Ama me ut vivere possim

В сердце, таком непреклонном и заполненном, бушевали ураганы — аритмия? Нет, уверен он, это нечто, несравнимое ни с чем, у этого нет названия, нет объяснения, а причина была — зеленые глаза, впитые в душу. На небе спонтанно растирались облака, они были в цвет его внутреннего Я. Такие же серые, такие же грозные, предвещающие скорую тишину. На небе образовались сгустки холода, а первые капли заполонили одурманенный страхом разум до краев. Сакура кашляла. Много. Лицо ее, вечно солнечное, вечно улыбающееся, выражало все ту же прелесть жизни, угасшую, бледную, но такую же прекрасную. Оками снимает перчатку, на той были острые когти, а под — мозолистая побитая рука. Парень аккуратно касается бледного лба Харуно, обжигается, хочет отвести руку, но пытается вобрать в себя всю ее боль. Не получается, но он видит блеск в зеленых глазенках. Сакура хрипит, каждый вдох сопровождается сиплым отголоском боли — ей плохо? Оками трепетно поглаживает розовую макушку, говорит, что все пройдет, а сам в голове перебирает сотни техник, что знал, тысячи книг, что читал — и нигде не было ответа, как избавить ребенка от неизвестной болезни змеиного логова. В сердце гремел страшный суд — душа его разделилась надвое. Одна часть говорила, что непременно нужно догнать злодея, наказать самым изощренным способом и взглянуть в его глаза. Вторая часть опадала розовыми лепестками, говорила, что первой его задачей в этой жизни стоит ее охрана — убереги ее от всех зол, и они сами уйдут. Какаши мечется в незнании, пока нелепая мистическая ладонь не загорается на руках, а девочка на его коленях не похныкивает от боли. Такие болезни, понимает он, так не лечат, здесь мало владения чакрой. Тут нужно сердце. Но он только учится. В сумке находится парочка пилюль, изготовленных Тсунаде лично для Сакуры — дозировка, как он помнит, должна быть маленькой, а потому кунаем он разделяет крошечный шарик напополам. Резкий и горький аромат тут же пробивается сквозь фарфоровую маску, заставляя парня чуть скорчиться. Ну хотя бы нюх вернулся, мысленно ликует он, и отдает девочке половинку пилюли. В седой макушке вдруг возникает строгий образ теплоты, Сенджу как-то говорила — правильный чай это лучшее лекарство. Оками не был травником, да и в травах отличал разве что их ядовитые и безопасные свойства, из-за чего уж точно не мог позволить себе эксперименты над чаем. Опушка, укрытая редкими соснами, казалась слишком тихой. Неестественно тихой. Даже река, еще недавно журчащая где-то поблизости, теперь словно бы затаилась под натиском грозы. Оками медленно поднял голову к небу — тяжелые тучи сдавливали горизонт, а влажный воздух пропитался запахом сырой земли и надвигающегося ливня. Сакура дрожала у него на руках. Не от страха уже — от жара. Парень осторожно прижал девочку ближе к груди, чувствуя, как ее дыхание обжигает ткань формы сквозь броню. В ушах вновь зазвенели слова Тсунаде: «Если температура поднимется — не позволяй ей терять сознание». Тогда он не придал этому значения. Теперь же каждая подобная фраза казалась пророчеством.       — Сакура, — тихо позвал он. Зеленые глаза приоткрылись не сразу.       — Мм?.. — недовольно, слабо, и чуть озлобленно. Оками сразу понял — жутко устала.       — Не спи. Она слабо кивнула, будто бы стараясь изо всех сил удержаться рядом с ним. Оками впервые за долгие годы ощутил настоящий страх. Не тот, что приходит перед смертью. Не тот, что возникает в бою. Даже не страх провалить миссию порученную лично Хокаге. То был страх потерять. Он знал кровь. Знал боль. Знал, как ломаются кости и как человек кричит, когда ему вспарывают живот. Но он не знал, что делать, когда маленький ребенок беспомощно цепляется за твою одежду и пытается улыбаться, пока у него дрожат губы. И это ломало его куда сильнее любой пытки. Катон у костра потрескивал все слабее. Оками поддержал пламя новой порцией чакры и тут же ощутил, как внутри неприятно кольнуло — истощение. Организм после яда еще не восстановился, а райкири и постоянное использование шарингана выжгли остатки сил почти до основания. Но отдыхать нельзя. Не сейчас. Он вновь приложил ладонь ко лбу Сакуры. Жар не спадал.       — Ока-ами… — прохрипела девочка.       — Я здесь.       — Ты ведь… не уйдешь? В груди что-то оборвалось. Он вдруг вспомнил тот день. Кровь на полу. Холодную руку отца. Грозу за окном. «Но что если ты взаправду не вернешься?» Оками медленно прикрыл глаз.       — Не уйду, — голос прозвучал хрипло, почти надломлено. — Даже смерть меня не заставит.       — Честно?       — Честно-честно. Сакура будто бы успокоилась от этих слов. Ее пальчики слабо сжали ткань его формы, а затем девочка прижалась щекой к его груди, слушая неровный ритм сердца. И только сейчас он понял. То действительно билось. Сильно. Больно. Живо. Совсем как у простого человека. Вдалеке послышался лай нинкенов. Паккун появился первым — мокрый от начинающегося дождя и непривычно серьезный.       — Босс. След нашли. Оками медленно поднял голову. И алый глаз под маской потемнел.       — Где? Мопс замялся лишь на секунду.       — На северной дороге, по пути в Ивагакуре. Думаем, что пройдет дальше по соседним деревням, Уруши еще там. Оками опустил взгляд на Сакуру. Девочка уже вновь проваливалась в болезненный сон, тихо дыша у него на руках. Придется снова разбудить и как-то удержать в сознании.       — Продолжайте наблюдение. Хотя в голове крутились страшные ругательства, ведь теперь, учитывая состояние Сакуры и его запасы чакры, придется избегать открытых конфликтов и стычек. А если нападавший, некто-возможно Орочимару, наткнется на них, Оками не уверен — останется ли в живых сам. Придется идти в обход, что означало очевидную задержку.       — За сколько доберешься до Тсунаде-сама? — вдруг спрашивает он.       — Дня два, не меньше, больно лапки короткие… Лучше зови Акино, он побыстрее будет, — виновато отвечает мопс. Парень благодарно кивает и призывает нинкена вслед за Паккуном. В подсумке как раз оказывается небольшая бумажка, чтобы начеркать там послание для Тсунаде, а более красочные подробности он озвучивает Акино, чтобы тот при случае потери послания, смог донести все до Пятой лично.

***

Сакура снова кашляет — надрывно, жалобно, так, словно бы легкие у нее обожжены изнутри. Маленькое тельце в его руках вздрагивает от каждого нового приступа, а Оками только крепче прижимает девочку к груди, чувствуя, как жар через ткань пробирается под кожу. Он уже и не помнил, когда в последний раз держал что-то настолько хрупкое. Настолько живое. Дождь усиливался. Иногда пробирался в тесную пещерку, в которой они устроились, чтобы укрыться от непогоды. Капли громко разбивались о листья деревьев, о доспехи, о белоснежную маску волка. Костер потрескивал все слабее — чакры уходило слишком много даже на такой жалкий огонь, что в сырой местности не зажжет ни одна спичка. Оками скользнул взглядом по дрожащему лицу Сакуры и тихо выдохнул. Плохо. Очень плохо.       — Ока-ами… Голос у нее был сиплый, сонный.       — Мм?       — Я устала… Парень осторожно коснулся ее щеки — горячая. Он определенно не умеет следить за детьми. АНБУ не нянчатся с детьми. АНБУ убивают. Но сейчас в его руках не оружие и не жертва. Ребенок. Живой ребенок, который смотрит на него мутными зелеными глазами и едва держится.       — Потерпи пока немного, — тихо произносит он. Сакура хмурится почти мгновенно. А затем начинает плакать. Сначала тихо, одним только дрожащим подбородком, а после вдруг цепляется за него обеими ручонками и всхлипывает уже по-настоящему — громко, отчаянно, по-детски.       — Не хочу-у… не хочу… хочу спа-ать, хочу, чтобы все прошло!.. Оками замирает. Он не умел сражаться с этим. Врагу можно сломать шею. Врага можно сжечь катоном. Врага можно вспороть райкири. Но что делать с детскими слезами? Он растерянно поглаживает ее по спине, чувствуя, как под ладонью мелко вздрагивают худые плечики.       — Сакура.       — Я устала-а… — она почти скулит, утыкаясь лицом ему в грудь. — Ока-ами, пожалуйста… Я у-уста-ала!.. Голос дрогнул. И внутри него тоже что-то дрогнуло. Паккун, наблюдавший за этим с камня неподалеку, шумно вздохнул. Даже дождь словно бы притих. Оками прикрыл глаз и осторожно убрал с влажного лба розовые пряди. Сакура уже почти не открывала глаза — только жалобно хныкала и цеплялась за него, будто бы боялась, что он исчезнет. А он и сам боялся. Внутри вновь начинала греметь та страшная пустота, в которую когда-то рухнуло тело его отца. Нет. Только не снова. Парень резко поднимается на ноги.       — Паккун. Нужны травы.       — Я не травник тебе, — бурчит мопс.       — Ты нюхач. Нинкен закатывает глаза, но все же спрыгивает с камня.       — Какие именно? Оками на мгновение задумывается. В памяти всплывает голос Тсунаде — раздраженный, усталый, но уверенный. «Если жар и слабость — заваривай горькую полынь, немного мяты и кору. Только не переборщи, идиот.» Он тогда не понял, почему она назвала его идиотом. Теперь понял.       — Полынь. Мята. Кора, кажется.       — Понял. Нинкен растворяется в темноте, а Оками вновь опускается у костра вместе с девочкой на руках. Сакура тут же начинает ворочаться.       — Хочу спа-ать…       — Нельзя.       — Почему?..       — Потому что я так сказал. Она сердито хныкает.       — Ты плохой… Эти слова неожиданно бьют куда-то под ребра. Парень отворачивается чуть в сторону. Плохой. Да. Он был плохим. Руки по локоть в крови. Сердце — сплошной шрам. Вся жизнь — череда убийств и приказов. Наверное, Сакумо бы сейчас посмотрел на него с сожалением. Но маленькая горячая ладошка вдруг касается его щеки — осторожно, почти невесомо.       — Но я тебя люблю… — хнычет она, а буквы запинаются между слов. Мир замирает. Оками перестает дышать. Сакура уже и сама не понимает, что говорит — температура дурманит сознание, а слова срываются сами собой. Девочка сонно моргает и вновь жалобно утыкается ему в грудь. А у него внутри будто бы кто-то медленно вытаскивает из сердца старые ржавые гвозди. Больно. Очень. Через несколько минут возвращается Паккун. В зубах мопс держит небольшой пучок трав.       — Нашел. А в километре отсюда есть две халупы, там и люди кажется живут. Оками поднимает взгляд.       — Хорошо, переждем дождь и проверим. «Дождь» к тому времени уже превратился в настоящий ливень. Сакура снова начинает плакать.       — Горько пахне-ет… Оками опускает взгляд на котелок с закипающим отваром. Да. Чай пах отвратительно. Полынь ударяла в нос резкой горечью, мята почти не спасала ситуацию, а кора делала запах еще тяжелее. Парень осторожно размешивает отвар и мысленно проклинает все на свете.       — Не хочу-у…       — Надо.       — Невкусно…       — Ты даже не пробовала.       — И не буду! Мне жарко, мне холодно… Она начинает капризничать уже всерьез — отворачивается, хнычет, пытается спрятаться под плед. Маленькая, измученная, больная. И ужасно упрямая. Почти как Тсунаде. Оками устало трет переносицу.       — Если ты не выпьешь, то тебя покусает Паккун. Она, ожидаемо, реагирует на его угрозы плачем, но позже почему-то пытается сделать первый глоток.       — Если ты все выпьешь, то тебе станет легче, и Паккун обнимет тебя.       — Хочу к маме… После этих слов его будто бы ударяют под дых. Парень медленно выдыхает сквозь маску. А затем неожиданно для самого себя осторожно прижимает девочку ближе.       — Мы скоро придем к ней. Сакура всхлипывает.              — Честно?..              — Честно-честно. А теперь обними Паккуна, он тебя согреет. Она долго смотрит на него мутными зелеными глазами. А затем все же открывает рот для лекарства. И Оками, придерживая дрожащими руками чашку, вдруг понимает — он готов пройти через ад, лишь бы этот ребенок продолжал смотреть на него вот так.