В Эдеме

Ева любит такие моменты, как этот. Как самый первый вдох в Эдеме, когда тьму разрезало тонкое лезвие божественного света. Момент их гармонии, прежде чем всё снова пойдёт по пизде. Её рука путается в мареве тёмно-каштановых волос мужа, Адама, первого человека здесь. Который не устаёт напоминать ей об этом при каждом удобном случае, чтоб его. Но сейчас, когда его голова нежится у неё на коленях, а её ноготки царапают его скальп, внутри снова рассветает приятное умиротворение. Тишина, сладкая патока. Со скалы, где они расположились, открывается красивый вид на сад, на горизонт через который лениво переползает солнце, уступая место звёздам. Свободной рукой она закидывает в рот бессемечный виноград. Запрокидывает голову назад, подставляя лицо нежному ветру и, наконец, расслабляется. В её ладонь настойчиво тычется макушка Адама, привлекает внимание. Как маленький пушистый зверёк, требующий дополнительной порции ласки. — Эй, детка, а меня разве не угостишь? Ровное дыхание Евы на долю секунды задерживается от голоса мужа, давит улыбку чуть отчётливей, придает голосу живости. Тянется к плетеной миске с фруктами. Любимый муж натаскал. Его карие глаза поблёскивают от удовольствия. Прожигают на её подбородке дыру. Она отрывает от кисточки виноградину, подносит к его рту. К его такой наглой и самодовольной ухмылке. И он охотно принимает, слизывает кисло-сладкий вкус с её подушечек пальцев, прикусывает костяшку. Дразнит. Наглая морда. Она и сама не может удержаться, улыбается в ответ искренне и открыто. И всё становится хорошо, правильно как-то, до сахарного скрипа на зубах. Поднимает глаза обратно к горизонту. Высоко в небе стоят две звезды: звезда пастушеская - вечерняя Венера и красный, дрожащий Марс.

