«Утончённая леди»

      Вокс помнит каждое гребаное мгновение своей будто бы отдельной короткой жизни. Эти воспоминания покрывают его сердце чёрными пятнами, которые не способен вывести никакой алкоголь и никакое курево. Единственный человек, который оказался способен вырезать на нём изнутри собственное имя, исчез бесследно, как исчезает послевкусие после разбитой любви.       Вокс бьёт кулаком в стену в один из самых тошнотворных и одиноких вечеров. Жалеет до ужаса, что воспоминания не могут исчезнуть точно так же, как и этот паршивец с будто нарисованной на лице улыбкой. Сердце ёкает раз за разом, зудит, не отпускает нити памяти, будто издеваясь над собой же, и хочется разбить голову, чтобы стереть и уничтожить эту крутящуюся в уме пленку. Где всё о нём, вплоть до жестов, интонаций, даже ужасно выпендрёжной манеры вертеть в пальцах микрофон.       Всё проходит мимо него, вплоть до собственной жизни, лишь одно неизменно, — идиотское притяжение, времени для которого, увы, уже не существует.       В памяти до сих пор живёт запах чего-то острого, может, крови или же специй из его авторского коктейля, а может быть, давнишних цветов на столе. Он играет на фортепиано быстро, держа на сгибе локтя свой фрак, поспешно высекает из клавиш музыку, но с таким выражением лица, словно для неё не должно существовать неудобств. Слушать его исковерканный под себя джаз было единственным в тот момент важным и по-настоящему необходимым. Вокс сидит позади, сложив руки на спинке стула перед собой, переводит взгляд с засохших цветов на чужую спину. Он играет, сидя на пуфе вполоборота, слегка сутулясь, и насколько же притягателен в этой минуте своей поломанной идеальности.       Вокс пытался. Честно, много раз пытался хотя бы близко повторить его игру, но фальшивил на каждой ноте, лажал сильно, до глухого отчаяния. И оправдывался мысленно, что это просто не то время, место, и вообще нет таланта. Действительно, сейчас уже не было ни того острого запаха, ни тех чёртовых цветов, которые были мёртвыми даже в воспоминаниях.       Сейчас трудно. Клавиши перед глазами сливаются друг с другом, одиночество давит будто наковальней в желании сравнять с выцветшим полом, а в голове всё играет и играет на повторе его навязчивая мелодия под глухой бит сердца.       И он пытался пережить. Хотя бы прижечь чем-то кровоточащие буквы чужого имени, которого он ни разу не вспоминал, даже мысленно. Называл про себя «он» и этого было достаточно, порой даже слишком, потому что всё лишнее притягивало лишь больше боли. Только он с каждым разом всё сильнее убеждался, что это совершенно не работает.       Понять, что он балансирует на лезвии ножа, было проще простого. Когда-нибудь эти самокопания приведут его на дорогу к ненависти, но пока единственное, что удавалось ненавидеть открыто и искренне, это собственные воспоминания.       В память намертво въелся его рассеянный образ в каком-то первом попавшемся баре. Даже пьяным он оставался до чертиков идеальным, с галстуком по линейке, слегка небрежно растрёпанными волосами. Вокс стучал своим стаканом об его, мимолетно касаясь кожи тонких пальцев, и думал-думал помутневшим сознанием лишь об этом галстуке, который так ему не шёл. Громкая музыка раздражала до безумия, точно так же бесили очки на чужом лице, которое то и дело скрывалось за золотым свечением бурбона в граненом стекле.       А потом он снова играл ту же мелодию. Но на публику, слишком просто и пьяно, снова сидя на краю стула и ловя ладонью восхищённые визги. И та музыка была однобокая, сухая, без искры. Вокс пил до тех пор, пока ему не начало это нравиться. В кривом конусе света, посреди барного хлама легкомысленно звучала «Утончённая леди», под звуки которой скрипели доски обведённого мелом танцпола.       И он был бы счастлив забыть тот странный вечер, тревожное недоразумение, потому что ассоциация уже слишком плотно засела в его голове. Но молчаливый отказ, даже в пьяном угаре, его нелепый поцелуй в чужую руку, заслонившую губы, и мир треснул надвое. Он тогда быстро протрезвел на свежем воздухе, даже не успел опешить от чужого взгляда, впервые такого пронзительного и насмешливого. Он снова смотрел ему в спину, идеально ровную, будто по линейке, освещённую вереницей фонарей.       Все люди, лица и слова в памяти превращались словно в порванную разноцветную бумагу, небрежно смятую чей-то бесстрастной рукой. И единственное, что в памяти оставалось по-прежнему ясным, это воспоминания о нём, приносящие боль. Это резкое равнодушие, сквозящее в каждом движении. И именно тогда он стал недосягаем, неуловим, как эта навязчивая мелодия, становящаяся под пальцами Вокса диссонансом его странной и больной любви.