Маленькая шалость

Вообще-то, радоваться, что твоего сына пытались побить — аморально и плохо. И Годжо это знал, а ещё клялся сам себе, что в любой другой ситуации он бы схватил Мегуми в охапку и побежал в школу, выяснять, кто обидел его родного мальчика. Но ситуация была из ряда вон во всех обстоятельсвах: оказывается, что Мегуми пыталась побить девчонка. Точнее, две. Они были сёстрами. А их фамилия была Гето. И Сатору было очень стыдно, честно, но пока Мегуми нехотя вытягивал из себя подробности конфликта, Сатору так и хотел спросить его: «Гето?! Это у которых молодой папа, да?!». Короче, комплекс Годжо, что он отвратительный отец, усугубился. Но он себя успокаивал — в конце концов, он не перебил Мегуми, а на лице не было ни одного признака приятного волнения или радости. Он всё ещё хорошо справлялся с обязанностями отца. А то, что в прошлые выходные Мегуми пришлось самому открывать единственную банку кукурузы, потому что в холодильнике больше ничего не было на уровне его роста, они оба предпочли забыть. К тому же, переживаний, которые были у Годжо до выяснения подробностей, хватило на весь разговор. Он всегда подсознательно чувствовал, что Мегуми может стать объектом травли — он был очень тихим и грустным ребёнком, и все в классе знали, что у него умерла мама, когда он ещё был в детском саду. А ещё дети знали, что их мамы постоянно обсуждают холостяка Сатору Годжо — вдовец и холостяк для них были синонимами, и правда, какая разница, главное же, что жены не было — и иногда подкалывали Мегуми. Годжо от разбирательств с детьми останавливал только слабый голос совести, но вот когда Мегуми пришёл с синяком под глазом, даже этот голосок притих. — Мегуми, что случилось?! — Он подбежал к сыну и взял за плечи. От вида синяка Годжо стало плохо, чуть ли не тошно. Если бы у него не было ребёнка, он бы никогда не узнал, что вид синяка под чужим глазом может вызывать столько эмоций. — Ничего, пап, пусти. Мегуми Годжо было семь лет, но вёл он себя как наитипичнейший подросток — даже смотрел так же, исподлобья, с неизменным выражением «О боже, пап, как ты меня задолбал». И попытка вывернуться из хватки, и уставший от заботы тон — всё было как будто из методички для родителей, как подготовиться к тяжелому пубертату. И уже где-то успел подраться. Годжо думал, что когда его сын в первый раз с кем-то подерётся, то чуть ли не устоит вечеринку в стиле «Великого Гэтсби» в эту честь. Ну как минимум похвалит его и скажет что-то в стиле «Наша порода, Годжо, так держать!». А в итоге радоваться не хотелось. Откуда он вообще взял этот дурацкий стереотип, что будет рад видеть синяки на теле сына?! Возможно, отцы, чья функция в жизни ребёнка это познакомить его с миром пива, были такими. Но вот у Сатору Годжо была другая роль — он заменял Мегуми и маму, и отца. Включал эти роли попеременно, в зависимости от ситуации. Когда Мегуми получал хорошие оценки, играл в школьных спектаклях и хотел погулять, Сатору послушно надевал на себя роль мамы. Когда он не хотел идти в школу, играл в машинки и выглядел так, что хотелось над ним подшутить — Годжо становился типичным папой. Мегуми эту вторую роль терпеть не мог, краснел и стеснялся её, а ещё никогда не смеялся над шутками, от которых у самого Сатору текли слёзы. Родительство оказалось сложнее, чем думал Сатору. Никто его не предупреждал, что вместо твоей уменьшенной копии может родиться дед. Но, несмотря на сложности, Сатору был готов убить за этого грустного мальчика, которого любил больше жизни. Хотя они были совсем разные, но Сатору всегда чувствовал, что это его сын, его смысл жизни и самое радостное, что когда-либо ему дарила эта самая жизнь. А теперь оказалось, что какая-то тварь — да, он только что назвал какого-то семилетнего ребёнка тварью, хорошо хоть не вслух — попыталась его избить. — Мегуми, тебя обижают? Скажи, кто, я пойду и сам его побью! — Ты так переживаешь, будто я не приёмный… — Мегуми, хватит так шутить! Сколько раз я тебе говорил, чтобы ты прекращал с этим? — Я точно приёмный… Это была ещё одна чисто подростковая деталь в Мегуми — одержимость идеей, что он приёмный. Вот этого Сатору вообще не понимал. Психолог, к которому Мегуми ходил в первый год после смерти мамы, говорил, что такое бывает. И Сатору сам себя винил, что вовремя не разобрался с этим. Теперь, пока у остальных детей была гиперфиксация на «Трансформерах» и лошадях, у его сына была одержимость идеей того, что он на самом деле сирота. Прекрасно. Ещё одна причина, почему Годжо смело записывал себя в «Худшие отцы Вселенной» изо дня в день… — Так, перестань. Лучше расскажи, кто это сделал. Опять Итадори? Он у меня всегда вызывал подозрения! Итадори Юджи был одноклассником Мегуми. Он был неплохим мальчиком, вполне даже хорошим, но друзей заводил исключительно через подколы и бомбардировку