Почти взаимно

Самое главное, не сравнивать с Йонасом. С Йонасом, который за эти три недели так ни разу и не дал о себе знать. Словно сказочная история хрустнула стеклянным крошевом, не успев начаться. А больше сравнивать особенно не с кем. Марта обнимает Бартоша за плечи, скорее даже не обнимает, а держится за него, то ли боясь упасть, то ли не позволяя прижаться к себе. Он и не пытается. Встревоженно рассматривает ее лицо, неловко уложив ладони на талию. Кажется, даже дышит через раз, стараясь не... Что — «не»? Наверное, не подталкивать к какому-то решению, которое и без того очевидно нависло над ними. Извиниться и убежать. Марта бы точно поступила так, зная, что завтра сможет спрятаться за Йонаса, усадить его между собой и Бартошем. Но Йонаса нет. А то его обещание защищать ее от всего мира — оно ведь было во втором классе младшей школы, и она давно уже должна научиться решать сама. У Бартоша костлявые плечи. Марта неуверенно сдвигает ладони, обводя лопатки. Отец. Последний раз она обнимала так отца, а он легко отрывал ее от пола, словно маленькую. У него широкие плечи, а у Бартоша... Пускай, не такие уж узкие для его роста, но... Прикосновение ощущается иначе — он совсем немного выше, худой, напряжённый. Тонкая летняя одежда не оставляет никакой загадки — проведи ладонью и почувствуешь каждую косточку. — Тебе нехорошо? — Бартош поднимает руку и отводит прядь волос с её лица. Вздрагивают они оба. Она от неожиданности, он — испугавшись ее испуга. — Хорошо, — врёт она. — Просто... Кажется, перегрелась немного. Пить хочется. — Сделать тебе чай? Холодный, — он больше не пытается прикоснуться, а она не успевает вовремя убрать ладони с его спины, и выходит как-то неловко. — Если это не долго, — зачем-то соглашается она. — И тебе не сложно. Нет никакого ощущения бесповоротности. Можно войти в дом, выпить чай и снова уйти. Что-то в лице Бартоша отчётливо говорит ей, что ему страшнее. Что он боится того, как она отшатывается от него, того, что она может сейчас попрощаться и уйти, того, что... И боится, в отличие от нее, уже очень и очень долго. Она ещё жила счастливо где-то рядом с Йонасом, а он уже боялся, что она выберет в столовой место за другим столиком. — Черный или зелёный? — на кухне светло и спокойно, Бартош копается в шкафчике, кажется, всерьез собираясь заваривать для нее чай. В керамическом чайнике, не из пакетика. Отказаться неловко. — Зелёный. У вас так тихо... Марта устраивается на высоком табурете. — Тихо? — удивлённо переспрашивает Бартош. — Да... У меня обычно, знаешь, ну... Братья и родители. Он не знает, у него нет братьев. Единственный ребенок в семье — Марте всегда было интересно, как это. Большие прозрачные чашки не дают никакой подсказки. В школе Бартош совершенно обычный. Как все остальные парни, не делает ничего, выходящего за рамки, не говорит ничего особенно примечательного. А дома он умеет заваривать чай в чайнике. Марта чувствует себя так, словно увидела какой-то секрет, для нее не предназначенный. — Нужно, чтобы остыло... Чтобы не кидать лёд в кипяток, — смущённо объясняет ей Бартош. И вынимает из холодильника бутылку минералки. — Извини. Марта забирает бутылку из его рук. Пить на самом деле хочется не так уж сильно, но теперь ей любопытно: вздрогнет ли он, если она коснется его пальцев? — Покажешь мне дом пока что? — просит она. Ей и правда интересно. Не именно то, как живут Бартош и его семья. А просто чужой дом. Любой дом, где все иначе, где можно тихонько заглянуть в чужую жизнь. — Конечно, — Бартош, кажется, с облегчением уводит ее с кухни. Почему? Там вполне уютно. Они обходят маленькую столовую, гостиную, у выхода на террасу Бартош делает какое-то нервное движение, словно хочет захлопнуть дверь, чтобы не позволить Марте уйти, но потом покорно сникает и позволяет ей просто беспрепятственно рассматривать все вокруг. Больше всего ее интересует стеллаж с книгами — пухлые и старые, с желтыми страницами