***

Ева просыпается на странной каменной лежанке, над головой шелестит листва, в уши задувает звуки птиц, ветра, леса. Сада. Эдема. Слова рождаются в голове одно за другим. Кусочки паззла, что встают на место плавно и приятно. Человек. Женщина. Она принимает сидячее положение, осматривается вокруг себя. Рядом с её каменной кроватью стоит ещё одна такая же, идентичная, полная различными ангельскими глифами. — Здравствуй, Ева, — приветствует её крылатое существо, светящееся всеми цветами радуги. Существо называет себя ангелом. Рассказывает ей об этом месте, рассказывает о том, как Бог создал её из ребра Адама. — Адам… Он дал мне жизнь? — восторженно шепчет она. Щёки заливает румянец, пальцы теребят кончики волос. — Да, и вы с ним станете родителями человечества, — продолжает ангел. — Тебя будут назвать матерью. Через тебя родится весь род людской. Улыбка не сходит с лица Ева на протяжении всего рассказа ангела. Глаза блестят восторгом, счастьем, яркими цветными картинками. И ей не терпится встретиться со своим мужем. Она находит своего мужа, второго такого же человека, как и она рядом с животным с большими рогами. Стоит некоторое время за деревом, прячется, смотрит. У бедного животного рога все красные, жуткие на вид. Замечает, что в его собственных как-будто застряли ещё одни такие же. Он трётся ими о дерево, вертится, неохотно даёт помогать себе. — Да подожди ты, сейчас. Ещё немного. Ева наблюдает эту странную картину. Как её муж «распутывает» эту костную ткань. Вид этого человека, который так отличен от неё самой, привлекает, рождает внутри бурю ярких красок. Не может оторвать взгляда. Смотрит на его взлохмаченные пыльно-каштановые волосы, на его мышцы, что буграми ходят под кожей. Ева дёргается и поддаётся вперёд, когда животное немного взбрыкнуло. Адам неприлично ругается, почти переходит на крик. Необъяснимое желание солнечной вспышкой возникает в её груди. Она практически на инстинктах отлепляется от дерева, своего убежища, наблюдательного поста. Подлетает к ним вихрем заботы и ласки. Пугает мужа своим неожиданным появлением за спиной, отчего тот даже дёргается. Стоит некоторое время неподвижно, словно громом поражённый. Ева улыбается ему, им, кладёт свою ладошку на шею животного. Гладит, успокаивает. И оно, наконец, расслабляется, позволяя мужчине закончить свою работу. Они остаются одни, провожают оленя по своим делам. Человек, — мужчина, — резко поворачивается к ней всем корпусом. Упирает руки в бока, осматривает её. Ева слегка тушуется под его изучающим взглядом. Не знает, как прервать молчание. Боится всё испортить. — Та-а-ак, ты должно быть та новая жена, которую мне обещали, — тянет он слога, блуждает карими глазами по лицу и фигуре. — Тебя как звать то? — Я Ева. А ты Адам! Мне сказали те существа, ангелы, — немного неловко и слишком быстро отвечает она, тупит взгляд в пол. Украдкой поглядывает на него из-под упавшей на глаза пряди волос. — Да… ну круто-круто, ну вот и познакомились, — бросает он небрежно. Закладывает руки за голову, потягивается. Давит её неловкой тишиной. — А ты хорошенькая, — высокомерно кривит рот Адам. — У тебя глаза такие, эм… круглые. И Ева заливается краской, прячет лицо в свои тёмные длинные волосы. Ей приятно знать, что она ему нравится. Она просит показать ей всё-всё здесь! Каждую мелочь, каждую деталь. Экскурсия для новичка, свадебный подарок. Адам делает странное выражение на своём лице и, кажется, даже заливается немного румянцем. Прокашливается в кулак, ерошит волосы на затылке. Соглашается. Они гуляют несколько часов. Вот только большую часть провели в тишине. И Ева не понимает, почему он не хочет общаться с ней. Может она делает что-то не так? Открывает второе дыхание в риторике и начинает болтать пуще прежнего, без умолку. Задаёт вопросы, получает короткие ответы и пошленькие комплименты. Ей это кажется немного странным, но с другой стороны сравнивать не с чем. Он ведь первый и единственный здесь, вероятно так правильно. Повторят за ним и отвешивает ему подобный пошлый комплимент. Раскаивается в своем поступке сразу же. Хватает свои волосы в толстые локоны и закрывает ими лицо. Тараторит извинения, вслушивается в заливистый похрюкивающий смех Адама. Они подходят к большому озеру, в которое с шумом и грохотом падает водопад, создаёт вечную радугу. Вокруг бегают лани и стрекочут насекомые. Ева еле удерживает равновесие, чтобы не поскользнуться на мокрых камнях. Адам неожиданно толкает её в воду. Ржёт заливисто на её возмущение, высоко, утирает выступившую слезу. Отходит немного назад, берёт разбег, и ныряет следом. Брызги, салют. Совет да любовь. — Зачем ты это сделал? — откашливается Ева от воды. — Весело же, — отвечает Адам. Подплывает ближе, брызгается, снова заливает глаза водой. Ева протирает тыльной стороной ладони, отворачивается. — Хей, детка, — хрипловато тянет Адам прямо над её ухом. И как он только умудрился подплыть к ней так быстро? Заковывает в тиски рук, трётся щетиной о её спину и плечи, целует макушку. Ева уже не обижается на него за то, что этот противный мальчишка толкнул её в воду. Сопротивляется чуть-чуть, для проформы. Для профилактики. Взвизгивает, когда Адам резко разворачивает её к себе лицом. Пальцами впивается в талию, до синяков, до красивых меток синего и красного. Ева совсем теряется, когда он наклоняется к ней ближе, трётся носом о щёку. Ждёт от неё чего-то. Чего именно Ева не понимает. Следит за ним, ждёт подсказку. Чувствует его такое крупное тело по сравнению с её собственным. Чувствует себя такой маленькой и беззащитной. Он громко хмыкает, накрывает её губы своими. Грубо, требовательно. Заставляет открыть рот, насилует языком. Она утопает в контрасте холодной воды и горячего его. Обнимает в ответ, крепко вцепившись в шею ногтями, скользит по илистому дну ступнями. Млеет под ласками. Темнеет. И Адам предлагает переночевать в гроте, что скрыт здесь за водопадом. Они устроились в объятиях друг друга. На стенах преломляются блики воды, зайчиками скачут по человеческой паре. Разомлевшая в неге Ева не сопротивляется, когда Адам от лёгких поглаживаний переходит к более активным действиям. Его грубоватые на ощупь руки вольно гуляют, мнут, оставляют красивые метки синего и красного на её смуглой коже. Не встречая сопротивления, Адам подминает Еву под себя. Вдавливает в камень. Он тяжелый, настырный. Затыкает рот поцелуем. Слишком много языка и слюны. Гладит её ниже и требовательней чем в первый раз в озере. Тяжело дышит, когда устраивается между её ног. Ева испугано замирает, когда чувствует, как что-то твёрдое упирается в промежность. Не знает, чего он от неё ждёт. Сердце бьётся от предвкушения, ухает вниз. Концентрируется грудой острых шипов в одной точке, когда он входит резко и без предупреждения. Она вскрикивает, толкает мужчину в плечи, с ужасом осознаёт, что у неё не хватит сил не то, что оттолкнуть, но даже сдвинуть его хоть на сантиметр. Не успевает озвучить противное «Прекрати. Вытащи», как Адам накрывает её рот ладонью и тяжело выдыхает куда-то ей в район ключиц: — Тшшш, не ломай кайф. И Ева не ломает. Застывает послушной марионеткой, мычит от неприятных ощущений в его вспотевшую ладонь. Старается сосредоточиться на чём-то другом. Чём угодно только не на разрывающем чувстве внизу живота. Не на том, как он вдвигается в неё снова и снова. Не на том как его мокрое от пота тело елозит по ней, трëтся, заставляет чувствовать себя такой грязной. Через некоторое время Адам останавливается. Дрожит, падает на Еву, погребая под весом своего тела. Она не знает, как правильно реагировать, осторожно касается его плеч. Он слегка вздрагивает от этого жеста, поднимает на неё взгляд. Чернющий чернозём глазниц. — Ты классная, — шепчет он улыбаясь. Выходит из неё, целует слабо, осоловело. Грузно перекатывается на спину. Восстанавливает сбившиеся дыхание и больше не поворачивается и не смотрит на Еву, словно забыв о её присутствие рядом. Они засыпают прямо там, на камнях в гроте под рёв водопада.