вниманием. Сатору знал, что Мегуми от такого было плохо, поэтому и к Юджи заведомо относился с раздражением. Хотя какая-то часть даже была рада, что Итадори так хотел подружиться с его сыном — это был хороший знак. Если что, этот мальчик бы смог заступиться за его сына и научить драться. — Это не Итадори, пап. Только обещай, что не будешь ржать… Сатору никогда не наказывал сына за это слово, потому что сам понимал, что он никогда не смеялся. Он ржал, а его сын просто был очень наблюдательным и честным… — Не буду. Говори давай. Мегуми потупил взгляд, а Годжо уже успел надумать самые страшные варианты, которые могло скрывать детское молчание. Он готовился к худшему — может, Мегуми попросил не ржать, зная, что бывает такая психологическая защита?.. И пока растревоженный мозг уже доходил до вариантов в стиле «Усама бен Ладен жив и лично напал на Мегуми Годжо», мальчик неуверенно шаркнул ногой и произнёс: — Это были девчонки. Годжо удивлённо вскинул брови. За чёлкой, спадающей на лоб, и круглыми тёмными очками это было не так заметно, но Сатору знал, что Мегуми это увидел. Слов как-то не находилось, а потом он устало вздохнул: — Сынок, почему ты врёшь? Они тебя запугали? Скажи честно, это были старшеклассники? Или учитель?! — Что? Я не вру! — Мегуми, ты можешь мне всё рассказать, я не осужу… — Да не вру я! — У Мегуми задрожали губы, и он попытался вывернуться из объятий отца. — Мегуми, ты думаешь, я вчера родился, раз поверю, что тебя могли побить девочки? Да это же смешно! А потом Мегуми всё-таки заплакал, и Годжо стало не смешно. Новые пунктики в список «Главные провалы Сатору Годжо как отца» пополнялись с каждой слезинкой сына, и обнимать его было уже поздно. Годжо вспомнил, как в «Симс», при неудачном выборе диалога, над головами персонажей появлялись минусы. Сейчас он понимал, что именно в такие моменты чувствовали несчастные персонажи на экране. Жалко, в жизни нельзя в такие моменты залезть в бассейн и удалить лестницу… — Прости-прости, я имел в виду, это могло быть смешно… Ну типа как сюжет для серии в ситкоме, я не собирался смеяться, и вообще, девочки разные бывают, просто я консерватор, мне уже от старости помирать пора с моими взглядами… Что за девочки? С кем надо поговорить? Мегуми сердито вытер слёзы. — Ни с кем. Сам разберусь. «Ты уже разобрался» — хотелось ответить Годжо, но он промолчал. — И как ты собрался разбираться? В ответ ударить? Мегуми, девочек нельзя бить, давай попытаемся разобраться мирно. И желательно с их родителями, потому что я, как взрослый, в свою очередь не могу бить детей. — То есть они могут меня бить, а я их нет?! Сатору вздохнул. В загадках Сфинкса из известной притчи было и то больше поблажек и простоты, чем в детских вопросах о жизни. — Мегуми, если я встречу человека, который это придумал, я обязательно спрошу у него, что делать в таких ситуациях, а пока давай разбираться так, как можем. Кто это был? Что за девочки? Мегуми тяжело вздохнул: — Мимико и Нанако Гето. И, услышав прекрасную фамилию, Годжо хотел обрадоваться, но сдержался. Потому что, да это совсем уже бесчеловечно — радоваться, что дочки самого красивого отца-одиночки их класса побили твоего сына. Очень бесчеловечно, думал Годжо. А потом добавлял — но те, кто придумывали правила морали, вообще видели Сугуру Гето?! Дети так и так дерутся, девочки, мальчики, любых возрастов и в любых обстоятельствах, и не всегда это становится поводом для беспокойства — скорее, стандартное событие, которое должен пережить каждый человек. Но редко какая драка становится поводом познакомиться с высоким, длинноволосым брюнетом, чью мускулатуру не скрывает даже оверсайз. И Годжо, вместе с мамами, не мог не признать, что заслушивался его сладким голосом, когда ему давали слово на родительских собраниях. Таких людей, как Сугуру Гето, называют «бисексуальная паника». И Годжо, как бисексуал, это подтверждал. А перед паникой, как известно, все были равны — даже такие властные и уверенные мужчины, как Годжо Сатору. Он знал, что, в отличие от безоговорочной любви к Сугуру, отношение мам к Сатору было неоднозначным: он нравился всем, пока не открывал рот, а вот после этого в его фанбазе оставались только самые стойкие. И, видимо, мазохистки. Отличная компания. Потому что Годжо Сатору не стеснялся выражений. До этого Мегуми никто не обижал, но Годжо всегда был готов постоять за своего сына — кажется, даже ждал этой возможности, потому что искренне любил спорить и доказывать свою правоту. Родительство в этом плане ему очень подходило — когда у тебя есть ребёнок, то жизнь постоянно будет подкидывать ситуации, когда его нужно защищать. И вот, подкинула. Разбирайся, Сатору Годжо. Только это будет задача со звёздочкой, а ещё постарайся что-то сделать со своим недостатком — мямлить при красивых мужчинах. Точнее, божественно красивых.

