Проводник

Горячий влажный язык проходится по Чёрной Метке, чернильной кляксой сидящей глубоко под пожей. Антонин не видит, но чувствует чужой короткий выдох в области черепа татуировки, и от этого по телу проходит едва ощутимый электрический разряд. Приказы и правила давно не озвучиваются. Просто уже бесполезно их напоминать, ведь слова «не шуметь без позволения; не сопротивляться; принимать с благодарностью и грубость, и ласку» почти татуировками легли на обратную сторону век. Чужой язык мягко скользит по телу нарисованной змеи, заставляя ту изгибаться и жечь кожу носителя едва ощутимым огнём желания. Давление языка усиливается, огонь от метки доползает до груди, а плотная ткань школьного галстука, закрывающая глаза, не позволяет даже мельком увидеть всё происходящее. Чужие зубы смыкаются на мягкой коже локтевого сгиба, от чего тело само выгибается дугой навстречу своему Повелителю. Поцелуй в змеиную морду заставляет закусить губу. Если бы его Господин позволил, если бы только захотел, Антонин бы без стеснения подал голос. Он практически чувствовал, как Змея высовывает язык и переплетает его с языком Хозяина. Антонин, разумеется, не ревновал. Не имел права. Но безумно желал ощутить этот язык на своих губах, а потому, наверное, немного завидовал собственной Метке, нежели злился. Он знал, что эта игра отголосками чувств отдаётся во все метки, принадлежащие его Повелителю, но так же знал, что кроме Беллы никто не догадывается о причинах. Эта полоумная удовлетворяла себя меткой в Азкабане, но кто Антонин такой, чтоб её судить? Долохов был возбуждён. Метка обжигала разум волнами удовольствия, он буквально чувствовал язык Господина на своём теле. Стоило только зубам сомкнуться по обеим сторонам от змеиной морды, как чувство, будто эти же зубы впиваются в рёбра, заполнили разум. Язык скользит по змеиному телу, а Антонин горит, чувствуя, как вязкая слюна обволакивает его целиком, и порочные мысли о том, что он хочет эту слюну испить, ударяют приливом крови в низ живота. Если его Господин узнает об этих мыслях, сердце Долохова просто не выдержит. Оно остановится в тот же миг, если только не будет приказа, чтоб билось в ритме /Его/ имени. Он сам свое глупое сердце остановит, потому что не сможет жить с такими порочными мыслями под /понимающим/ взглядом медовых глаз. Чужие зубы кусают кожу чуть выше черепа, слегка задевая рисунок, но Антонин взбрыкивает, чувствуя фантомный укус на собственном члене, а стон против воли вырывается наружу. Его Господин проводит по черепу языком, особенно сильно надавливая на пасть, из которой выползает Змея, а у Антонина фейерверк перед глазами. — Голос. Можно. — И он благодарно стонет, выгибается, но не смеет касаться. Змея на руке извивается, ища бОльшего контакта, но Повелитель сплёвывает на череп и отстраняется, тут же надавливая на него большим палецем, заставляя Антонина вновь выгнуться на кровати и почти жалобно застонать, без права просить о бОльшем. Палец ритмично надавливает на пасть черепа, то мягко скользя вверх-вниз по рисунку, то словно пытаясь проникнуть под кожу. Кольцо у основания члена пульсирует, сигнализируя о готовности жертвы завершить сеанс, но Антонин, чувствуя внимательный, почти вопросительный, взгляд, качает головой. — Я выдержу. Я справлюсь. Он не слышит ответа Повелителя, но чувствует влажный язык, вновь скользнувший по метке, и больная фантазия, разыгравшаяся в темноте, вновь подкинула картинку больному разуму. Влажное от слюны возбуждённое тело, лежащее посреди огромной багровой кровати, и белая лента на глазах. Если честно, Антонин не знает, какого цвета кровать, на которой он сейчас лежит, но точно знает, что галстук на