***

Он не любит отпускать её от себя далеко и надолго. С азартом ребёнка показывает ей, как ему кажется, всё самое интересное. Разных зверей и птиц. Необычные цветы и камни странной формы. Зачерпывает в руки-лодочки улиток и лягушек вместе с водой и показывает ей. Таким он нравится Еве, даже можно сказать любит его. Особенно любит смотреть, как он забирается на деревья за фруктами. Часто при этом Адам хорохорится, упирает руки в бóки и говорит: «смотри, как я умею!» А Ева по возвращению хлопает в ладоши, хвалит его и даже не подозревает какой кайф, он ловит с этого. Когда же хочет попробовать самой, он лишь ржёт премерзко. Называет её слабачкой и неумехой. Говорит, что она слишком тощая и вообще у неё руки как тростинки, не смогут оторвать её большую задницу от земли. И что у него есть другая работёнка для её «аппетитной попки». Ни на что больше ведь всё равно не годится. Ева не хочет верить ему, но слушается беспрекословно. Пару раз уже получала затрещину за своеволие. Так ей, думает, плохая. Никудышная. Не годится на роль первой женщины. Ему ведь должно быть виднее. Хоть слова Серафимов, что вдохнули в неё жизнь по воле Всеотца, продолжают терзать по ночам. Кошками скрестись в кишках. И не понимает, за что он так с ней жесток. Ведь они… — Мы ведь созданы равными, Адам, — подаёт однажды голос на его очередную тираду о её бесполезности в каком-то деле по саду. Он доверяет ей только самую лёгкую работу. И она не против, благодарна ему за это. Искренне хочет помогать ему ещё лучше. Перестать быть бесполезным балластом. — Чё ты сказала? — сухо скрипит Адам, оборачивается на её комариный писк под нос. Смотрит пристально, до самых костей. Ева заикается, проталкивает слова вверх по глотке. Повторяет на грани слышимости и тут же оказывается прижатой спиной к дереву. Сердечко бьётся маленькой тщедушной пташкой в клетке рёбер. — Ты создана для меня, ты жива только потому, что я так хочу. Поняла? — желваки гуляют, рука в опасной близости от лица. Не хочется быть снова битой. — Д-да. Поняла, — размыкает она губы, скребёт пересохшим языком по нёбу. Он несколько раз сжимает и разжимает её руку. До онемения, до колотья на концах пальцев. Перестает делать ей больно так же внезапно, как и начал. Добавляет уже менее уверено и не так яростно: — Вот и не забывай об этом. И она поддаётся, улыбается ему несмело из-под упавшей на глаза пряди волос. Слеза ниткой тянется по щеке. Он нежно стирает её подушечкой большого пальца, не даёт впитаться в землю. Наклоняется и целует. — Ты моя девочка. Моя и больше ничья.

***

Адам держит её ладонь на удивление нежно и мягко. Ева даже расслабляется, чувствует себя комфортно в его обществе сегодня. Наслаждается тем, как он водит по костяшкам, гладит, пока они неспешно прогуливаются по окрестностям. С разных сторон раздаётся шум зверей, треск деревьев, покачивающихся от ветра. Их обоих привлёк весьма характерный звук хлопнувших крыльев. Крыльев кого-то побольше местных птиц. Кого-то из их незаметных помощников, думает Ева. Направляется в сторону звука, тянет за собой Адама. Ева замечает упавшие перья ангелов на примятой траве. Не сдерживается, отпускает ладонь мужа и подходит к этому месту. Подбирает, вертит в пальцах огромное белоснежно-мягкое перо, с золотисто-алыми вкраплениями. — Адам, смотри! — разворачивается она к нему, демонстрируя свою находку. Цепенеет, когда видит его скрещённые руки на груди и сжатые в тонкую линию губы. — Что я тебе говорил, м? — изгибает он вопросительно бровь, подталкивает её к ответу, неизменному проигрышу в этом споре. Снова. — Н-но, что такого? Они же помогли создать нас, — не выдерживает она и отвечает на пару октав уверенней, чем следовало. — Почему ты не разрешаешь мне увидеть ангелов? Они же хорошие и… Он подлетает к ней один быстрым рывком, выбивает перо из рук. Ева охает, хватается за ушибленную руку. — Я не желаю больше слышать от тебя этого! Я запрещаю и точка! — ревёт он надрывно, багровеет от гнева. Его слова эхом расходятся по округе, распугивают местную живность. Несколько птиц, ворон и горлиц, слетели с их насиженных веток, оставив только одну маленькую белую пичужку. — Но скажи хоть почему, — плачет Ева, — почему ты не даёшь мне видеться ни с кем? Я хочу видеть кого-то ещё кроме тебя. — Неблагодарная сука! — срывается Адам, бесится пуще прежнего. Бьёт её наотмашь ребром ладони. Снова кричит, брызжет ядом, говорит, что без него она никто. Замахивается снова и Ева собирается в маленький комок на земле, пищит жалобно. А Адам внезапно прекращает. На висках пульсируют вены, в глазах кровавая пелена. Сжимает и разжимает кулак. Слишком просто, не для непослушных девочек. Хватает её за руку, тянет обратно домой, даже не беспокоясь о том, что она не сразу успевает подняться на ноги. Ева дрожит. Колотит шипастым ледяным страхом. Она догадывается, что муж хочет наказать её. По-своему, грубо и унизительно. Маленькая белая птичка с красными прожилками пёрышек слетела с ветки и удалилась прочь. На следующий день Ева хочет загладить свою вину. Находит для него ракушку. Такую необычную, с красивым спиральным завитком. Больше тех, которые показывал ей сам Адам. Отличное дополнение в их убежище под ивой. — И что мне с ней делать? — вертит её в руках Адам, хмыкает. — Я думала, тебе понравится, — мямлит она затравлено, сдавленно улыбается своими пухлыми розовыми губками. — Чё, думаешь, я ракушек ни разу не видел? Ха-ха! — разражается хохотом премерзким и Ева чувствует себя идиоткой. Вот уж точно безнадёжная, сплошное недоразумение. Ракушка летит в заросли крапивы. 2. Адам никогда бы не подумал, что день, когда ему создадут Еву, он назовёт самым счастливым. Особенно после Лилит, этой сучки белобрысой. Ругаться с ней, конечно, было весело, как и трахаться после. Обычный режим. Взаимная неприязнь. Вот только с ней никогда не было уверенности: она сегодня отгрызет его хуй к хренам да выбросит или чуть позже. Оттого и приходилось сохранять чувство бдительности. Оно держало его на стороже, на взводе. И он даже успел по-своему привязаться к этому чувству. Разумеется, до того, как застал Лилит с тем мерзким ангелком. Мог бы, придурок, и догадаться. Эти двое всегда больше времени проводили вместе. А его самого, если и звали куда, то с таким видом, словно делали самое неебическое одолжение вселенского масштаба. Да пошли они! Ангелы быстро подогнали ему новую свеженькую жёнушку. Шрам на рёбрах от их вмешательства, конечно, уродливый. Но его новая, Ева, вроде даже не обращает внимания на него. Это хорошо. Это… мило? Бля, слишком идеальная. Хотя нет, страсти в ней меньше. Но ничего, подстроится под него, не мытьём так катаньем, кожей к коже. Милая девочка, удобная. Смешная тёмная кожа, да ручки-веточки. А глаза такие зелёные, цвета луга. Вечерняя росяная трава. При взгляде в них сразу столько эмоций внутри, которым он даже названия придумать не может. Бесится, ненавидит её за это. За то, что в глотке ком из шипов, язык не поворачивается. И он только и может стоять, разинув рот как идиот. Особенно в первую встречу. Так растерялся, даже комплимент ей сделал. И она даже не рассмеялась из-за этого дебилизма. Сучка. А она продолжает его удивлять своими женскими штучками. Украшает их убежище под пышной ивой цветами. И это так странно. Называет её идиоткой и, кажется, она обижается. Вот только на что? Это ведь правда! Нахрена тащить в дом, где они лишь спят да трахаются всякое барахло, которое итак растёт вокруг. И теперь сидит, надутая как та жаба, перебирает волосы и тянет кокосовое молоко через соломинку. Приспособила стебель камыша. Хитро. И как это он сам не додумался? Адам мнётся, хаотично перебирает идеи в голове. Сам не понимает зачем, может ведь просто подойти, залепить пощёчину и сказать «хорош дуться, надоела». Когда приближается к ней, встаёт перед её смешным лицом, намеревается так и поступить. Вот только видит в её руках плетение. Незаконченный цветочный венок на подложке собранных заранее ромашек и одуванчиков. Такие жёлтые, кричащие. Внезапно думает, что они бы отлично смотрелись на ней. Встаёт перед ней на колено. Кажется, его вид показался Еве несколько более серьёзным, раз она аж вся сжалась в его присутствие. Неприятно, но пусть лучше так, чем брезгливый надменный взгляд или слёзы и сопли ручьём. Он берёт из вороха заготовок первый попавшийся, слегка помятый цветок и заправляет ей за ухо. Видит, как она пунцовеет, тупит взгляд в землю и дотрагивается аккуратно до белых лепестков возле своего уха, словно до миража. Недолго думает, повторяет за ним, только вытаскивает откуда-то снизу законченный венок и надевает ему на голову. И это так странно, так здорово и приятно. Хочется блевать и смеяться одновременно. Ненавидит за то, что с ней рядом так чертовски хорошо.

