Туманность

Чимин не взял ничего с собой, кроме ключей и телефона. Выбежал из дома в мешковатой домашней одежде, в которой спал еще десять минут назад. И теперь он не уверен, что вообще закрыл дверь, но возвращаться и проверять он не станет. И зачем? Все равно красть у него нечего. На часах час ночи, на улице ливень, а в голове туман. Ничего рационального. Только тревога. В ушах только стук сердца и собственное дыхание. Чимин не знает, пульс сумасшедший из-за бега или начавшейся панической атаки. Наверно, из-за того и другого. Волосы намокли, как и одежда, кроссовки хлюпают из-за накопившейся в них воды. Однако холода нет. Пак не чувствует ни ветер, ни холодную температуру. Существует лишь жар. Физиологический. И пожар волнения, сжигающий его органы, разрастающийся с каждой секундой. Наверное, это страх. Пусть это будет страх, а не дурное предчувствие. Чимин видит нужный дом и открывает подъездную дверь ключом. Бежит по лестнице на третий этаж и звонит в дверь, а после начинает еще стучать, чтобы его точно услышали. Пак тяжело дышит, хрипит, садится на корточки и делает глубокий вдох, после медленно выдыхая. Сердце потихоньку успокаивается. Встает и снова стучит. Если соседи услышат, как какой-то ненормальный ломится в квартиру их соседа, наверно, вызовут полицию, потому что он похож на наркомана или очень сомнительного человека. По этой причине Чимин надеется, что ему сейчас откроют. И дверь распахивается. Пак замирает. Чонгук бледный. Даже серый. Темные синяки на нездоровой коже выглядят ужасно. Будто две дыры под глазами. На фоне черной одежды тело словно трупное. Темно-коричневые волосы растрепаны. Руки до когтя перевязаны какими-то тряпками, как будто половыми или для чистки стекол. На одной из тряпок виднеется пятно запекшейся крови. В глазах полопались капилляры. Стоит, держит дверь и смотрит, ничего не говоря. И, видимо, не понимая, почему Пак не заходит. А душа Чимина крошится. Чонгук еще ничего не сказал, но ему уже больно. Невыносимо. Разрушительно. Кошмарно видеть любимого человека, у которого каждый день не жизнь, а борьба, и не иметь возможности помочь, вылечить, облегчить страдания. Чон смотрит на Чимина, с волос которого капает вода, домашняя одежда прилипла к телу, под ним лужа воды. Дышит тяжело. В глазах беснующееся волнение. Чонгук чувствует, что ненавидит себя за это. Чимин, скорее всего, спал после загруженного учебного дня, но проснулся и прибежал к нему спустя десять минут. В промокшей пижаме. Пак заходит квартиру, Чонгук отходит в сторону, пропуская парня, закрывает дверь и следит за тем, как Чимин снимает кроссовки и мокрыми ногами встает на пол, оставляя мокрые следы. — Ты заболеешь, — хрипит Чон, и Чимин поворачивается на него с выражением лица, говорящим за него: «ты совсем придурок?», но спрашивает: «ты издеваешься?», после чего уходит в ванную, чтобы высушить волосы и повесить сушиться одежду. У Чонгука в ванной сменного белья и вещей не меньше, чем в шкафу. Когда одежда высыхает после стирки, ему сложно вешать и убирать ее на свое место. Однако маленькая гардеробная там ничем не мешает, поэтому Чимин и не отнес их в комнату. Переодевшись, Пак проходит на кухню и находит Чонгука валяющимся на полу около окна. В этом человеке нет ни энергии, ни капли надежды. Она погасла в пучине переживаний и ненависти. К себе и ко всему окружающему. Чимин садится рядом с парнем, не реагирующим на чужое появление, и начинает аккуратными движениями гладить Чона по волосам. Хоть у него нет сил ухаживать за ними, они сохранили свою шелковистость и мягкость. Чонгук закрывает глаза, по телу пробегают мурашки. — Я рядом, все хорошо, — шепчет Чимин, прекрасно зная, что ничего не хорошо. Он наклоняется, чтобы поцеловать Чонгука в лоб, указательным пальцем скользит по его носу, ладонью проводит по щеке и снова целует. Не убирая руку от волос, второй массажными движениями мнет плечо. — Я люблю тебя, Чонгук. Взгляд цепляется за пятно крови на тряпке. Чимин развязывает один узел. Второй. Окровавленная ткань прилипла к коже, поэтому Пак не убрал ее, чтобы кровотечение не возобновилось; снимет ее позже, предварительно намочив приклеившийся участок водой. Как бы Чимин ни старался об этом не думать, внутри все равно чувствуется болезненный укол. — Все в порядке. Чонгук разодрал свои руки во время срыва с целью успокоиться. Чонгук снова хотел убить себя. Чуть ли не убил. — Я рядом… — в горле ком, мешающий выдавливать из себя слова, и Пак решает замолчать. — Извини, — произносит Чон тихо-тихо, как будто знает, о чем думает парень. — Мне жаль. Чимин при других обстоятельствах начал бы кричать на него, потому что Чонгук ни в чем не виноват, может быть, даже шуточно, слабо ударил его. Но, к сожалению, это