***

Годжо поймал себя на двух мыслях, когда на следующий день подошёл к Сугуру в школьном дворе: во-первых, Сатору подготовился. Неосознанно, но надел одну из любимых рубашек нежно-голубого цвета и новые тёмные очки. Будто на свидание, ей-богу, хотя разговор намечался не из ласковых. Во-вторых, когда Сугуру заметил, что Сатору приближался к нему, он ощутимо занервничал. И от этого наблюдения почему-то стало спокойно. Он не разминал кулаки, не выпрямлялся, готовясь к конфликту, и вообще, выглядел так, будто это Сатору сейчас собирался его побить за сына. Из-за того, что Гето явно был моложе Годжо — на вид ему было около двадцати пяти, не больше — казалось, что дочки вообще ему никакие не дочки, а сёстры, а на молодом и светлом лице эмоции выглядели особенно явно и трогательно. То ли дело почти тридцатилетний Сатору. В отличие от юного Сугуру, тот уже научился скрывать истинные чувства, хотя переживал не меньше него. Он не знал, как пререкаться с тем, на кого засматривался уже год, и тем более — как пререкаться с отцом девочек? Сатору вообще-то каждый день благодарил Вселенную за то, что у него рос пацанёнок, а не девочка, потому что, если бы он остался вдовцом с дочкой, он бы просто над ней трясся как над хрустальной вазой и разрешал бы вообще всё. Если бы их было двое — они бы точно свергли его в семейной иерархии и превратили в прислугу. И если у Сугуру была такая ситуация дома, то Сатору ничего не сможет возразить. Сугуру Гето был молодым отцом-одиночкой с двумя буйными дочками — за что его вообще можно ругать, если он и так уже проходил жизнь на уровне «Выживание»?.. — Здравствуйте, Сугуру, можно с Вами поговорить? Дочки Гето, стоящие рядом с ним, задрали голову и посмотрели то ли восхищенно, то ли испуганно. Ну да, Сатору бы тоже боялся, если бы даже с поднятой головой не видел лица собеседника… — Да, конечно, — Сугуру мягко похлопал по спинам девочек, чтобы они пошли поиграть на площадку, что они сразу и сделали, — Вы отец Мегуми Годжо, верно? Я уже знаю, что девочки его задирают. Простите, пожалуйста. Он низко поклонился, не давая и шанса на гнев Сатору. А тот растерянно молчал, не зная, что разговор мог закончиться так быстро. И что дальше? Просто сказать «Окей, забыли»?! А Сатору, вообще-то, не хотел, чтобы они забывали про эту возможность разговориться! В конце концов, у них было много общего. Дети, обстоятельства жизни, рост, в идеале — ориентация… — Этого не повторится, я уже с ними поговорил, — ещё раз поклонился Сугуру, а когда распрямился, то улыбнулся так мягко и виновато, что Сатору захотелось его обнять. Сатору остался с Мегуми, когда ему самому было двадцать пять, а у Сугуру к этому возрасту уже были семилетние дочки. И, конечно, это не оправдывало того, что девочки вдвоём напали на его сына — но с другой стороны, а что ещё мог сделать Сугуру, кроме как поговорить? — Я очень надеюсь, что этого не повторится, потому что Мегуми… Ранимый ребёнок. Я не хочу, чтобы его ещё что-то травмировало, кроме