***

Ева несколько раз просила его научить её лазать по деревьям. Конечно, он мог бы, и тогда она бы приносила ему еду прямо в постель по одному его требованию. И это звучит так круто, что он почти соглашается. Вот только отчего-то не спешит. Лилит вон тоже ходила одна, вся такая самостоятельная по саду и чем это всё закончилось? Нет уж. Ангелы, эти летающие пидорасы, всё ещё посещают Эдем. Втайне, как и обычно. Но Люцифер тоже сначала прятался от них, а после втихаря стал тискать его первую-бывшую жену. Адам злился. На них, на себя, на Еву. За то, что дура набитая, не понимает, что он делает это ради них. Ради неё. Отвечает грубее, чем хотелось бы, но ничего, переживет. Зато выбросит эти глупые идейки из своей милой головушки. — Пошли, — говорит он, — лучше на закат посмотрим. Я сам обо всём позабочусь. В тишине Адам чувствует себя неловко, сразу слишком много мыслей в голове появляются. И он сейчас не только про свою. Вот поэтому Адам любит болтать. Обо всём и ни о чём сразу, сочиняет на ходу сказки. Про алмазы размером с планеты, которые издают музыку, как гигантский гонг. Сегодня она лежит у него на коленях и как обычно слушает его, смеётся над особо глупыми и дурацкими выдумками. Он любит её смех. Даже не отрицает этого, но ни за что не признается в этом Еве. А то ещё решит, что он размазня какой. Ну нафиг. Для него её улыбка — ангельская длань, что делает точные надрезы, отделяя кости от мышц. Оголяет нервы, и играет на них, как на арфе. И самое тошнотворное, - она ведь настоящая, эта улыбка. Сучка. И он не понимает, почему это так бесит. Почему этого так не хватает, когда её рядом нет.