и золотым тиснением на корешках, почти все они оказываются на французском. — Ты все их читал? — Я... Да. Нет, не все. Мама, наверное, читала все, а я треть, или чуть больше. — Почитай мне, — Марта вкладывает ему в руки первую попавшуюся книгу. Бартош несколько секунд смотрит в ответ, болезненно сведя брови, словно ожидая, что она рассмеется и чем-то выдаст, что издевается над ним. А потом перелистывает страницу и начинает читать. У него тонкие пальцы с почти аккуратными ногтями. Девчонка, конечно, не позволила бы себе ходить вот так, не отполировав ногти до идеального полукружия. Но Бартош не девчонка. — Я совсем ничего не поняла, — легко объявляет Марта. Она чувствует себя странно. Странно легко. С Йонасом было не так, с ним сердце замирало от волнения. С Бартошем как будто можно ошибаться. Это репетиция, ещё не спектакль. А публика расположена к ней и закроет глаза на любые оговорки. «Я не такая», — удивлённо говорит она себе. Не такая, как девушки, которые кокетничают и флиртуют ради удовольствия. Или да? — А твоя комната? — вспоминает она. Бартош молча возвращает книгу на полку. Они поднимаются по лестнице на второй этаж. — Вот, — объявляет Бартош. — Я принесу твой чай, хорошо? В комнате оказывается кровать. Ничего противоречащего логике в этом нет — должен ведь Бартош где-то спать. Она идеально заправлена, не сравнить с постелью Магнуса, которую Марта видела не один раз. Это тоже словно заглянуть без спроса в чужую жизнь. Узнать, как человек проводит вечера, как чувствует себя в одиночестве, у себя дома, спокойно или нет? Здесь тоже есть книги. А ещё диски с играми, компьютер, кресло, в котором комком лежит лёгкий свитер; шкаф и стол, заглянуть в которые Марта не решается. — Садись, пожалуйста, — Бартош возвращается с ее чаем, в котором мелодично звякают кубики льда. Сесть можно в кресло. Или за стол, на котором стоит выключенный компьютер. Или на постель. Марта выбирает постель. Ее всё ещё несёт этим ощущением вседозволенности — это она решает, что случится, и ей будут беспрекословно подчиняться. Может быть, мама должна была однажды отвлечься от своей работы и сказать «Будь осторожнее с мальчиками-подростками». Или нет. Или матери Бартоша и Йонаса должны были сказать им «Будьте осторожнее с Мартой». Не сравнивать. Нельзя сравнивать. Бартош садится рядом, не касаясь ее. Упирается ладонями в постель, словно хочет вцепиться во что-нибудь. Кубики льда с тихим шелестом идут трещинами. — Йонас так и не звонил тебе? Может быть, по Скайпу? — ее взгляд падает на черный экран компьютера. Бартош морщится, словно ему неприятно. — Только писал. У него все хорошо. Обгорел на солнце, так что никаких фоток. Ты бы тоже не хотела остаться на фотках с облезшим носом... — Что за ужас, — Марта смеётся и кубики льда весело звякают о стекло. У Бартоша ровный золотистый загар. У него не облазит нос и не краснеет кожа. И волосы темные, совсем не выгоревшие русые пряди. Бартош совершенно не виноват в том, что не похож на Йонаса. И в том, что Йонас не попытался ей позвонить. Во всем виновата только она сама. Пока смех не перешёл в истерику, она торопливо глотает чай. Он пахнет мятой и апельсином. Этот свежий прохладный запах тоже приглушает страх. Марта неуверенным долгим жестом устанавливает чашку на столе — так, чтобы не опрокинуть неосторожным движением. Пальцы холодные и влажные от соприкосновения со стеклом. А ладонь Бартоша горячая. Наверное, тоже нервно-влажная, но Марта ощущает только тепло. Его пальцы послушно сжимают ее руку, согревают, поглаживают. Но взгляд остаётся таким же недоверчивым. Это даже немного странно. Разве она делала ему что-то плохое, чтобы он с таким опасением теперь смотрел на нее? — Марта? — он отказывается догадаться сам и требует от нее подтверждения. — Во сколько вернутся твои родители? — сдается она. Сложно трактовать это двусмысленно. — Поздно вечером, — произносит он. Теплые пальцы, отпустив руку, касаются