смерти мамы. Сугуру вздохнул. — Да, я понимаю. Знаете, я раньше думал, что все дети грустят более-менее одинаково, а потом оказалось, что у кого-то это вырастает в агрессию. Собственно, у Мимико и Нанако так получилось. Ещё раз простите, — Сугуру посмотрел на дочек, которые на площадке играли в опасной близости с читающим Мегуми, — извините, если это будет неуместно, но, может, организовать им встречу вне школы? Например, у меня дома. Если они опять начнут драться — мы будем рядом и за всем проследим. А мы бы с Вами в это время могли… Поужинать. И Годжо мог поклясться, что это совершенно точно был не флирт, но почему-то от последней фразы Сугуру сразу же отвёл глаза, то же самое сделал и Годжо. Ему нестерпимо захотелось прикоснуться к своим щекам — кажется, что они пульсировали и горели. Пока в его голове долго строились планы дальнейших слов и жестов, аккуратно выкладывались в шажочки к свиданию, скромный и тихий Сугуру Гето ментально схватил его за рубашку и выкрал поцелуй, дыхание и душу Сатору. Который, вообще-то, во всех других обстоятельствах обычно был инициатором. От новой роли он застыл и смущённо улыбнулся. И что делать в таких ситуациях? Уточнять, свидание ли это? А не придётся ли потом, на пару с сыном, ходить с синяком под глазом? Или делать вид, что он всё понял максимально гетеросексуально, и ужин с красивым мужчиной — это просто ужин, не более. Это не будет ещё тупее, чем прямой вопрос?.. Сатору готовился к конфликту, а оказалось, что Сугуру был даже лучше, чем фантазировали мамы-сплетницы. И это оказалось обезоруживающим фактом. Он стоял, кротко улыбался, солнечные лучи подсвечивали искорки на поверхности карих глаз, а Сатору подумал, что лучше бы завязалась драка. К этому он, по крайней мере, был готов. — Не ожидал, что всё пройдёт так мирно, — пожал плечами Сатору. Будто совсем не волновался, но краснота лица слишком явно выдавала правду. — Вы думали, я Вас изобью посреди детской площадки? — То ли Сугуру посмеялся, то ли у ангельского хора в этот час началась репетиция, Сатору так и не понял, — По-моему, это адекватное решение конфликта двух взрослых людей. К тому же, я знаю своих девочек — ко мне стабильно раз в неделю подходят чьи-то родители, потому что они опять на кого-то напали. Сугуру посмотрел на них и скрестил руки на груди — не недовольно, а будто пытаясь себя обнять и успокоить. Сатору знал, что он в тот момент испытывал — неуютное, тревожное чувство, что ты плохой родитель, а твои дети несчастны. И улыбка сошла с их лиц почти одновременно. — Хорошо, Сугуру, мы придём. И… Не волнуйтесь за девочек. Так бывает. С ними всё хорошо, — он неуверенно шаркнул ногой, прямо как Мегуми, когда тот пытался найти нужные слова, — если Вы думаете, что Вы плохой отец, то Вы точно не плохой отец. Сугуру перевёл на него взгляд и удивлённо вскинул брови, ещё секунда, и его лицо озарила тёплая, благодарная и слегка рассеянная улыбка. — Спасибо. Наверное, у нас в этом плане много общего. Я буду ждать Вас в шесть.

