Проект по защите Полпреда

Песня про страну, где режим был строгим, в отличие от момента с королевой была всеми очень хорошо понята, и цель — вызвать сочувствие — достигнута полностью, что подтверждает . Тем не менее моя преданнейшая фанатическая любовь к этому герою не дала мне права смириться с тем, что подробности его мотивации никто не копал досконально. Вопреки мнению многих, этот персонаж достаточно логичен в своих поступках и не имеет оправданий в стиле «он просто сошёл с ума». Сама цепочка его мотиваций показана в фильме очень прямо и последовательно — только не словами, а образами (собственно, из-за формата — фильма). Разбору этой цепочки будет посвящена вся шестая часть. Но перед этим отвлекусь на разбор одного места внутри песни Полпреда. Его восприятие никак не влияет на прочтение дальнейшего сюжета, просто оно почему-то кажется мне важным с самого первого просмотра. Дело в том, что строчки: [Но однажды я узнал, что есть окно в любой стене. Непонятно стало сердцу моему: я увидел, как играли дети в солнечной стране, где никто не подчинялся никому…] — очень похожи на непрямую подачу. Фраза «но однажды я узнал, что есть окно в любой стене» общая, и формально никак не связана с последующей, то есть здесь речь о том, что Полпред просто увидел детей, но не о том, что конкретно в окно. Видеоряд тоже на этом моменте непрямой: ребёнок смотрит в окно, но в нём свет, а не дети (при том, что у фильма вполне были возможности вставить их туда монтажём). По образам этот момент читается с тем же смыслом, с каким и в тексте, но только более очевидно и прямо: Полпред увидел свет. А ещё то, чем закрыли комнату Полпреда от окна, можно считать «железным занавесом» (приятная трактовка для тех, кто считает фильм антисоветским). Ещё кое-что: отсутствие имени у Полпреда. В сцене с капсулой его памяти мы видим пустую бирку с обеих сторон, в то время как на всех остальных написаны имя и фамилия (даже не номера, что интересно). Вижу в этом два смысла: 1. Наведение объектива на то, что у Полпреда настолько полное отсутствие вообще каких-либо ориентиров и понимания самого себя, что даже имени он личного, как личность, не имеет — лишь придуманную им самим должность у придуманной им самим власти. 2. Отсутствие имени у героя писателями зачастую используется, чтобы показать его собирательность, не-конкретность. Показать, что таких людей много, что речь идёт о функции. Отступление завершено, переходим к основной части. Как мы помним, детство Полпреда проходило в очень строгой обстановке. Его родители, больше похожие на надзирателей, имели чёткий план по его подготовке и чёткий желаемый распланированный результат. Его жизнь заключалась в достижении целей этого плана. В таких условиях — условиях намеренного выращивания гения — у ребёнка формируется критическая потребность во внимании — ведь он никогда не получает его во-первых просто так, а во-вторых — в нужном количестве. Оно даётся в очень маленьком объёме и ровно за идеальное выполнение задачи — нередко повышенной сложности, что ещё более затрудняет получение. Ребёнок сразу усваивает, что 1) внимание надо заслужить, и 2) сам по себе, как человек, он не имеет никакого значения. Разумеется, такие условия сильно влияли на Полпреда. Его воля была мертва: он не имел ни права, ни даже времени мыслить не по уставу, делать хоть что-то вне плана, самому. Его личность состояла из изначально сформированных «верхом» идей. «Верх» определял, где добро и где зло, к чему должен стремиться «подающий надежды», он контролировал абсолютно все аспекты. У Полпреда не просто не было выбора — ему было не из чего выбирать. Мертва была не только воля, но и практически сердце. Люди, среди которых Полпред вырос, не испытывали и не проявляли добрых чувств (ведь если бы те были— они бы давно поняли, что делают с ребёнком что-то неправильное), и потому ему негде было брать пример живых сердец. Помимо отсутствия развития регламентом всячески подавлялись и «лишние» внешние проявления: за детские эмоции следовало наказание, как за пустую и глупую трату времени, и ребёнок учился скрывать их, что в конечном счёте привело к искажению его проявлений и практически задавливанию настоящего чувства регламентированным поведением. Тоска, бывшая с Полпредом с самого начала его жизни, не осознавалась им, как что-то ненормальное. Он никогда не видел ничего другого. До того определённого момента. То самое окно в любой стене. Полпред увидел детей, которые веселились и играли, не скованные режимами и регламентами. «Непонятно стало сердцу моему» не внешнее проявление, не отсутствие правил, а та атмосфера, которая исходила от детей: состояние свободы и значимости, «наполненности» собственного сердца, отсутствие пустоты и тоски. Они как будто бы были счастливы, потому что так и должно быть, потому что они — есть, а не потому, что имеют какие-то способности. Разумеется, «верх» не позволил этой трещине