колена, костяшками по коже, едва ощутимо, щекотно. Бартош и Марта оба смотрят на это место соприкосновения, словно ждут, что произойдет нечто ужасное. А потом синхронно поднимают взгляд и поворачиваются друг к другу. Поцелуй начинает Бартош. Все ещё словно ступая по шаткой лесенке, нервно и торопливо. — У меня руки холодные, — зачем-то объявляет ему Марта. Вдруг отчётливо понимая — нет, она и правда не та. Не та, кто может флиртовать и побеждать. Наверное, поэтому она не нужна Йонасу. Бартош согласно кивает, то ли соглашаясь на холодное, то ли просто принимая к сведению. Он касается ее сквозь футболку — испуганно, не переходя грань. Трогает ребра, не поднимаясь выше — к груди, и не опускаясь ниже к линии белья и резинке шорт. «Ты ведь думал обо мне? Именно обо мне, не о ком-то абстрактном», — мысленно спрашивает она. «Думал прямо здесь, в этой постели, когда был один и мог...» Она знает ответ — да. Заводит руку за спину, дёргая застёжку бюстгальтера. Выпутывается из него, не сняв футболки. Небрежно роняет на постель — не изящное кружево, а гладкая тряпочка черного цвета. Бартошу достаточно. У него сбивается дыхание. Марте приходится подтолкнуть его руки выше, чтобы они легли на грудь. Это смешно, но она чувствует себя опытнее и старше — у нее был целый один вечер. Недостаточно, чтобы понять, как ей нравится или не нравится, но более чем достаточно, чтобы увидеть — ей подчиняются. Послушно, словно домашние кролики. — А ты? — напоминает она, дёргая Бартоша за рукав. Он заторможенно кивает и стягивает футболку. Не такой уж идеальный загар. Золотистым треугольником между ключиц, а ниже кожа гораздо светлее. Марта гладит ее ладонью. Слабое-слабое в ней поднимает голову любопытство, как будто совсем отсутствовавшее последние три недели. Она не успела рассмотреть Йонаса. Не трогала вот так изучающе, не дразнила, не пыталась сохранить в памяти. Словно рухнула со скалы, зажмурившись. А потом оставались силы только на сожаление, не на любопытство. Бартош замирает, не делая больше ничего, и она стягивает свою футболку, нервно тряхнув застрявшими в вороте волосами. Теперь он видел. Она выпрямляет спину, внезапно осознав, что сидела на мягкой постели сгорбившись. — По-серьезному, — объявляет Бартошу. Касается его неловким движением, царапает ногтями пояс шортов, но не тянет вниз, боясь причинить неприятные ощущения. Он секундно пробует прикрыться снятой футболкой, но тут же откладывает ее в сторону. Расстегивает пуговицу на шортах механическим привычным движением, от которого вдруг становится неуютно. Инициатива должна быть за ней. Бартош касается губами ее шеи, так и не решившись спуститься ниже до груди. Марта поощряюще гладит его по загривку, чувствуя скорее заторможенное недоумение, чем возбуждение. Глупо было начинать это днём при ярком солнечном свете. Глупо уже и вставать, чтобы задернуть шторы. Бартош дёргает вниз свои шорты вместе с бельем. Мучительно краснеет, торопливо моргает. Это тоже выходит как впервые. В тот раз она не успела разглядеть ничего толком, не имела возможности заснуть и проснуться рядом, долго рассматривать обнаженное тело. У Бартоша не узкие плечи. Но кости неуютно торчат. Ключицы, ребра, локти. Подвздошные кости — Марта медленно спускается к ним взглядом. Так нечестно. Бартош перед ней без всего, а она одета. Она тоже стягивает шорты и следом трусики, отталкивает комком к спинке кровати. Теперь хорошо. Касается кончиками пальцев возбужденного члена. Бартош вздрагивает. — У тебя руки холодные, — произносит он шепотом. Долго, очень долго она осознает, что это шутка. И очень запоздало издает сдавленный смешок. Но становится легче. Внутренне замирая от собственной смелости, Марта обхватывает член ладонью, тяжёлый, теплый. Он словно бы чутко отзывается на это прикосновение. Ничего в нем такого ужасного. По ощущениям выходит нежно, словно касаться тонкой кожи ореола соска. Бартош целует ее в плечо, пряча взгляд. — Подвинься, — требует