глазах красный. И спасибо воспалённому мозгу за эти знания, держащие его на плаву во время столь изощрённой пытки. Долохов облизывает пересохшие губы, стоит только его мучителю отстраниться от метки, и пытается успокоить больное сердце. Оно билось так сильно, что, казалось, вылетит из груди прямо в руки Господину. Антонин ничего не видит. И оттого касание холодных рук к груди вызывает незамедлительную реакцию. Тело пронзает дрожь, голова запрокидывается, открывая шею хоть для укуса, хоть для острейшего лезвия, а кадык ходит при каждом сглатывании чуть ли не с табличкой "вырви меня". Слышится звук откупоривания какого-то флакона, в комнате тут же оседает едва ощутимый медовый аромат, но какое-то время больше ничего не происходит. Антонин покорно ждёт, комкая простыни и вздрагивая от каждого небольшого ветерка, дразнящего мокрую от предэякулята кожу живота. Касание к черепу Метки неожиданное. Густое, чем-бы оно ни было, содержимое флакона равномерно распределяется по всему рисунку и застывает лёгкой, едва ощутимой корочкой, которая тут же стянула нежную кожу, вызывая неудержимое желание почесать её. Липкая от этой же субстанции ладонь ложится на грудь, скользит сначала по правой стороне, цепляя горошину соска и царапая рёбра, а потом по левой, замирая в области сердца. Корочка, следующая за ладонью, сжимает соски, сдавливает рёбра, но руку не берёт, оставляя за ней право проложить маршрут дальше. — Знаешь, что это? — Антонин сознанием цепляется за голос и только благодаря этому удерживает над собой контроль. — Нет, мой Лорд. — Он старался никогда к этому человеку так не обращаться. Но фраза слетела с языка прежде, чем он успел подумать и менять что-то было уже поздно. — Но запах подходит к цвету ваших глаз, Господин. — Он замирает, чувствуя, как пальцы Повелителя потирают корочку поверх правой груди, с тихим шорохом подбираясь к напряжённому соску. — Медовые, такие же притягательные. На солнце блестят как галеоны. Даже лучше. — Его Повелитель издаёт насмешливый хмык в ответ и чистой рукой ерошит и без того растрепавшиеся волосы своей жертвы. — Это проводник. Хочу проверить, как работает. Метка и сама по себе прекрасно справляется, но я хочу проникнуть глубже. — Липкая рука, царапнув корочку на соске, быстро спустилась вниз по животу и обхватила стоящий член Долохова. Ощущение того, как по всему её маршруту стягивается кожа, заставляло Антонина лишь сильнее разводить ноги в приглашающем жесте и стонать от предвкушения. — И когда я говорю "глубже"... — Господин оглаживает член Долохова по всей длине и убирает руку, наблюдая, как субстанция затвердевает, словно вода на морозе. Долохов стонет и вскидывает бёдра. Под галстуком не видно, но глаза закатываются от удовольствия, когда член оказывается сжат приятной тёплой теснотой. —... Я имею ввиду "внутри каждого из вас целиком одновременно". — Антонин слышит, как открывается пачка салфеток, его Господин точно вытирает руку, а после, откинув шуршащую упаковку, лёгким похлопыванием по чужому бедру, заставляет свою жертву свести ноги, и седлает его колени, любуясь своим творением. Он почти ложится на Антонина, любуется тем, как вздымается его грудь при дыхании, а потом тянется к метке, и корочка под его пальцами тут же теряет твёрдость. Они проникают не только к коже, а куда-то внутрь, прямо в череп, туда, где метка вобрала в себя все нервные окончания своего носителя. Туда, где нет ни тьмы, ни магических переплетений, только суть этой связи, отголоски чужих мыслей, голосов и желаний... Его Господин выводит пальцы из Метки, заставляя Антонина почти биться в конвульсиях, а потом резко вводит обратно. Повелитель разрешал кричать, а потому