***

— Что?! Ты что, хочешь, чтобы они добили меня? Мегуми редко кричал. Он мог запираться в комнате, молча дуться, смотреть испепеляющим взглядом, даже плакать, но кричать — никогда. Это и криком-то не было, скорее, он просто непривычно повышал тон. Когда он узнал, что они идут в гости к Гето, именно это и произошло. Но Годжо не стал ругаться или расстраиваться, он, наоборот, был рад — иногда ему казалось, что после трагедии у его сына заморозились эмоции и чувства. Но нет, когда он услышал, что его отец с улыбкой предлагал поиграть с девчонками, которых он терпеть не мог, всё чудом оттаяло. — Нет, конечно, я поговорил с их папой. Им очень жаль и они так больше не будут. — Ты в это сам веришь? — Мегуми скрестил руки на груди и посмотрел исподлобья. Но нет, не получится выловить растерянность — Годжо был уверен, что всё пройдёт гладко. Во-первых, семилетние дети довольно быстро меняли свои интересы и взгляды, с этим ещё можно было работать. Во-вторых, ему казалось, что они должны были любить и уважать Гето. Это Сатору невозможно было заслужить уважения сына, потому что не существует такого понятия как «папенькин сынок», но вот «папенькины дочки» — да, вполне. Наверняка дома у них была идиллия и любовь, о которой Сатору мог лишь мечтать. — Я же не бросаю тебя там, я буду рядом. И Гето-сан тоже. Это не школа, где преподаватели разнимают вас по желанию, мы оба с ним будем заинтересованы, чтобы наши дети друг друга не поубивали. — Я-то их не трону, а они меня… — Тоже не тронут. А ещё Гето-сан выглядит как человек, который умеет готовить — как минимум, будет вкусно. — Говорят, последние трапезы перед смертной казнью тоже вкусные. Сатору обессиленно вздохнул, но в итоге Мегуми согласился. Он сказал об этом не прямо, а в своей манере — просто обулся, вложил свою ладонь в ладонь папы и позволил вести себя в гости. От этого жеста всегда веяло избалованностью и отстранённостью, но Сатору искренне радовался, когда сын соглашался погулять или сходить к кому-то, и неважно, как он об этом сообщал. Первое, что узнал Сатору Годжо, прийдя в гости к Гето — Сугуру не был идеальным отцом. Точнее, он не был идеальным человеком, у которого в квартире был порядок, на столе стоял бы сложный ужин, а сам он при этом выглядел так, будто ему это всё только в радость. Дверь им открыл самый обычный мужчина — в домашнем оверсайзе, хвостами на голове, завязанными резинками с бабочками, и с двумя девочками, которые обхватили его ноги и хохотали в унисон. Он улыбнулся растерянно и будто виновато, но так очаровательно, что Годжо не смог удержаться и улыбнуться в ответ. Его бардак и знакомый запах курицы из «KFC» был чем-то вроде опознавательного знака — у них действительно много общего, тут безопасно и уютно… — Привет, проходите… Девочки, у нас гости! Те едва ли слышали это сквозь заливистый, звонкий смех. Сугуру попытался отлепить их от себя, но не получилось, и он лишь вздохнул — а улыбка так и не покидала его лицо, и Сатору хотел запомнить эту простую бытовую ситуацию, где он, несмотря ни на что, оставался картинно красивым. Какая-то сценка эпохи Ренессанса — всё вокруг двигалось, жило, а Сугуру стоял и улыбался милой улыбкой, прищурив глаза, и мягко пытался совладать с неугомонными дочками. — Мегуми?! — Одна из них взвизгнула, будто увидела паука. Мегуми же никак не поменялся в лице, только сильнее прижался к отцу, будто боясь, что сейчас опять прилетит. Они же от отца, наоборот, отскочили. — Я же Вам говорил, что Мегуми придёт в гости. Вы меня опять не слушали? — Сугуру устало покачал головой. Те промолчали и нехотя поздоровались, а потом так же нехотя провели его в свою комнату. Мегуми смотрел на папу в этот момент так, будто его действительно уводят на смертную казнь — от такого грустного, взволнованного взгляда Сатору захотелось сгрести его в охапку и увезти обратно домой, а потом он смотрел на Сугуру, и хотелось сделать то же самое. — Я не очень умею готовить, поэтому купил крылышки. Вы же не против?.. — Мы можем перейти на ты. И нет, я не против. Этот запах Сатору знал так, что мог его разложить на ноты, как парфюмер. Курочка из «KFC» в их доме была спутником и грусти, и радости, и праздников, и бытовых дней, когда не хотелось готовить. Мегуми её тоже любил, хотя и не показывал явно, но, когда Сатору пытался что-то приготовить сам, вспоминал её чуть ли не со слезами. Сатору быстро закатал рукава рубашки, предвкушая, что ужин в любом случае состоится. Любой вечер можно