она. Поза оказывается максимально неудобной для обоих. Марта лежит перед ним, вся напоказ, Бартош нависает над ней. Наоборот — можно было бы попытаться закрыться хотя бы распущенными волосами, но теперь они разметаны по подушке и бесполезны. Кажется, Бартошу тоже неуютно. Он пытается все исправить торопливым поцелуем. Лицом к лицу и ничего уже не разглядеть, кроме цвета глаз. У Йонаса были веснушки. У Бартоша идеально гладкая кожа, впору позавидовать. Марта проводит пальцами по его лопаткам, гладит спину, останавливаясь на пояснице. Кто-то должен быть смелее, да? Пока Бартош целует ее шею, она проталкивает руку между их телами, вновь касается члена. В голове не складывается ничего осмысленного — большой он или нет, правильно ли она трогает его или делает что-то глупое, как вообще делает это сам Бартош? Нужно было потребовать, чтобы он показал, как. Или это уже слишком и ещё хуже? После нескольких резковатых движений руки, когда головка члена случайно касается ее живота, Бартош судорожно вдыхает, прижимается щекой к ее ключице и вдруг отодвигается. Сформулировать вопрос Марта не успевает. Он целует ее ключицу, спускается к груди, касается языком соска. А потом происходит что-то совсем нечестное. Трогать его самой было любопытно, но когда Бартош так же ответно касается ее пальцами между бедер, то вдруг вся неловкость, до этого шатко маячившая на краю сознания, обрушивается на Марту разом. — Что-то не так? — Бартош как назло слишком чутко отзывается на каждый ее вздох. — Все хорошо. Все и правда становится хорошо. Он касается ее неловко, словно пытаясь вспомнить и повторить какую-то сложную инструкцию из учебника. Но почему-то это работает. Наверное, очень правильная инструкция. Или просто подскакивает адреналин в крови. Точно подскакивает, когда Бартош оставляет в покое ее грудь и сползает ниже по узкой постели. — Что ты делаешь? — успевает слабо и сдавленно пискнуть Марта. Бартош кидает на нее укоряющий взгляд, словно заставлять его не просто делать, а ещё и произнести это вслух — слишком жестоко. Она дёргается от неожиданности, почти заехав ему коленом по плечу. А потом рефлекторно отводит ногу в сторону, кажется, посадив себе синяк о нависшую над постелью книжную полку. Бартош касается ее пальцами и языком. То и дело останавливаясь, потому что, кажется, никак не может собрать эти два движения в один ритм. Но Марта не обращает внимания. Слишком много всего. Оказывается, вот так легко и влажно в нее могут входить чужие пальцы, вызывая ощущение «мало, недостаточно, не то». Оказывается, ей может хватить смелости не просто лежать, позволяя что-то делать с собой, а подтолкнуть Бартоша. Конечно, это гораздо ужаснее, чем простой флирт, который она так старалась осудить весь этот день. Она опускает ладонь вниз, трогает клитор указательным пальцем, слишком откровенно показывает, где и как. Делает так вообще хоть кто-то? Двумя пальцами растягивает кожу, разводит, выставляя напоказ всё. Бартош понимает. Марта не смотрит на него, остановившись взглядом на потолке, чтобы никогда не узнать, с каким лицом он реагирует на это откровение. Но прикосновения становятся правильнее, увереннее, свободнее. Кажется, он не пугается ее настойчивости, а наоборот, вдруг успокаивается, зная теперь, что ему открылись не меньше, чем открылся он. Пальцы выскальзывают, а потом их становится больше, теснее. Бартош поднимает голову, тяжело дыша, но продолжая двигать рукой. Это больше или меньше, чем его член? Спрашивать ужасно глупо. Бартош неожиданно касается ее ребер, гладит как-то успокаивающе, словно думает, что она готова испугаться. Он ошибается. Ей не страшно. Но она отталкивает его руку. С удивлением смотрит на мокрые от смазки пальцы. Почему никто никогда не говорил, что в этом так много смущающих моментов? Недоумевающий Бартош легко позволяет уронить себя на спину. Марта сжимает его бедра коленями. Подумав несколько секунд, усаживается сверху, почти