***

Замечает некоторые перемены в ней. В их отношениях. Толком понять не может с чем это связано. Наверное, бабские дела, пройдёт. Подходит к ней со спины, а она вздрагивает от его рук на её плечах. — Хей, ты чего это? — поворачивает её милую мордашку на себя, улыбается немного криво. — Прости. Ты меня напугал. Адам медлит, впитывает глазами её затравленность. Он любит её покорность, но не страх. Такой аморфный, когда она словно приросший к земле сорняк. Хочет встряхнуть Еву, сказать ей, как в первый раз: «Хей, детка!» И чтобы она краснела, тупила взгляд в пол и улыбалась лишь для него так нежно, с придыханием. С любовью. Ведь в этом мире не существует никого больше, кроме него. Кость от костей, плоть от плоти. Только сейчас она так не смотрит. Впечатывает её тело в своё. Вдавливает свои губы ей в щёку и чмокает с громким характерным звуком «Муа!» Тискает и жмёт её, быть может, чуть крепче, чем она выдерживает. Но так сложно удержаться. Хочется сжать до хруста костей, до истошных криков и целовать, целовать, целовать. — Вот дурная, — смеётся он, — идём спать. Адам весь светится изнутри, а желудок делает тройное сальто от близости с ней. И его мысли больше не возвращаются к Лилит и Люциферу. 3. Иногда Ева сбегает от мужа. Отговорки каждый раз разные, но убедительные и безобидные. Сама же обходит Эдем по периметру. Раньше твёрдо намеревалась найти брешь в живой изгороди. Сейчас же всё больше для саморефлексии. Знает ведь, что надежно заперта здесь, с ним. Как племенная кобыла. Небольшой личный ритуал раз в неделю вот уже сколько? Почти семь лет как. Когда решается залезть на самое высокое дерево близ забора, ужасно нервничает и боится. Особенно того, что Адам, как назло, найдёт её именно в этот момент. Шугается каждого шороха, треска, неожиданно прервавшегося пения птиц. С трепетом заглядывает за пределы эдемского сада, в надежде увидеть хоть кого-нибудь. Но там лишь неродящий пустырь и сплошное ничто. — Смотри, чтобы он не увидел тебя здесь, — раздаётся совсем рядом незнакомый женский голос. Ева подскакивает на месте от неожиданности, теряет равновесие, шатается, падая с ветки дуба. Хватается за всё подряд, повисает на одних руках где-то в десяти метрах от земли. Незнакомка беззлобно смеётся, хватает за руки, помогает забраться обратно. Ева замечает, что это женщина. Такая же женщина, как и она сама. С трудом верит собственным глазам, впитывает каждую чёрточку. Она держит Еву за руки и это единственное доказательство реальности происходящего. Не мираж, не плод воспалённого сознания. И видимо замешательство на её лице читается слишком отчётливо. Потому как незнакомка лишь отбрасывает копну светлых волос назад, вертит лицом, давая Еве рассмотреть его во всей красе. — Ну, есть догадки, милая? — жеманно спрашивает она, хихикает. Ева отрицательно мотает головой, и девушка досадливо изгибает одну бровь дугой. — О, так этот напыщенный придурок даже ничего обо мне не рассказывал? Поражена. Меня зовут Лилит и я его первая жена. Рот Евы приобретает форму буквы «о». Глохнет от звона информации и иволог вдали, ошарашенно смотрит на Лилит. Открывает и закрывает рот, не зная, что сказать. А та рассказывает ей о таких знакомых событиях жизни с Адамом, за одним лишь исключением. Лилит хватало силы и наглости давать отпор. Рассказывает о том, как сбежала с прелестным Серафимом Люцифером. Который добр и ласков с ней. И как сейчас она счастлива быть с ним, быть свободной. Это сразу видно, потому как ничто так не красит женщину как счастье. «В отличие от неё самой», горько думает Ева. Слова Лилит оборвали последнюю нить надежды на хоть какой-то смысл её существования помимо тёлки в загоне. Она даже не первая женщина. Так вторая, суррогат. Прихоть самодовольного говнюка. Ева ни разу не видела никого кроме своего мужа. Даже те немногочисленные ангелы что летали, были неуловимы. И теперь слова вырываются из неё сами собой, смешиваются со слезами, не проморгаться никак. Всё что так долго копилось внутри. Лилит обнимает её, даёт выплакаться на груди. Нашёптывает слова утешения так нужные ей сейчас. Так жизненно необходимые, словно глоток воздуха утопающему. —Ты можешь доверять мне, девочка, уж я-то знаю каково это жить с этим козлом. Поверь, я могу помочь тебе. Приходи завтра вечером к Древу Познания.

