дорожишь мной.       Следует принять поражение, следует признать.       —Я делаю это только потому что мы коллеги и в случае вашей кончины по головке настучат не одной лишь Топаз.       —Так ты беспокоишься о репутации? Наступила пауза. Никто не проронил ни слова и только две пары безобразно-красивых глаз смотрели друг на друга. Казалось, прошла вечность, в реальности же не прошло и минуты, как Рацио будто под гипнозом обратился к блондину:       —Ты чёртов павлин.       Авантюрин расхохотался. Громко и искренне, не скрывая веселья. Он знал — с Веритасом можно быть открытым, можно не бояться показывать эмоции, ибо, пусть доктор и считал, что блондин использует слишком много масок, что уже и не вспомнить, какой он настоящий, в сущности же Рацио является еще большим лицемером, и они оба это знают, ведь только идиотам (коими, по мнению доктора, является добрая половина их окружения) не понять, что за угрюмой физиономией и вечными не очень-то завуалированными просьбами исчезнуть скрывается желание защитить, закрыть собой.       Авантюрин все прекрасно понимал.       Рацио же понимал, что Авантюрин настоящий гад.       Идеальный симбиоз.       На какое-то время повисло очередное молчание, вовсе не неловкое, просто каждый думал о своем: Рацио об Авантюрине, Авантюрин о Рацио. Дальше началась игра на истощение: кто первый поддастся соблазну и выльет свои чувства. Впрочем, Рацио, по его собственному мнению, уже предельно ясно дал понять, что не желает своему коллеге зла, Авантюрин, с другой стороны, с дрожащими от страха руками привык раскрывать все карты разом. Вот и сейчас он делает то же самое, ведь взаимодействие с Веритасом не слишком отличается от какой бы то ни было азартной игры, просто фишек нет на руках — их заменяют эмоции и чувства.       —Док, ты сам на себя не похож, — Блондин приподнимается на локтях. — взлохмаченный…       Он постепенно выпрямляется, становясь на одном уровне с собеседником и продолжает:       —Уставший… — медленно приближает своё лицо к чужому, — однако умудряешься шутить со мной? Он преодолевает несчастные пару сантиметров, разделяющие их губы, и позволяет себе непростительную смелость — поцеловать Доктора. Авантюрин целует напористо, выливая всё своё желание обладать.       Рацио идёт навстречу, обхватывает драгоценное тело руками, гладит по спине, хватает за волосы, всем своим видом показывая, что ему это так же необходимо, как и парню напротив. В поцелуе они выворачивают друг другу души. Впрочем, Авантюрин давно обнажил свою перед Веритасом. И ни разу не пожалел.       Воздух в легких заканчивается и Рацио вынужденно отстраняется первым, смотрит в глаза, переполненные восторгом и нетерпением, поглаживает чужую щёку и улыбается. Осознание произошедшего бьет резко, нещадно, почти заставляя верить, что случившееся — не более чем галлюцинация, но вкус Авантюрина, оставшийся на губах, рушит все сомнения, и Рацио, отключая разум, толкает новоиспечённого партнера на кровать, нависает и всматривается в выражение лица, пытаясь найти хоть какой-то намёк на неодобрение.       К своему счастью, не находит.       Зато отмечает, насколько красиво выглядит под ним Авантюрин, который уже умудрился развалиться практически по-царски и нагло сверлить Веритаса взглядом.       У доктора сносит крышу. Он наклоняется, вдыхает аромат чужого тела, а потом снова целует. Сначала губы, потом щёку, медленно, очевидно издеваясь, опускается к шее, там проводит губами особенно щепетильно. У Авантюрина перехватывает дыхание, мысли в голове превращаются в абсолютное месиво, а из рта слышится невнятное бормотание.       Веритас хмыкнул, и вибрация прошлась приятной волной по телу блондина, от чего тот прильнул к партнеру, запустив изящную ладонь в мягкие волосы и сдавив их до боли. Руки учёного блуждают по телу Авантюрина, трогают, сжимают, поглаживают.       —Пожалуйста, — проскрипел блондин, еще сильнее прижавшись к крепкому телу.       —Пожалуйста что? Будьте любезны уточнить свои требования, — Рацио кусает изнеженную кожу на шее, посмеиваясь с реакции партнера.       —Какой же ты… — договорить Авантюрину не дали: ладонь доктора, очень не вовремя опустившаяся на пах блондина, выбила из него дух и заставила замолчать.       Веритас поглаживает чувствительный орган сквозь ткань одежды, наслаждаясь реакцией и оборванными вздохами, а потом перехватывает взгляд Авантюрина и окончательно теряет то немногое, что осталось от рассудка.       Учёный быстрыми движениями стягивает с парня под ним штаны вместе с нижним бельём, обнажая уже твёрдый член.       —Эоны, какой же ты извращенец, — бубнит Рацио.       —Осмелюсь напомнить, что это не я раздеваю покалеченного коллегу, — язвит блондин, на что получает очередной шумный выдох и чувствует, как горячий язык Веритаса проводит вдоль ствола, после чего берет его в рот полностью. Авантюрин выгибается, Рацио двигает головой, внимает стонам и пробует. О Эоны, он и мечтать не мог о таком. Чувствовать вкус этого человека, слышать его удовольствие и видеть искажённое от похоти и разврата лицо. От столь живописного вида член доктора становится ещё тверже, вызывая дискомфорт в штанах. Веритас дело до конца не доводит. Собственное возбуждение уже переполняет его, поэтому он отстраняется от разгорячённой плоти, дабы освободить себя от совершенно ненужной одежды.       —Перевернись, — тихо говорит Рацио, и Авантюрин послушно переворачивается, а после вскрикивает, чувствуя, как уже смазанные пальцы доктора проникают в него, сначала один, потом второй. Внутри все трепещет, и парень мысленно подмечает, что его еще не трахнули, а он уже готов превратиться в скулящее нечто под доктором, который, в свою очередь, решив, что достаточно подготовил блондина, вытащил из него пальцы и начал аккуратно вводить свой член. Ноги Авантюрина задрожали, он упал на локти и уткнулся головой в подушку. Следующее, что он почувствовал — это тепло груди Рацио на своей спине и его горячее дыхание над ухом:       —Дай мне знать, если будет больно.       Для Авантюрина, не имеющего понятия, что означает слово «забота», это стало спусковым крючком, он активно закивал чувствуя, как всё его нутро разрывается от благодарности этому человеку, но уступать Веритасу он был не намерен.       —Ох, ты переживаешь за меня? Мое сердце тронуто.       —Естественно, я переживаю, что за глупости ты себе уже надумал?       Было приятно осознавать, что даже в настолько необычных условиях Рацио остаётся собой.       Член доктора уже полностью погрузился в тело блондина, но сам Веритас двигаться не спешил — давал время привыкнуть. Авантюрину было стыдно признать, что такого обилия нежности от Рацио он не ожидал. Да что уж там, представить такую сцену парень не решался даже в самых смелых мечтах.       Когда тепло внутри перестало доставлять дискомфорт, Авантюрин чуть двинул бёдрами и тихо простонал, давая партнёру понять, что тот не причинит боли.       Рацио намёк понял. Он начал двигаться, сначала медленно и осторожно, но при виде распластавшегося Авантюрина, то и дело шепчущего его имя, сопровождающего всё это вздохами, не мог более ждать. Веритас увеличивал темп, снова замедлял, а потом вколачивался еще быстрее. Мужчине под ним не оставалось ничего, кроме как принимать всё это в себя и кричать от удовольствия, прося о большем, пока стоны из его уст лились непрерывным мотивом. Рацио заметил, что смог заставить Авантюрина умолять. Немыслимое достижение.       В конце концов блондин кончил первым, в последний раз прокричав имя партнера. Доктор пришёл позже, изливаясь в тяжело дышащее тело под собой и, аккуратно выходя из Авантюрина, позволил тому свалиться на простыни. Рацио наспех привел себя в относительный порядок, в то время как блондин что-то бормотал, будучи в беспамятстве. Доктор принес ему стакан воды, который был осушен за мгновение и наблюдал, как Авантюрин понемногу приходит в себя. Так они и остались — Рацио сидя на краю кровати, Авантюрин в положении лёжа, смотря снизу вверх на него. Когда взгляд фиолетовых глаз снова стал ясным, их обладателю не пришло в голову ничего лучше, чем упрекнуть человека напротив.       —Док, ты из меня чуть душу не вытрахал, — нахмурившись выдал он, на что получил только полное почти что божественного скептицизма лицо, выражающее только одну мысль — «А стоило бы».