не стараясь удержать вес на руках. Спутавшиеся волосы рассыпаются по плечам. Если наклониться для поцелуя, то и вовсе накроют их обоих. Так у нее ещё не было. Она приподнимается и трётся лобком о лежащий на животе Бартоша член, наверняка, оставляя влажные следы. Бартош смотрит на нее прямо — абсолютно несчастным взглядом. Что они теряют в общем-то? — Давай? — предлагает Марта. Она не уверена, как будет ощущать себя завтра и захочет ли вообще смотреть в глаза Бартоша после этого всего. Но сейчас можно пойти до конца. — Подожди... — неожиданно отказывает ей Бартош. Это так внезапно, что она и правда на секунду теряется. Но потом он дотягивается до своей одежды и вытряхивает откуда-то презерватив. Глупая, она и не подумала. Пока Бартош сосредоточенно раздергивает квадратик фольги, она рассматривает его лицо. Текущую по виску каплю пота, длинные темные ресницы, идеально подстриженную челку. А потом пальцы. Испачканные ее влагой и несколькими каплями смазки из пакетика с презервативом, они мокрые и заметно дрожат. — Да? — переспрашивает Бартош, закончив раскатывать резинку по члену. — Да, — соглашается она. Вдруг понимает, что не знает — как. Каким движением, в какой позе, как ей переместиться. Бартош внезапно подсказывает. Удерживает член у основания, направляя его. Так проще, когда не надо касаться его самой, когда можно обеими руками упираться в постель. Марта приподнимается, неловко переступает коленями, делает мелкое движение бедрами, примеряясь. А потом всё получается совсем просто. Член проскальзывает в нее безболезненно. Бартош выгибается в спине, но сдерживает стон, царапнув передними зубами губу. Ей нравится картинка. Двигаться так непривычно и бедра быстро начинают подрагивать от напряжения, но она всё-таки высвобождает одну руку. Заправляет за ухо надоевшие волосы, и настойчиво давит подушечками пальцев на губы Бартоша. Он послушно приоткрывает рот, касается пальцев языком. Попался. Сжать зубы уже нельзя. Ей удается добиться нескольких сдержанных стонов. Только она забывает, что Бартош теперь тоже знает о ней достаточно, чтобы... Он касается ее между ног — в такой позе даже не свести колени, никак не спрятаться. Ей хорошо. Это чувство нарастает медленно, никак не доходя до пика, потому что Бартош не до конца понимает, что делает и как это должно ощущаться. Впрочем, она и сама двигается с перерывами, неожиданно быстро уставая. А потом и вовсе сдается, улегшись на Бартоша всем телом. — Не могу больше. Он несколько секунд молчит — пытается отмахнуться от ее длинных волос, лезущих в лицо. — Хочешь по-другому? Она не знает, как хочет, но на всякий случай согласно кивает. Бартош мягко подталкивает ее, снимая с себя и укладывая на постели. Непрошенное воспоминание. Она обхватывает его за шею и сжимает коленями — так и правда удобно. Бартош целует ее в скулу. Сбивается с ритма, наконец допущенный двигаться самостоятельно. Резко вдыхает сквозь зубы и замирает. «И всё?», — с удивлением спрашивает себя Марта. — Что мне? Как мне сделать? — спрашивает у нее Бартош, отодвигаясь. Всё-таки как глупо было начинать это все при свете. Она тянет его руку вниз, подталкивает ввести два пальца, удерживает за запястье, не позволяя двигаться самому. Трогает себя — почти неприятно, так чувствительно ощущается прикосновение. Бартош укладывается щекой ей на плечо, наблюдая. Это особенно неуютно. Он уже может трезво мыслить и отметить каждую мелкую деталь. То, как сокращаются мышцы живота, то, как она опирается пятками в постель, ища самое удобное положение, где пальцы проскользнут внутрь так, как нужно. У нее получается. Ну и что, что Бартош смотрит. Пускай он смотрит. — Марта... Я... Я люблю тебя, — произносит он, вдруг поднимая голову и мазнув кончиком носа по ее щеке. Марта чувствует себя словно в невесомости. В полусне, где слова не имеют никакого значения. А когда их смысл всё-таки доходит до нее, Бартош уже отодвигается и смотрит в сторону.