он кричал. Кричал, стонал, извивался Василиском, вскидывая своего Хозяина, словно тот ничего не весил. Член пульсировал в сковавшей его тесноте, но пальцы, которые ощущались на нём то ли на коже, то ли под ней, не позволяли кончить. Кольцо на основании пульсировало синим цветом, показывая Повелителю состояние его жертвы, но тот, не заботясь этим аспектом, продолжал то резко, то медленно погружать пальцы в метку. Золотая субстанция обволакивала их, не желая отпускать, а Антонин, не помня себя, уже почти сорвал голос, жалобно скулил, запрокинув голову, и не мог даже ни о чём попросить. Его Господин вывел пальцы из Метки, любуясь, как поверх неё вновь образуется золотая корочка, а после провёл ладонью по всему рисунку. Змея, скованная и лишённая ощущения прямого контакта, недовольно зудела на коже. — Мой друг, какую часть метки испытаем следующей? Мне нравятся глаза у черепа. Вы не возражаете? — В голосе Господина слышалась лёгкая издёвка, но обдумать эту мысль времени у Долохова не было. Марево удовольствия, в которое Повелитель погрузил его, просто держало сознание, не позволяя противиться чужой воле. Чувствуя, как корочка на черепе Метки вновь превращается в гостеприимную жидкость, Антонин шестым чувством понимал, что именно на его теле сейчас подвергнется сладкой пытке. Его Господин видит всё, над всем имеет власть, всё контролирует и всем руководит, будь то штурм территорий, наказания провинившихся или поощрение выслужившихся. Антонин не старался выслуживаться. Просто выполнял свою работу, какую ему поручал через Повелителя Верховный, но почему-то с завидной регулярностью оказывался на наградном ложе, а чтоб противиться такому удовольствию - совсем дебилом надо быть. Пальцы Господина касаются глаз черепа, а грудь, по ощущениям, пронзается тысячей мелких иголочек, заставляя дёрнуться в попытке избавиться от этого чувства, и болезненно застонать. Где-то на уровне интуиции Антонин понимает, что его Господин просто гладит череп татуировки, не погружаясь глубже. Ждёт. Смотрит. А потом склоняется над его грудью и скользит языком по золотой корочке. Вероятно, она не реагировала на слюну, однако, лёгкая щекотка от прикосновений и фантомная болезненная ласка от Метки вызывали сильный диссонанс, заставляя метаться по кровати и просить непонятно о чём. Антонин сам не знает, о чём просит, просто как в бреду повторяет «пожалуйста», стонет и с трудом дышит, а его Господин улыбается в ответ, отстраняется и скользит пальцами вглубь глазниц татуированного черепа. Долохову кажется, что его грудь горит в адском пламени. Всё пульсирует, тянет, щекочет и сдавливается, он буквально чувствует как пальцы Повелителя проникают в ореолы груди и где-то на границе физического и духовного мира ласкают обнажённые нервы. Пульсация в груди усиливается с каждым проникновением пальцев Господина в череп, Антонин вскидывает бёдра в такт ей, кольцо у основания члена уже из последних сил сдерживает приближзившийся огромной волной оргазм, но пытка длится и длится, а сил просить о пощаде уже не осталось. Долохов сорвал голос и теперь просто извивался под своим Повелителем, не сдерживая слёз. — Я чувствую, как она пульсирует. — Проведя чистой рукой по золотой корочке на чужой груди, шепчет Мучитель и улыбается, когда Долохов вновь выгибается от пронзившей грудь волны удовольствия. — Она пульсирует так же, как и кольцо на твоём члене. Мне кажется, если бы в ней было молоко, твой оргазм был бы невероятно притягательным зрелищем. Я собираюсь освободить тебя прямо сейчас, Антонин. — Его Повелитель вновь садится рядом, освобождая колени своей жертвы, и ведёт рукой от груди вниз, оглаживая рёбра и рельефный животик. Острый