Heart rate

      Гореть чем-либо немного опасно. Гореть идеей или человеком, гореть мыслью или словом. В конечном счете останется только пепел, который грязью осядет на влажных от холодного пота руках. Мерзко. Пробуешь подняться, но снова склизкий от дождя чернозем заставляет впечатать в него колени, пальцами выскребать из земли камни, в надежде за что-то уцепиться и встать. Или, хотя бы, по-пластунски доползти до единственного отражения на дне своих глаз, миражу вздымающейся груди, похожему на последний в жизни тающий холодным светом закат луны. Прижаться ухом к ребрам, кожа должна быть тёплой? Ведь должна же, хоть немного. По перепонке, словно в барабан, должно стучать сердце. Пальцы зудят от впившейся в ссадины грязи. Прошла минута, а потом две… А потом и все десять, но Вэй Ин так и не сдвинулся с места, впиваясь ногтями в холодную плоть, пытаясь уловить хоть одно сокращение мышцы.       Почему не слышно? Этот орган что, совсем оборзел вводить в заблуждение старейшину Илина?       Первое осознание накатило волной масштаба мирового потопа. Поясницу прошибло мириадами иголок, что постепенно, но верно, доползли до самой глотки, металлическим привкусом запечатывая подходы для воздуха. К горлу подкатила тошнота, заставляя содрогнуться, останавливая порыв. Как же до боли знакомо ему уже это чувство… Не слышно ничего вокруг, абсолютная тишина. Только червь в собственном мозгу добрался до последней нервной клетки, мерзостным зловонием оскверняя зародившуюся мысль.       Темно и холодно, серый шум вместо сознания. Пальцы погружаются в плоть с таким усердием, что руки трясутся от вложенной силы. Некому всмотреться в это лицо, что в полном противоречии исказилось звериным оскалом на грани вымирания. Крепко обхватив пальцами кости ребер, послышался характерный отворению грудной клетки глухой хруст. Ныряя глубже, из-под пальцев выходит кровавая пена, лопаясь от нажима, омывает предплечье густыми брызгами и потёками. Зубы сжаты до скрежета, а в покрасневших уголках глаз скопился жемчуг слёз, что вот-вот сорвется вместе с оборванными сухожилиями...       Обхватив руками страждущий орган, Вэй Ин прижал его к своей щеке. Если голое сердце в руках могло что-либо почувствовать, слёзы оставили бы на нём страшный ожог, какой не вылечит ни один лекарь мира бессмертных.       Потираясь вязкой от крови щекой, Усянь медленно выдохнул и закрыл глаза, уткнулся в нежную мышцу, обводя носом каждый сосуд, опустевший без жизни... Пальцы сводит от напряжения. От желания сдавить, как трепыхающегося птенца. Губы разомкнулись, показывая хищный ряд зубов, что так и норовят попробовать на вкус пойманную добычу. Всего мгновение и клыки уже омыты кровью, кровью пылкого поцелуя, оставляя на дне мозга жалкое зверьё выть от унижения. Вэй Ин мог разорвать сердце в клочья, зубами и пальцами изничтожить плоть, но вместо этого впился в него поцелуем, смешивая на языке соль, горечь и железо.       "Вэй Ин!.."       А ведь и правда не бьется. Открывая глаза, старейшина Илина всё так же не видя уставился перед собой. Как безвольная кукла, склонил голову, растрепанными и слипшимися волосами прикрывая грязное лицо. Кровавая усмешка застыла, как сургуч. Белые одежды с узором из облаков. Материал эластичный и прохладный... И налобная лента, что в этот раз сидит слишком идеально и правильно.       — Лань Чжань...       Грязные дрожащие пальцы тянутся к такому чистому и спокойному лицу, оглаживают чужую щеку, вымазывая её. Нежный взгляд полон всепоглощающей скорби и непринятия, а рука всё никак не может опуститься, панически натирая скулы Лань Ванцзи, будто пытаясь им вернуть хоть немного искрящегося румянца.       Ледяная рука схватила Вэй Усяня до боли в запястье, а прекрасное, но уже изрядно потасканное лицо оказалось прямо перед ним. Из уголков губ напротив начала сочиться густая кровь, стоило им изломиться в усмешке. В следующий миг от испуга у Вэй Ина одеревенело тело, ибо в руке, что так усердно старалась исправить положение, оказалась маска из человеческой кожи. А перед ним сидел он сам: старейшина Илина Вэй Усянь!

***

      — Вэй Ин!!       Сжимая в крепких объятиях запутанное в одеяло, дрожащее тело, Лань Ванцзи прижимает его к себе. В Облачных глубинах ещё даже первый луч солнца не успел пробиться сквозь прозрачный полог. Янтарные глаза с беспокойством оглядывают лицо, успевшее облиться холодным потом. Градом скатывающиеся слёзы под силой гравитации не успевают достичь своей цели, как их со всей искренностью сцеловывают нежные губы второго нефрита. Вэй Усянь цепляется пальцами за немного измятое после сна нижнее одеяние своего мужа. Каждое мягкое движение будто полосит его плетью. Ножом раскаленным режет его естество, заставляя дрожать ещё сильнее и спрятать лицо, уткнувшись носом в грудь Лань Чжаня.       — Это был кошмар, теперь всё хорошо, я рядом.       Рука зарылась в запутанные волосы, прижимая к себе ещё ближе, оглаживая и массируя кожу головы, желая успокоить. Но как здесь прийти в себя? Чувство вины душит, заглушая все разумные мысли. Кубло спутавшихся змей отравляет разум. Пока до слуха не доносится едва различимый стук сердца. Такой тихий и размеренный. Под пальцами ощущается тепло, подушечки чувствуют пульс... В один момент как будто стало тихо: закончилась гроза, затихла буря и высокие волны больше не поднимаются, молнии не сверкают, не грохочет гром. Только это биение заполняет всё пространство, омывая берега скалистой души спокойствием.       — Лань Чжань, не оставляй меня...       Прижимаясь сильнее, Вэй Усянь оплел руками Лань Ванцзи, сжимаясь и жмурясь, будто человек, что его обнимает — вот-вот испарится. Но тут же почувствовал, как его заставляют поднять голову, пальцами обхватывая подбородок, а губы накрывает самый приторный, тягучий, сладкий поцелуй из всех, которые только можно представить. Глаза раскрываются от удивления, а в чуть покрасневших уголках поблескивает влага... С неохотой отрываясь от влажного поцелуя, нежным шепотом до его слуха доносится лишь одна фраза:       — И в жизни, и в смерти — я всегда буду рядом с тобой, Вэй Ин.       Сметая с плеч всякий груз, крепкие руки оплетают парня в кокон, грозясь никогда не выпустить его из тепла, но и сам Вэй Усянь больше никогда не пожелает вылезти, утягивая Лань Ванцзи в новый, чистый, отдающий на рецепторы легкой сладостью, поцелуй.