***

— Все постоянно врут, — объявляет она зеркалу в ванной. Открытие не то чтоб слишком драматичное — конкретно в этот раз. Бартош совершенно точно солгал тогда после пляжа, что ее влажные волосы выглядят идеально. По мнению Марты, они просто ужасны. Даже щедро вымазанные маслом кончики не исправляют положения. И всё-таки эта мысль хоть немного отвлекает от более важных. От того решения, которое нужно наконец принять. По плечу скатывается капля воды, Марта ловит ее толстым махровым полотенцем. Все врут и не рассказывают о том, как должно быть на самом деле. Как много всего она сделала неправильно? На секунду спина холодеет словно от сквозняка от опасливой мысли — что, если Бартош разочаровался в ней, и теперь просто расскажет всем о том, что было? Глупая, сначала она поторопилась с Йонасом и всё-всё испортила, а потом... Как можно быть такой идиоткой? Телефон жалобно пищит очередным входящим. Нет, Бартош никому ничего не расскажет — Бартош, который уже четыре раза написал ей, так и не дождавшись ответа. Марта садится на край ванны, протирая запотевший экран краем полотенца. Не стоило тащить телефон с собой. Но она хотела сделать одну вещь... Полотенце соскальзывает вниз, открывая грудь. Экран равнодушно отражает эту картинку. Почему-то кажется особенно пошлым, неприкрыто вульгарным, что грудь у нее больше, чем у других. Чем у Франциски или у девочек, которые ходят на гимнастику. Как будто она в чем-то провинилась. Она знает, как выглядит кровать Бартоша. Какого цвета постельное белье, какая книга валяется на столе у изголовья. Если послать ему одно фото, то... Она знает, что и как он будет делать. Действительно, идиотка, сначала пугаться того, что обо всем могут узнать в школе, а потом — это. Она всё-таки отправляет фотографию. В серой мятой футболке, с мокрыми волосами, которые приходится удерживать рукой в высоком хвосте. Если рассматривать ее очень долго, то можно заметить отсутствие бретельки на плече. Но грудь, натягивающая тонкую ткань, остаётся за кадром. «Тебе очень идет», — моментально отвечает Бартош. Марта почти наяву видит, как он вздыхает с облегчением, наконец получив ответ. «Старая футболка?», — переспрашивает она. «Быть моей девушкой», — после небольшой паузы отвечает Бартош. Нужно отправить в ответ хотя бы смайлик, но Марта переворачивает телефон вниз экраном.

***

— К тебе гости, — отец не выглядит недовольным, но от его вопросительного взгляда хочется спрятаться. — Сейчас спущусь, — моментально вспоминается сотня всяких мелочей. Надо было надеть другое белье. Хотя, черт, зачем, ведь родители дома. И ресницы утром она прокрасила кое-как. — У вас с Бартошем что-то... — Что-то, — торопливо соглашается она. — И можем перенести нотации на вечер, я хочу переодеться? Отец обречённо взмахивает рукой, подразумевая, что никаких нотаций не будет. Становится страшно. Гораздо страшнее, чем тогда, на крыльце. Спускаясь по лестнице, она слышит голос Магнуса и немного успокаивается. Магнус не даст ее обидеть, хотя и ворчит постоянно. Да никто и не хочет ее обижать. «Это ведь ради меня», — вдруг понимает она. Словно в одно мгновение открываются глаза. Бартош дружит с Магнусом ради нее. Чтобы быть рядом, чтобы быть своим для старшего брата Марты. Ничем ему на самом деле больше и не может быть интересен бедный Магнус. — Привет, — произносит она. Торопливо, словно кидаясь в бассейн с вышки, падает между ними на диван. Магнус отодвигается с недовольным фырканьем. Бартош остаётся на месте, позволяя касаться себя бедром. — Тебе… очень красиво... — Что? — Это платье. — Ох, избавьте меня, я не подписывался слушать, как вы, красотки, обсуждаете платьишки, — закатывает глаза Магнус. Бартошу до него не дотянуться, но Марта сама привычно заезжает локтем под ребра. — Мы уже уходим, сможешь вдоволь обсудить свои мужские проблемы с Миккелем. Она, не глядя в лицо Бартоша, нащупывает его руку, переплетает пальцы.