ноготок цепляет корочку, сковавшую головку члена, ласка ощущается как в вакууме, но пальцы, выскользнувшие из глазниц черепа и добравшиеся до его пасти, быстро компенсировали нехватку контакта. — Чтобы ты мог кончить, нам надо избавиться не только от кольца, так что потерпи немного. Скоро всё закончится. — Его Господин водит чистой рукой по скованному члену, и золотая оболочка постепенно начинает соскальзывать выше, сантиметр за сантиметром освобождая своего пленника. — Готов? — Стоило только избавиться от неё целиком, склоняется над своим мученником Господин, тот лишь кивает и всхлипывает от сдерживаемых слёз, но этого вполне достаточно для ответа. Кольцо падает на простыни, угасая разноцветными сигналами после потери контакта, а Антонин выгибается особенно сильно, рычит как дикий зверь, и волна оргазма отключает его сознание на какое-то время. Он приходит в себя медленно. В голове пусто, но НА голове компресс из холодной марли. От кровати пахнет стиральным порошком, за стеной слышится лязг посуды, а за окном во всю разгулялся день - солнце уже высоко в небе, а птицы, сидящие на кормушке обсуждали свою птичью жизнь и ругали птичьих политиков. — Проснулся? — Приоткрывается дверь комнаты, из-за которой лишь спустя пару секунд появляется рыжеволосая голова ночного мучителя. — Принёс зелья. — Он, наконец, заходит в комнату и садится на край кровати, тут же прикладывая ладонь к чужому лбу. — Выспался? Голос Антонина не слушался, да и в горле пересохло, поэтому он лишь кивнул и прикрыл глаза от яркого солнечного света, проникающего через занавески. — Гарри сказал, что если ты снова вместо зелий для сна начнёшь мучать себя бессонницей, он запрёт тебя в темнице и запустит туда горного тролля. — Рон помогает Долохову сесть и поносит к его губам стакан воды. — Я, конечно, был не согласен. Придерживаюсь мнения, что надо горных троллей уважать и просто тебя на их территорию закинуть, но Гарри опасался, что они поубивают друг друга из-за тебя. — Мне жаль. — Троллей? — Насмешливо кривит губы Уизли и выгибает бровь. — Жаль, что заставил поволноваться. Буду пить зелья. — Он утыкается лбом в плечо своего Командира и вздыхает. — Верховный сильно злился? — Ну, Сивый принял удар его гнева на себя, так что этой ночью вы не давали спать дому оба. Однако, повторять не советую. Второй такой заход Фенрир не выдержит. — Учту. — Рон приподнимает голову Антонина и без вопросов целует того в обветренные губы. — Ты не мог бы... — Просить о своём маленьком сдвиге Долохову всегда было стыдно. — Мог бы. — Соглашается Рон, не дожидаясь завершения фразы и сплёвывает в приоткрытый рот Пожирателя. — Глотай. — Тот прикрывает глаза и выполняет приказ, тут же снова размыкая губы и безмолвно прося ещё. День готовился сдать пост вечерней прохладе, мыши, тягающие зерно в кладовой, готовились прятаться от Живоглота, который на ночь возвращался спать в дом, а Гермиона, сидящая у камина с чашкой горячего глинтвейна в ладонях, наслаждалась ощущением крепких рук на своих, уставших после сумасшедшей недели, хрупких плечиках. — Честное слово, ещё один недосып Долохова и я сама ему досыплю. — Рана на левой ноге, пульсирующая под заживляющими зельями, уже второй день не давала Гермионе спать. — Уверен, этот вопрос уже решён. — Гермиона запрокидывает голову, чтобы встретиться взглядом с Краучем, устало вздыхает и снова вглядывается в каминный огонь. Вечер поглощал резиденцию Верховного Правителя Магической Британии, мыши прятались от кота, обитатели подводили итоги проделанных работ... И только Невилл, с ног до головы облитый уже затвердевшим золотым составом "проводника", лежал на полу лаборатории Снейпа и ждал спасения.