было украсить ведром со стрипсами и крылышками. Сугуру усмехнулся. Когда он смеялся, то делал это тихо и едва заметно, опуская взгляд или прищуриваясь, будто стесняясь. Годжо старался не думать об этом слишком долго, потому что засматривался бесстыдно. — Хорошо. Спасибо, что пришёл, то есть, пришли… У девочек совсем нет друзей, и я даже не знаю, как это исправить — они ведут себя так, будто им никто не нужен, хотя я знаю, что это не так. Может, они подружатся с Мегуми, как думаешь? Пока Сугуру говорил, он снял резинки и полностью распустил волосы. Они были длинными и блестящими — до лопаток, струились по плечам и торчали непослушными прядями. К ним хотелось прикоснуться. Провести рукой, вдохнуть запах — казалось, что они должны были пахнуть чем-то тёплым и терпким. Сатору представлял, как перебирал их, а потом прикасался к шее, будто сделанной из белого шоколада, и вёл пальцами вверх по скулам. От этих фантазий стало тесно в штанах, и пришлось отвести взгляд, потому что казалось, что его желания субтитрами отображались в глазах. Да, без тёмных очков было сложновато. — Я был бы рад. Мегуми отстранённый мальчик, мне кажется, он даже меня не особо любит, куда там друзья… Он после смерти мамы таким стал. Я на него не давлю, но хочу, чтобы он не выпадал из жизни, хотя это не просто. — Понимаю. Девочки тоже после смерти родителей были такими, хотя сейчас у них какая-то новая фаза: злость на весь мир. — Родителей?.. — Ой, я думал, все знают. Технически, я их дядя. Это дети моего брата, но они вместе с женой погибли два года назад. И так я стал опекуном. Хотя они меня называют папой иногда. Сатору оторопел. Сугуру так легко предположил, что все об этом знают, но откуда? Думал, что мамы их класса наняли частного детектива, а потом его показания совпали с раскладом Таро, и все сошлось, так? Сугуру Гето говорил с другими только по практическим вопросам, а всё остальное время проводил вне школы. Кто-то думал, что он затворник, кто-то — что наоборот, занятой бизнесмен в разъездах. Но в итоге никто не был прав. Он был обычным интровертом, балансирующим в рутине и обязанностях. И, несмотря на это, радушно улыбался Годжо, и рассказывал о жизни так, будто уже давно хотел её обсудить. Сатору же был только рад. Обычно он был из тех, кого не заткнуть, но рядом с Сугуру хотелось слушать, впитывать, и подаваться ближе, чтобы точно расслышать тихие слова. А ещё почувствовать, какой у него парфюм и уловить все ноты смеха. Это было очевидно, но признавать не хотелось, что Сугуру действовал на него магически. Красота в совокупности с похожим опытом и добротой — комбинация, работающая лучше приворотного зелья. — Вау. Ты просто герой, Сугуру. Я рад, что мы познакомились, хоть и таким… Странным способом. Сатору поглядывал на дверь в комнату девочек. Поводов для беспокойства не было — там было шумно, дико и весело, иногда он даже слышал что-то похожее на голос Мегуми. Ну, по крайней мере, он жив. Годжо потянулся за первым крылышком вечера, и тут же от кончиков пальцев до плеча прошёл неощутимый, ледяной ток. Сугуру взял тот же кусок, и их руки соприкоснулись — обычный жест, но они оба тут же отдёрнули руки и растерянно посмотрели друг на друга. И если растерянность Сугуру Сатору ещё как-то мог понять — молодой интроверт, наверное, для него это действительно стресс — то вот свою неприкрытую реакцию объяснить было невозможно. Их пальцы практически полностью накрыли друг друга, сердце билось так, будто вот-вот остановится. Совсем уж не похоже на реакцию человека, который уже и в браке успел побывать, и растил ребёнка, но при этом — реалистичная реакция того, кто уже давно ни в кого не влюблялся. А тут взял и сделал это, случайно, будто под лёд провалился. — И-извини, — Сугуру подвинул крылышко в сторону Сатору, — я, наверное, смутил тебя. Забирай. Сатору замотал головой и отодвинул его. — Нет-нет, всё в порядке, это мне надо было смотреть… Тебя это смутило? Ещё один плюс родительства — Годжо научился спрашивать других об эмоциях. До этого, в юности, он думал, что у эмоций нет названия, они просто происходят, как аномалии. А теперь даже не стеснялся таких вопросов. — Не то что бы. Просто не каждый день прикасаешься к такому красивому человеку… Сатору тут же схватил крылышко и стал его жевать. От резкого движения стакан чуть не полетел на пол, но тот его поймал и трясущейся рукой поставил на стол. Эта фраза была сказана так обыденно, но при этом неожиданно, что Сатору показалось, будто