***

— Хочешь, пойдем в кино? Или в кафе? Или в парк? Вроде бы, в кино был какой-то новый ужастик, — Бартош торопливо произносит фразу за фразой, словно опасается дать ей хоть малейшую возможность вставить слово. — Подожди, — они останавливаются. Она говорит «Подожди», и он не просто замолкает, а замирает на месте. — Что-то не так? Ты не хочешь в кино? У него пушистые и темные ресницы, даже яркое летнее солнце не может вызолотить их, оставляя совсем черными. — Ты это всерьез? Про твою девушку? Бартош хмурится. Сжимает губы, болезненно сводит брови, словно собирается с силами произнести что-то неприятное. — А ты не хотела бы? Не хочешь, чтобы об этом кто-то знал? — Что? — на секунду теряется Марта. — Я имею ввиду, ты хочешь, чтобы все знали, что мы с тобой... — Встречаемся? — Бартош произносит потерянное ею слово как обвинение, но тут же сбавляет тон. — Если ты не против, то конечно. Естественно. Марта поднимает руку и касается его челки. Она мягкая и пушистая. Недоверие сменяется слабой благодарностью. Вовсе он и не думал о ней ничего ужасного. Совершенно ничего, как бы она себя ни вела. — Я хочу в кино, — соглашается она. И они идут в кино. Дежурно целуются на финальных титрах, успев оторваться друг от друга до того, как загорится свет. Ничего более серьезного не происходит. Потом следует кафе. И парк тоже. Газировка, бургеры и мороженое. И спортивная куртка Бартоша, которую он кидает на землю, чтобы Марта могла сесть. Словно у них все по-серьезному. Бартош возвращает ее домой к восьми — отец будет доволен. Ещё раз отчаянно целует, удержав за руку, словно боясь, что если не успеть сейчас, шанса больше не представится. — Увидимся завтра, — Марта мягко упирается ладонью ему в грудь. Он подчиняется.

***

«Люблю тебя, не ложись слишком поздно, завтра утром увидимся» высвечивается на экране телефона. «Я тоже. Договорились», — набирает Марта. Отсылает и вдруг добавляет: «Пришли мне фото». «Какое». «Просто с тобой. У тебя ведь есть моё». «Можем завтра сфоткаться вместе». Бартош как будто бы отказывает ей, но несколько минут спустя фотография приходит. Ничего интимного — он одет в светлую тениску, за спиной книжная полка. Та самая, памятная синяком на коленке. Бартош на картинке... обычный. Точно такой, к какому она привыкла. Но она, сжав губы, меняет фото на рабочем столе. Были они втроём с Йонасом. Теперь — Бартош. Ее новый парень. «Спокойной ночи».

***

— Хорошо погуляли? — отец оказывается на кухне, перебирает какие-то рабочие бумаги и привычно допивает остывший чай. — Нормально, — соглашается Марта. — Сможешь дать мне денег? — Бартош не купит тебе билета в кино? — он шутит, но Марта не чувствует в себе желания улыбнуться. — Купит. Билет. И мороженое. И бургеры. И всё, на что я случайно посмотрю. Это даже немного раздражает. — Что-то стряслось? — купюры ложатся перед ней на стол, а потом на плече оказывается тяжёлая горячая ладонь. — Он пытался тебя обидеть? — Не говори глупости, — Марта закрывает глаза, прижимаясь к отцовскому плечу. — Я просто... Современная женщина может себе позволить самой платить в кафе. — Да неужели? — А ещё я хочу новую футболку. Или две. Новую футболку на распродаже и кружевное белье, но о втором не принято рассказывать папе. Для себя — вдруг понимает она. Это белье она хочет для себя. Не для Бартоша, не для Йонаса. Для новой себя, которую она как будто только начала открывать и ещё толком не поняла, где же она прячется внутри. — Все точно в порядке? — Конечно. — Если уснёшь так, мне придется нести тебя наверх на руках. — Перестань, Магнус потом будет издеваться надо мной всю неделю, — она сгребает со стола купюры, коротко целует отца в щеку, колючую от короткой щетины, странное ощущение, и поднимается в свою комнату. Щелкает замком на двери. Скидывает с себя одежду, оставляя ее прямо на ковре — блеклыми цветными пятнами в тусклом свете настольной лампы. Падает на кровать, ощущая себя неуютно обнаженной без пижамы. Телефон мигает очередным непрочитанным сообщением. На заставке фото Бартоша. Чёртово лето, когда все бесповоротно изменилось. Марта закрывает глаза и очень долго делает вид, что из-под ресниц на подушку вовсе не катятся слезы.