***

Ева бредёт к их жилищу в полузабытье. В голове вертится одна единственная паскудная мысль «дотерпеть до завтрашнего вечера». Повторяет про себя как мантру. Запоздало думает, что было бы лучше спрятаться в своём тайном месте, небольшой пещере на северной стороне сада. Там куда периодически сбегает от Адама. Крадётся через заросли кустов осторожно, как можно тише. Успешно проваливает эту задачу, так как за очередным поворотом замечает его. А он её. И от вида воодушевления на его лице скручивает кислым страхом. — Хей, Ева! Наконец-то, ты куда пропала? — лыбится по-мальчишески, хватает за кисть. — Идём быстрее, хочу показать кое-что. Держит её руку в своей крепко-крепко, не отпускает ни на секунду. Тянет за собой и Еве кажется, что он вот-вот сломает ей запястье. А в голове продолжает стучать «дотерпеть до завтрашнего вечера». Он буквально затаскивает её в их убежище. Лыбится. Зубоскалит от нетерпения, следит внимательно за реакцией. Она обводит тревожным взглядом их убежище. На первый взгляд всё как обычно. Наконец замечает над их ложем балдахин из ягодных веточек и полевых цветов. Она знает, что должна бурно и радостно отреагировать. Ахнуть, театрально прижав ладошки ко рту, повиснуть на его шее и чмокнуть в щёку. Вот только никак не может откопать внутри себя силы на это. К ней словно привязали камень и бросили на дно. И теперь толща воды давит, не вдохнуть, не пошевелиться. А он лопается от нетерпения. — Ну чего молчишь. — К-красиво, — выскребает она из себя. — Красиво? Это всё, что ты можешь мне сказать? Я тут вообще-то для тебя старался! — распаляется он сильнее и сильнее с каждым словом. И Еве так тошно снова выслушивать, какая она плохая. Что это она опять виновата. Слезы скапливаются в уголках глаз, дышит часто-часто. Разворачивается к нему и бьёт со всей силы по лицу. Радуется, что она ещё хоть на что-то способна. Выбирается из под корней, прочь, в своё тайное укрытия. Переждать, перетерпеть. Не успевает. Адам догоняет в несколько быстрых прыжков, вцепляется в неё. Они падают на землю клубком мышц, когтей и зубов. Он никогда ещё не видел в ней столько безумия и понимает, что это не игра. Бьёт наотмашь, до падающих перед глазами звёзд. Еве кажется, что она даже на мгновение отключается. Клокочет внутри то ли обида, то ли остатки самоуважения. Дать, наконец, отпор, перестать бояться. Отползает, шарит рукой в округе. Как назло ничего тяжёлого, загребает горсть земли с листьями, швыряет в него. Бессмысленно, разумеется, лишь больше раззадоривает. Адам хватает её за щиколотки, тянет на себя. А она брыкается, вырывается, совершенно не намеренна сдаваться. Ему всё же удаётся уложить Еву на лопатки и подмять под себя, всем весом вдавить в землю. До асфиксии, до гипервентиляции. Залепляет еще одну пощёчину, слабее первой, так для острастки. — Ну всё, детка, хватит. Давай, прекращай истерику, — крошит её птичьи косточки в своей медвежьей хватке. Покрывает её лицо и шею быстрыми поцелуями, всасывает кожу. Извиняется за грубость. Сердце Евы бьётся быстро и часто. Дотерпеть до завтрашнего вечера.

***

Ева брезгливо выскальзывает из их лежанки глубокой ночью. Направляется в запретную часть, в самом центре сада. Руки-ноги дрожат, цепляются за каждую ветку, каждый торчащий корень по дороге, а внутри всё сжимается. Не от предвкушения, вовсе нет, от страха. Адам ведь категорически запрещал туда ходить. Но Лилит была с ней так добра, выслушала, утешила. Пообещала помочь. И эта эмоция надежды на хоть что-то хорошее двигает вперёд. Лес обрывается внезапно. Мелкие кусты едва скрывают три большие плоские каменные платформы, установленные друг на друга наподобие лестницы. На верхней ступени стоит раскидистое дерево, корни которого расходятся во все стороны и теряются в глубинах сада. Кора переливается зелёно-оранжевыми полосками, светится изнутри, подчёркивает свои глубокие зелёные листья в форме сердца. Замечает под сенью ветвей Лилит в компании Серафима. Невысокий, сразу видно, так сразу и не скажешь, что могущественное бессмертное существо. Они болтают, милуются, гладят друг друга по рукам. Ева глушит порыв уйти глубоким медленным вдохом. Выдох. Делает шаг к ним. Парочка отстраняется друг от друга, поворачивают головы к ней почти синхронно. Люцифер смотрит на новую жену Адама. На то, как она сидит рядом с Лилит почти неподвижно, горбит спину под его пристальным взглядом. Нервничает. Оно и понятно, не каждый же день твоя жизнь превращается в кошмар. Не каждый день дают шанс из этого кошмара выбраться. Его лицо отражает одновременно жалость и гнев. Его братья и сёстры вечно любят повторять: «Дьявол начинается с пены на губах ангела идущего в бой за правое и святое дело». Но глядя на новую пассию первого человека с ярким следом пятерни на лице, все немногочисленные сомнения исчезают. И он рассказывает ей про свободу, которую она получит, вкусив плоды с этого дерева. — Он не разрешает мне прикасаться к этим плодам. Мне и сюда приходить не следовало... — совсем тихо отвечает Ева. Почти извиняется за беспокойство. Мнёт руки, хрустит костяшками пальцев, подрывается уйти. Лилит смотрит на Люцифера, их мысли сплетаются в шипящий змеиный клубок. Для него это возможность доказать свою точку зрения перед братьями и сёстрами Серафимами. Перед Отцом. Для неё разделить мечту любимого и заодно отомстить бывшему. Главное убедить эту маленькую зашуганную девчушку перед собой. На грани, надо лишь слегка подтолкнуть. — А ты всегда собираешься делать только то, что он говорит? — нашёптывает Лилит в её ухо. Замечает, как глаза его любимого загораются азартом победы, когда она массирует плечи и шею девчушки, целует их с нежностью. Так как Адам никогда бы не смог. Она ведь знает своего бывшего как облупленного. Все первые люди поначалу наивные и глупые. А самое главное любопытные. Рычаг, на который они уже давят изо всех сил. И малышка Ева расслабляется в её руках, открывается, слёзы смешиваются с усталостью и облегчением. Люцифер видит, что она боится, ожидает боли и ему становится ещё противней, думая о том, как с ней обращался этот мудак. Жалеет, что не принимал активного участие в его создание, поубавил бы гонору первому человеку. Ловит хитрый взгляд своей подруги. Придвигается ближе, гладит колени Евы, очерчивая синяки. Подключает поцелуи, поднимаясь выше вдоль плотно сжатых ног. Тихий протест Евы не успевает сорваться с губ, задушен поцелуем Лилит. Не успевает понять, как оказывается на спине, а Люцифер между её ног. Наматывает нервы на кончик своего языка, заставляя её выгибаться и дрожать. А Лилит не отстаёт, тискает грудь, мнёт её губы своими. И время превратилось в сплошной комок сладкой ваты. Когда они заканчивают с ней, Ева истощена. Лежит на плече Лилит, часто и тяжело дышит той в шею. Впервые понимает, отчего её мужу так нравится этим заниматься. — Желаю удачи в попытке снова переспать с этим неуклюжим придурком после такого, — обволакивает Лилит её словами, словно пеньковым галстуком. Продолжая гладить по волосам и спине. Лопаткам и плечам. Люцифер стекает по древу змеëй, аккуратно сжимая самый необычный плод, из всех которые Ева видела в саду. Трансформация из змеи снова в маленького ангелочка происходит естественно и плавно. Сам Люцифер даже не задумывается об этом, базовая функция организма как дышать или моргать. Для Евы же настоящее чудо. Божественный знак. Он подходит к девушкам, протягивает сочащийся ледяным светом плод. — Я освобожу тебя, — заговорщицки тянет он.