неуместно. Нет сил говорить. Нет сил двигаться. Чон садится, утыкается лицом в шею Чимина, и Пак заставляет себя шевелиться. Снова гладит волосы, плечи, спину, невесомо касаясь ногтями. Чонгук дышит рвано, но старается контролировать свое дыхание. Этот момент мог бы быть таким романтичным, личным и нежным, если бы не причина, по которой они сидят в темноте на кухне. — Мне стыдно за то, что не могу расслабиться прямо сейчас, — признается Чонгук, дотягиваясь до руки Чимина, чтобы сжать ее. — Я считаю, что это нормально. Ты не можешь оценить в полной мере гармонию окружающей тебя обстановки, пока этой гармонии нет в тебе, — отвечает Пак, захватывая чужую ладонь своей и переплетая пальцы. — Я стараюсь ее искать, — бормочет Чон, и на лице Чимина впервые за это время появляется слабая улыбка. — Да, ты умница, — хвалит и целует в шею. — Я горжусь тобой. Ты так старательно работаешь над собой, даже не бросаешь терапию. Ты такой молодец. — А мне папа звонил недавно по видео, — внезапно заявляет Чонгук, отодвигаясь от парня. — Он вместе с твоим поехал на рыбалку. Довольный такой был… Спрашивал, почему его третий сын так давно не приезжал в гости. Аж целый месяц. Чимин усмехается. — Да, мне еще мама моя писала, сказала, что хотела бы устроить совместный семейный ужин, потому что соскучилась по тебе, — делится Пак и замечает, что Чонгук больше не такой хмурый, каким был еще недавно. — Семейный ужин это какой? — уточняет Чон. — Там будет твоя сестра? Мой брат? Или только мы? — Чонгук не хотел бы приходить на семейный ужин в ближайшее время. Но если он состоится, то нужно хотя бы знать, к чему готовиться. Брата видеть он не хочет. Сестру Чимина тоже. Если взрослые понимают, что у Чонгука тяжелый период жизни, но не лезут лишний раз, потому что осознают, что помочь у них не получится; то эти двое слишком гиперопекающие. Он любит их. Но сейчас не готов с ними встречаться. Они высосут из него тот мелкий остаток энергии, что все еще не сдох в нем. — Только мы, — успокаивает парня, но на самом деле Чимин еще не обсудил это с мамой. — Ну и хорошо, — выдыхает Чон, снова кладя голову на плечо возлюбленного. — А то заразу Хенсока будут сватать с бедной Бель. А он невыносимый! — Невыносимее, чем ты? — подкалывает Чонгука и не видит, как тот закатывает глаза. — Он говорит маме: «Мне не нужны отношения сейчас. Я карьерист!», а она ему красноречиво отвечает: «хуерист». Чимин тихо смеется и в очередной раз думает о том, как сильно любит эту женщину. На улице не горят фонари. Во всех домах, за редким исключением, выключен свет. Кто знает, много ли из рядом живущих людей, таких же, как они? Разбитых, но до конца не доломленных. За себя Пак так сильно не переживает. Его проблемы уже решаются, и совсем скоро он перестанет изводить себя, потому что тоже начал терапию. Нужно лишь время. Сколько? Сколько еще должно пройти, чтобы не выживать, а жить, наслаждаясь. Ведь есть огромная масса причин чтобы жить и любить жизнь. Жаль только, что не все могут это почувствовать. — Чимин… — зовет его Чонгук и некоторое время молчит. Пак снова замечает тяжесть во взгляде Чонгука. — Ты веришь, что я вылечусь? Звенящая тишина захватывает все помещение разом. Тишина в голове. В теле. Но не сердце. Оно чувствует слишком много. Это перебор. Туман окутывает их с ног до головы, делая воздух гуще. Дышать сложно. — Почему ты спрашиваешь? — говорит, словно правда не понимает. — Конечно верю. Я в тебя верю. Чонгук обхватывает его лицо руками и целует. Медленно, неглубоко. В этом поцелуе нет ничего страстного или романтичного. Это попытка хоть чуть-чуть, хоть ненадолго склеить нечто разбивающееся внутри них. Чон устал бороться за свою жизнь. Он действительно не понимает, почему он должен это делать, почему каждый день как пытка. Почему после момента пробуждения нужно искать причину, по которой следует проживать это изо дня в день? У Чонгука нет сил бороться с апатией, усталостью и ненавистью. Нескончаемая тревога. Тьма. Туманность, сквозь которую не видно ни будущего, ни капли света. — Чимин, спасибо, что пришел, — принимается лениво расцеловывать лицо своего парня, его руки, его шею. — Я люблю тебя. — Я тебя обожаю, Чонгук. Улыбка Пака снова блеклая, лицо уставшее, глаза покрасневшие. Он так хочет спать, но заснет только после Чонгука. — Я так люблю тебя… — повторяет Чон, даря всю ту нежность, на которую сейчас способен. Прямо сейчас его целует, обнимает, топит в ласке человек, который почти полностью поборол свою тревогу. Чонгук так сильно им гордится, что слов подходящих найти не может. Чимин — его мир, его любовь, его друг, его пример перед глазами. Он справился. Чон, кажется, тоже справляется. Эту ночь они переживут. И все остальные пережить тоже постараются.