он бредит. У Сугуру вот и мускул не дрогнул, он сказал это так, как сообщают о прогнозе погоды, а у Сатору от этого посыпалась вся уверенность. — Вкусная курица, — он прикоснулся к щекам, — только острая, я аж покраснел, по-моему. — Они положили острую? Я попросил обычную, — он тоже откусил кусочек и улыбнулся, — видимо, тебе попалось что-то по ошибке. Они переглянулись и уже через секунду расхохотались. В этот вечер Сатору узнал, что вообще не умел врать. Сугуру это тоже понял, но промолчал — судя по его милому взгляду, ему очень нравилось наблюдать за тем, как Сатору смущался и терялся от обычных слов. Сатору не знал, замечал ли Сугуру, что в школе тот вообще-то был тем, кого старались не выводить на конфликты. Богатый и влиятельный Сатору очень старался придерживаться стиля «тихая роскошь», но потом открывал рот, и все окружающие понимали, что слова «тихий» и «Сатору Годжо» были антонимами. Он никогда не повышал тон, не кичился своим статусом, но умел безобидные слова комбинировать таким образом, что людям хотелось ему прислуживать и слушать. В любом разговоре он брал доминантную роль, а в совокупности с его эффектностью и ростом это придавало ему шлейф недосягаемости. Конечно, мамам больше нравился Сугуру Гето — потому что до Сатору Годжо никто не мог дотянуться. К таким мужчинам не подходят, они сами выбирают, кого хотят видеть рядом с собой. Он выбрал Сугуру, который сумел его смутить и рассмешить, а ещё угостил курицей «KFC». Путь к сердцу оказался не таким уж и сложным. Пока они смеялись, на кухню незаметно зашёл Мегуми. Сатору мог даже не слышать его шаги, он всегда чувствовал, когда сын оказывался рядом. Как минимум, потому что на затылке начинала гореть точка, которую он всегда сверлил взглядом. — Веселитесь? — грустно вздохнул он, — Пап, когда мы пойдём домой? Сатору вздрогнул и обернулся. Жестом подозвал к себе, Мегуми нехотя подошёл. — Домой? Мы же только пришли! — Уже два часа прошло, я хочу спать. — Спать? Так время детское! А, ну да, логично… Ладно, сынок, скоро пойдём. Мегуми закатил глаза и ушёл обратно. Сугуру наблюдал за ними, подперев рукой лицо, и умилённо улыбался. — Какой он прикольный, такой серьёзный. Если бы у меня был выбор, я бы, наверное, хотел сына. С девочками сложно, они такие… Хрупкие. Не знаю, как объяснить. То есть даже когда они кого-то пытаются побить, я представляю, что их могут ударить в ответ — и мне так страшно, будто это меня бьют, причём сразу раскалённой кочергой. Мне страшно думать, что будет дальше. Я их люблю, но это какой-то «Dark Souls» от мира родительства, если ты понимаешь, о чём я. Сатору рассмеялся. — Ага, понимаю. Но с Мегуми тоже сложно — как минимум, потому что я не чувствую такую явную связь, как бывает у родителей с девочками. Он как кот — вечно ускользающая от объятий жидкость. — Хотя знаешь, в чём загвоздка? Мы просто воспитываем их одни. Любое родительство в одиночку — это сложно. Тем более, когда дети не твои, и их двое, но это уже другой разговор… — Тебе бывает одиноко? — Спросил Сатору и тут же отвёл взгляд, будто спросил что-то жутко неприличное. Сугуру замер. Он медленно, неуверенно кивнул. — Да… Пожалуй, что да. Бывает. — Мне тоже, — зачем-то добавил Сатору, чувствуя, как воздух сгущается, становится плотным и притягивает их друг к другу. Тут Сугуру подался вперёд и мягко провёл пальцем по щеке Сатору. Тот чуть не отпрянул, но, во-первых, боялся, что от резкого движения упадёт со стула и утянет за собой стол, а во-вторых — от Сугуру не хотелось отодвигаться. Он прикоснулся невесомо и почти нежно, и улыбнулся. — У тебя пятно от соуса. Прости, родительская привычка — постоянно следить за этим и вытирать лицо. — У меня такого нет, — Сатору попытался поправить очки, но вспомнил, что их нет, и их запястья соприкоснулись, — не помню, когда в последний раз вытирал лицо Мегуми. Сугуру усмехнулся и сел обратно. Сатору не удивился, если бы он сейчас облизал палец, на котором остался кисло-сладкий соус — что уж терять, смущать, так до конца, пока Годжо не превратится в горстку пепла. — Мегуми уже пора домой, — он потрогал место, которое всё ещё горело от прикосновения Гето, — может, ещё встретимся? — Конечно! У меня есть приставка, она стоит в моей комнате, если хочешь… — Ни слова больше. Я приду. Они обменялись улыбками, которые не сходили с их лица весь вечер. И Сатору не знал, на что именно он ответил так быстро — на предложение поиграть в приставку или оказаться в его комнате.