***

Адам просыпается посреди ночи. Никто не сопит в шею, не греет своим телом, не щекочет ноздри мягким пухом волос. Шарит рукой по тёплому мху. Пусто. Его Евы нет рядом с ним. Обычное вроде бы дело, вот только какое-то гадкое чувство тревоги стоит плотным туманом. Херовое такое, с дамокловым мечом. Выйдя из их жилища, цепенеет от ярко вспыхнувшего неба над запретной частью сада. Гремит и сверкает, белыми молниями чертит сеть на чёрном, вот-вот расколется на тысячу кусков. Адам громко ругается, бросается туда. Когда Адам выходит на запретную поляну, что-то в его груди разбивается. Его Ева стоит рядом с бывшей и с этим ёбаным Люцифером. — Ева, иди ко мне! — кричит он и вытягивает вперёд руку. Брови сведены к переносице. Но Ева не двигается, обнимает себя руками, инстинктивно закрывается и прячется. Когда делает неуверенный маленький шаг в сторону Лилит и Люцифера, в глазах Адама вспыхивает страх вперемешку с гневом. Он смазанной молнией подлетает к ней, хватает за руку и одуревши тянет на себя. Прижимает к себе спиной, отходит подальше от этого прокрустова ложе. А она пищит, хнычет, упирается ногами в землю. Несколько Серафимов возникают из чистого света перед любовниками, обвиняюще тычут длинными и острыми пальцами. Выдвигают обвинения в сторону своего милипиздричного собрата. — Нет, они не вин... — не успевает договорить Ева, так как Адам зажимает её рот своей ладонью. Крушит кости в своей крепкой хватке, не обращая внимания на царапины, которые она оставляет на его руке. Ева не отрываясь смотрит на Лилит и Люцифера. На Серафимов, что пышут праведным гневом, обещают вернуться после того, как закончат суд. Люцифер слегка поднимает руку, подаёт ей знак, мол, «всё хорошо, не расстраивайся. Извини, что не сказал сразу». Но она плачет глядя, как их обволакивает золотым огнём. Как исчезают в том, что, как позже выяснит, называется «портал». Ладонь Адама намокает от влаги из глаз и носа жены. Держит до последнего, пока небо окончательно не прояснится, пока самое последнее ангельское перо не осядет на землю. Натворила же ты хуйни любимая жёнушка. Он так ненавидит её в этот момент. Ненавидит и любит, хочет прогнать и сжать покрепче в объятиях. Чтобы осталась навсегда. И от этой неопределенности ещё больнее. Ослабляет хватку. Вслушивается, как его Еву трясёт от всхлипов, но ему всё равно. Хочется врезать, чтобы поняла сучка. Выебать так, чтобы даже смотреть на других не смела. Нет, что такого есть у этого мелкого гандона, чего нет у него? Ева отшатывается от него, прикрывает от него своё тело руками и волосами. — Ненавижу тебя! — срывается она на крик. Убегает подальше от своего любимого ненаглядного муженька. 4. Адам болтает ногами в озере. Вокруг резвится живность, не обращает на него внимания. А он продолжает невидяще пялиться на нестройные круги на воде. Мигренью в висках вторят. Расплываются неутешительным выводом под черепной коробкой. Выбрав дорогу, чтобы уйти от судьбы ты именно там её и встречаешь. Хотел удержать — потерял. Хотел, чтобы любила — ненавидит. Чтож, наплевать! У него осталось еще двести пять костей. Ещё двести пять попыток сделать новую идеальную жену! Лучше, краше. Более послушную. Ещё более несчастную. Жмурится до цветных пятен перед глазами. Открывает, фокусируется на паре рыбок в озере, что кружат вокруг друг друга. Трутся чешуей, словно кошаки мартовские. Гнев отражается на лице, остаётся лопнувшим красным капилляром. Почему у всех в Эдеме ладится личная жизнь, кроме него? Адама! Первого, блять, человека! Бросает камень в парочку быстрее, чем успевает осознать это. Раскаивается сразу же. Ненавидит себя сильнее, чем когда-либо. Его предположение о том, где может быть Ева, оказывается верным. Небольшой скрытый за лианами грот. Тайное убежище его фурии ненаглядной. Стоит, прислонившись к нагретому от солнца камню, вслушивается в тихий протяжный вой своей второй жены. Не прогадал. Точно также когда-то здесь пряталась от него Лилит. Паскудное чувство репьём цепляется за нервы. Блядство. Он приносит ей свежесобранные фрукты как обычно, чтобы задобрить. Когда заходит, неприятно замечает, что пещера украшена и обжита. Давно прячется здесь. От него прячется. И он даже и не подозревал об этом. Катает горький ком по трахее. Садится напротив неё, ставит угощение между ними условной защитной стеной. А она сидит на лежанке на полу, поджав ноги к груди, при виде него вжимается в стену чуть сильнее. Красное лицо, без конца шмыгающий нос. Часть его хочет отвлечься, бросить какую-нибудь пренебрежительную издёвку, оскорбительную сексуальную шутку. Что угодно лишь бы избежать этой склизкой открытости, уязвимости, покалывающего дискомфорта. Эмоции, заставляющей его чувствовать себя незащищённым. — Что я тебе сделал то? — прочищает он горло, словно плюётся желчью. Но она просто сидит, уставившись в тёмный угол. Ничего не делает. Ничего не говорит. Призрак. Поднимает на него глаза, которые теперь больше напоминают пожухлую траву. Трясину, из которой им обоим так трудно выбраться. Адам запускает руки в волосы, ерошит. Не выдерживает и срывается: — Ты хоть представляешь, каково это, когда уже вторая жена предпочитает меня другому. Каково это любить человека, который тебя презирает. Брезгует тобой, не хочет тебя! Это больно! — кричит он, лицо краснеет от сдерживаемых слёз, от унижения. Вскакивает на ноги, мечется из стороны в сторону, тянет волосы до головной боли, до красноты. — Ты собиралась сбежать с ними, так ведь? — Адам резко останавливается посреди пещеры. Вопрос без подвоха, ответ ему прекрасно известен. Ева задумчиво смотрит в пространство, на ручей текущий сквозь её убежище. Хочет ответить «да, так и есть», вот только не правда это. Нет ей места рядом с ними. Никогда и не было. Вся теплота — манипуляция, дёрганье за ниточки в угоду собственных амбиций. И Адам, черт его побери, прав. Она безнадежна, наивна. Перемены к лучшему – глупость же. На небе ведь всё давно устроено. Она принадлежит ему. Он — хозяин, а она вещь. Не более чем шрам под сердцем, белая соединительная ткань. Только и остаётся терпеть его эмоциональные взрывы, да стараться запоминать только те моменты, в которых её муж не нарциссичный мудак. Отрывается от созерцания расплывчатого от слёз пространства, поворачивается к мужу. — Пожалуйста, если в тебе есть хоть капля ангельского, оставь мне эту пещеру, всего одну. Не приходи сюда, не трогай меня здесь. Я буду делать всё, что ты захочешь, просто… просто… — срывается она, сворачивается пополам, прячет лицо в сгибы локтей. — Прошу, оставь меня в покое. Адам, первый, мать его, человек, некоторое время горько наблюдает, как его Ева рвано трясётся, рыдает навзрыд, и чувствует себя последним уродом.