долго влиять на ребёнка. Более того — Полпред сам не смог бы долго видеть это. Он привык к тому, что всё происходит так, как есть: что внимание получают только достойные, чтобы быть достойным — надо следовать регламенту. Это было для него понятно и знакомо, а потому более устойчиво, более надёжно. Поэтому он просто запомнил это чувство, но не придал ему значения, смирившись со своей тоской и привычной ролью. Как мы знаем, Полпред не смог стать гением и героем. Не смог выполнить регламент, достичь той планки, которая была перед ним поставлена. А это значит, что своему «верху» он больше не нужен. Вместе с «верхом» пропали и правила, ориентиры и цели. Вместе с «верхом» исчез его иллюзорный смысл жизни, тот самый, что заключался в получении признания «верха». Исчезло будущее, к которому его готовили. Исчезло всё. Полпред остался один: наедине с тоской и неизвестностью. И вот тогда он вспомнил о единственном, что не принадлежало режиму: о «солнечной стране». О детях, которые имеют смысл существования вне регламентов и правил, которые живы сами по себе, без привязки к «верху», определяющему их значение. И этих детей он попытался копировать — во всех тех аспектах, какие мог видеть внешне. По состоянию его комнаты мы видим, что он всячески пытался занимать себя игрушками и развлечениями, по обеду и той же комнате — сладостями. Добавилась ещё и театральная игра — более взрослый вариант игры обычной. Он полностью освободил себя от запретов и регламентов, стал делать только то, что ему хочется, посвятил все своё время развлечениям. Но почему-то игры не работали. Он не становился счастливым, как эти дети. Заполнить пустоту не получалось. Так же он, очевидно, пытался контактировать и с самими детьми — это понятно по тому, что в его стране им уделяется очень большое значение. Да и с детьми общаться, в целом, проще — их легче заставить уважать себя, как высшего. То, как происходит общение Полпреда с незагипнотизированным обычным ребёнком, «по счастливой случайности» (по невероятной задумке сценариста) показывается нам в самом начале истории: в той сцене, где он забирал Сашу из заброшенного здания. Я рискну предположить, что такими же были и его первые контакты: те, во время которых ещё не было захваченной страны. Дальнейший текст я составляю исходя из общей постановки фильма (т.е. предположения, что его события «цикличны», одинаковы по своей сути) и собственных знаниях о семьях, где намеренно выращивают гениев. Полпред пришёл к детям со своими желаниями, намерениями. Он хотел понять, что есть у них, чего нет у него, почему они счастливы, а он нет. Но, как водится у иллюзионеров, задать вопрос прямо он им не мог — потому как сам довольно слабо понимал его, если вообще понимал. Он пытался контактировать с детьми изначально без каких-либо злых намерений. Злую шутку с ним сыграло воспитание: та самая «выправка представителя» — взгляд сверху вниз, приказная речь, общие поставленные фразы — это его привычное поведение, в котором он никогда не видел плохого, оно получалось само собой. Попытки же внушить доверие, — желание показать детям, что он не хочет ничего плохого, — наоборот были очень неестественными, потому как радости он в данный момент не испытывал, сам по себе доброжелательности проявлять не привык, и её приходилось отыгрывать «по шаблону», чтобы показать, что она имеется. Как следствие, дети видели перед собой странного незнакомого человека, недобрая сущность которого прорывается во всех его действиях — в жестах, в голосе, во взгляде и поведении, — но при этом зачем-то пытающегося играть доброго и внушать доверие к себе. Понятно, что столь подозрительный образ был воспринят открыто отрицательно. За попытку простого контакта Полпред получил отвержение и презрение. Дети не просто не уважали его — они не относились к нему даже, как к равному, как к такому же человеку. Для них он был чем-то между пустым местом, которое надо игнорировать — вследствие проявления страха, и врагом, которого надо прогонять — вследствие ощущения чего-то чужого и неправильного. Сыграли роль установки из детства Полпреда — он привык, что высшего по способностям всегда должны уважать и повиноваться ему, а они не обладали и четвертью тех знаний и навыков, какими обладал он — но вели себя так, будто перед ними последнее ничтожество, недостойное даже разговора — то есть, просто игнорировали. Он мог причинить им боль одним только взмахом — но они вели себя так, будто он не может. Будто он вообще ничего не может. А ведь навыки — это единственное, что у него есть, это то, что на протяжении всей его жизни определяло, имеет ли он хоть какую-то ценность. Отрицание наличия навыков, хоть прямое, хоть косвенное, для такого человека абсолютно равно отрицанию его личности. Дополнительно ввергало в отчаяние то, что это он первым пришёл к ним, что его приход к ним был ему важен, от него практически зависело всё дальнейшее существование. Но