***

Мегуми так и не сказал, как они поиграли с девочками, но судя по тому, что до дома Сатору нёс его на руках, потому что он уснул — играли они активно. Ну, или он устал от недовольства, что с ним тоже бывало. В любом случае, во второй раз они с Сугуру встретились, пока дети были в школе. И когда они вновь встретились уже наедине, Сатору почувствовал, будто так и было всегда — они одни, в холостяцкой квартире Гето, где детские игрушки уже не бросались в глаза. Пахло кофе и чизбургерами из «Макдональдса». Тоже узнаваемый, практически родной запах. Сугуру открыл дверь в неизменном оверсайзе, волосы были убраны в неаккуратный пучок, и, помимо мешковатой одежды, неизменным также осталась его улыбка: одновременно смущённая и открытая, ожидающая Сатору внезапной преданностью. Видимо, он действительно чувствовал себя одиноким, раз так быстро потянулся к теплу Сатору. К его увлечённому взгляду, ответному смеху, и совсем уж неприкрытому интересу. Когда Годжо смотрел на него, он чувствовал и своё одиночество — оно теперь болело, как воспалённый зуб, и никуда от него было не деться, компания Гето показала, как давно Годжо бежал от этого чувства. И в итоге прибежал в его квартиру. — Ты не против, если мы сегодня опять по фастфуду? — Как я могу быть против? Вот если бы ты сейчас сказал, что мы будем готовить вместо игры в приставку — это другое дело. Сугуру рассмеялся. За то короткое время, пока они были знакомы, Сатору безумно полюбился этот звук. Он уже был готов на всё, лишь бы слышать его как можно чаще. Этот день был будто из другой жизни. Далекого студенчества или школы, забытое счастье от сочетания чизбургеров, газировки и «Фифы». И абсолютно новое — от ощущения, когда красивый парень лежал у него на коленях, ластился, как кот, и почти незаметно гладился щекой о его запястья, делая вид, что делает это просто чтобы почесаться, ага. Новое счастье ощущалось как перебирание длинных волос, гладких и мягких, они действительно пахли чем-то тёплым, будто домашней выпечкой, он наматывал пряди на пальцы, а потом отпускал, глядя, как они завораживающе спадали на плечи. Их скрывала плотная толстовка, но даже так Сатору чувствовал, какими накачанными они были. Рядом с Сугуру было волнительно и спокойно одновременно, и он сам не заметил, как они сплелись в один клубок касаний и тепла. И касания были совсем не развратными и нетерпеливыми, а нежными, поглаживающими, от них веяло заботой и осторожностью, Сатору чувствовал, как таял в них — одиночеству не нужно многого, чтобы растаять и начать подаваться навстречу. Сначала гладил он — волосы, лицо, плечи, аккуратно, будто боясь спугнуть. А потом Сугуру — по ногам и рукам, иногда заглядывая прозрачными глазами в его рассеянные. И улыбался, наблюдая. Поцелуи со вкусом чизбургеров это, конечно, интересный опыт. Если бы Сатору предложили такое хотя бы месяц назад, он бы брезгливо фыркнул и скривил лицо. Но когда Сугуру потянул его за шею к себе и нежно, но при этом глубоко поцеловал его, наваливаясь телом, ни одна клеточка Сатору не была против. Он целовался так же, как и выглядел — прекрасно. Горячо. Хотелось ещё и ещё, а кровать, на которой они лежали, вообще не позволяла держаться в рамках пристойности. Секунда — и руки Сатору уже были под толстовкой, чувствовали, какая у него гладкая и тёплая кожа. Ещё пара секунд — и поцелуй углубился, Годжо чувствовал, как Гето гладил его по шее так же, как он мечтал погладить его пару дней назад. Молодое тело ужасно скучало по ласкам и ощущению чужого, влажноватого от пота тепла. А потом раздался звонок телефона. Звонили Сугуру. Он вздрогнул и нехотя оторвался, одной рукой нащупывая его на прикроватной тумбе. Дыхание едва успевало выровняться, и он произнёс через тяжёлый шёпот: — Да? — Гето-сан… Кхм, здравствуйте. Простите, что отвлекаю Вас, это учительница Нанако и Мимико. Ваши дочки опять подрались… С Мегуми Годжо. Не могли бы Вы, пожалуйста, приехать в школу? Годжо услышал это и округлил глаза. В смысле опять? Он же только думал, что они подружились! Сугуру устало вздохнул: — Да, конечно. Сатору Годжо, подозреваю, тоже должен подъехать? — Ну, да. Я собираюсь ему сейчас звонить, Мегуми рядом со мной. — Не надо, — он усмехнулся, прижал щекой телефон и завязал пучок, — он тут рядом… В гостях. Мы сейчас подъедем. Он сказал это опухшими от поцелуев губами, а его шея поблёскивала от слюны. Сатору не переставал гладить его по ноге и наблюдать, сдерживая смех, за тем, как тот краснел и пытался говорить адекватно. И почему-то ему было очень хорошо и смешно от этого вида. Хотел бы он видеть это почаще, и он знал, что будет.