***

Адам приходит к Древу Познания. Вокруг каменного возвышения всё ещё разбросаны перья, некоторые из которых подпалённые. Стоит запах гари и озона. Надкушенный Евой плод так и лежит там, где она его выронила. Адам наклоняется, боится даже прикасаться. Глубокий вдох. Медленный выдох. Он ведь уже всё решил. Дрожащими руками подносит плод к губам, кусает, пережёвывает с трудом. Поперёк горла встаёт. Содрогается земля, содрогается и сам Адам, когда перед ним появляется фигура Серафима. Яркий неясный силуэт. — Простите, я не придумал, как ещё вас вызвать, — Адам падает на колени, складывает руки в молитвенном жесте. — Пожалуйста, убейте меня и сделайте из моего тела для Евы другого мужа, который будет любить её так же, как я люблю. Который сможет сделать её счастливой. — и добавляет уже тише, на грани человеческой слышимости, — такой, какой не смогу сделать я. Серафим лучами раскидывает крылья, рябь, словно помехи проходит по его телу. — Он вынес своё решение, — произносит Серафим как будто напрямую сразу в голову человека. Щёлкает пальцами и рядом с Адамом появляется ошарашенная Ева, словно растрёпанная синица. Не успевает толком сообразить, что произошло, как очутилась здесь. Как и он падает на колени. Они сидят бедром к бедру, плечом к плечу. — Вы оба будете изгнаны на землю. Один единый взмах руками и крыльями Серафима и земля встаёт на дыбы, топорщится, искажает пространство вокруг пары людей. Знакомый пейзаж разлетается мириадами зеркал, дробится, режет память в лоскуты. Они оба вскрикивают, когда оказываются в эпицентре этой бури. Ладошка Евы дрожит совсем рядом с его. Адам находит её, сжимает твёрдо, успокаивающе. Она отвечает, поднимает на него взгляд. В глазах неподдельный ужас, разделяют его на двоих. Адам перекрикивает шум: — Прости. Всё будет хорошо. Я позабочусь о тебе. Обещаю, — проводит рукой по её щеке, как будто утирает слезу. Она эхом просит прощение в ответ, дрожит, говорит, что ей страшно. Вокруг всё черным-черно. Они сидят кожа к коже, глаза в глаза, не отрываясь. Неуверенно и рвано сближаются, трутся лбом и носом. Отчаянно цепляются друг за друга, потому как понимают, что в целом мире у них больше никого нет. Никого ближе и роднее, чем Адам/Ева напротив. Намертво сшиты незримой нитью. Обнимаются и принимают свою участь. Одну на двоих.