дети веселились и играли, пока его пожирала тоска, наслаждались своим собственным счастьем. Собственно, именно так выглядит неосознаваемое самими «иллюзионерами» полное преступление, по их мнению достойное мести: не «я ненавижу вас, потому вам хорошо, а мне плохо», а «я ненавижу вас, потому что вам хорошо, а мне плохо, и вы ничего не делаете для того, чтобы мне помочь». Это обвинение в равнодушии, в игнорировании его боли, — хоть даже и зачастую она не признаётся или не замечается обвиняющим. Полпред отомстил им. Он лишил всех памяти и подчинил детей своей воле. Они стали выполнять его приказы, говорить только то, что ему хочется. От такого сильного напора тех чувств, которых он всегда желал (а поначалу именно поэтому иллюзия не ощущается иллюзией), он очень сильно привязался к этой стране и ощущению всеобщего признания, которое она даёт. Именно к ощущению от детей, а не к самим детям, потому как дети были взаимозаменяемы — хоть ему и не было на них совсем всё равно, потому как хороший представитель должен быть в почёте у населения и работать с ним. Получив такой фундамент в защите от правды, Полпред стал возводить всё новые и новые стены вокруг своей иллюзии: создал режим, в котором был самым доверенным лицом королевы и населения, ввёл систему слежки за каждым жителем и установил законы по знанию из своего собственного детства. Он не мог создать настоящую антисистему (антисистема — жизнеотрицающая система) — не только потому, что уважение жителей страны было не настоящим — но потому, что в основе антисистемы обязательно должен быть теоретический фундамент. А Полпред сам не понимал, что для него добро, что зло, его категории были полностью имитацией их наличия. Поэтому он создал подобие – взял методологическую (правильное слово же? я о регламентах) составляющую «страны» из той, в которой жил сам, «идейно» тоже придумал некий «верх», королеву, а фактически направил все действия подвластных ему на облегчение собственной работы – то есть, на поддержание физического и внешнего состояния страны и её жителей. Этим и объясняется то, что дети в Стране не занимаются ничем, кроме уборки (в гораздо меньшей степени — мотивацией «я страдал и вы будете», то есть «я страдал и вы должны понять мои страдания») — такие правила просто минимизируют последствия стандартного разрушения всего временем. Отсутствие разрушения даёт больше свободы и ощущение вечности. Эта игра с живыми игрушками стала для него всем. Это единственное, что у него было. В этой стране он мог делать всё что угодно — и никогда никто не будет против его воли. Здесь он гений и герой. Здесь он занимает высокий пост в системе, к которому его готовили с детства, который является его единственным предназначением. Он — самое доверенное лицо королевы и населения. Его уважают и к нему обращаются ко всем вопросам. Он всем нужен и без него никуда. В этой стране никогда ничего не сломается и не испортится — ему не нужно решать проблемы, на него не давят регламенты. Это полностью его мир — самый прекрасный из всех миров. К слову, должен упомянуть, что иллюзия делается по ленивости создающего, который не хочет/не может по причине эмоций работать в настоящем. Но если он не может — то в создании иллюзии (во лжи) всё равно виновен. Критическая потребность в получении ощущения не оправдывает получение его нечестными способами. Но любая иллюзия со временем начинает давить своей иллюзорностью. Она не имеет в себе ничего нового — и потому забывать о том, что это иллюзия, становится всё сложнее. Всё придуманное приедается, «выветривается», перестаёт давать те ощущения, что давало ранее. Но для создателя иллюзии её падение означает осознание собственной пустоты. Он уже прикладывает усилия, чтобы продолжать верить в её существование, пытается придумать что-то, внести в неё, чтобы вновь получить то, что она должна давать — но это построение мёртвого на мёртвом. В конце концов истощённый иллюзионер начинает мучительно жаждать реальности — хоть чего-то настоящего среди этой невыносимой неизбежной имитации. Именно поэтому Полпред оставил память Номеру 7, поэтому стал похищать детей из обычного мира. Ведь, если подумать, эти похищения не несут в себе никакой практической выгоды — детей остаётся столько же, потому что один ребёнок заменяется на другого, да ещё и идеальный на непослушного. Ему просто хотелось непридуманного контакта, не имитации, а настоящего влияния, настоящих событий, проявления чьей-то настоящей воли — именно поэтому он терпел все грубости от Саши: боль от них был ничем по сравнению с ощущением реального, которое он получал от любого взаимодействия. Таким образом мы видим, что Полпред — в целом очень несчастный человек. У него нет выбора, нет пути, нет абсолютно ничего реального и даже понятий об этом. Он в абсолютно безвыходном положении. Он и не мог стать кем-то другим. [Я играю, играю, играю, играю… Кто же я такой?.. Я и сам не знаю...]