Дракон и жемчужина

      Нёвиллет боялся.       Ему было откровенно страшно сделать хуже неосторожным словом, неправильно подобранной фразой или интонацией. Он видел остывшее пламя, что тлело углями пять сотен лет. Глаза, в которых больше не бушует шторм, не плещутся фонтаны, не гремят водопады. В них только лишь штиль посреди нескончаемого океана, что есть сама погибель. Но она жива. Голос кроткий, едва слышимый. Улыбка её уставшая, все время извиняющаяся будто. А сама задумчивая. Быть может потерянная? Сколько бы он ни пытался понять, мог только образами описать как видит, но как чувствует – никогда.       Фурина выглядит хрупкой статуэткой из тонкого стекла – кажется, что видно насквозь, а надавишь – сломается. Так Нёвиллет всегда и думал. Будто знает её лучше, чем кто-либо другой, не просто ведь плечом к плечу века проходили. Оказывается, он не знал и капли в море. На самом деле именно из него сотворили непрочную фигурку. Спектакль Фокалорс разбил все, что собой представлял верховный судья и даже не дал опомниться. Ему захотелось ощутить ту самую иронию: теперь он играет свою роль, а гидро архонт наконец-то свободна.       Но Нёвиллету страшно. Не за себя, за неё.       Потухшая искра живёт в скромном домике не на центральной улице. Упавшая звезда ест одно и то же каждый день, потому что не умеет готовить что-то другое. Отшучивается нелепо, хрипло смеётся, будто на грани слез.       И самое ужасное – живёт.       Все это рассказывает ему путешественница, ведь лично встретиться у них пока не выходило. Хотя правда в том, что ни один и не пытался. Фурина не ищет встреч, а он и взгляд не бросит. Его плечи не тянет вес большей ответственности от новых обязанностей, все ему привычно. Кроме чувства вины.       Сиджвин объяснила слишком быстрый стук сердца тревогой, а тянущее ощущение в груди тоской. Задумчиво хмурясь, она рассказывала о расставаниях близких друг другу людей, о том, что они испытывают, как себя чувствуют и что могут думать. Только Нёвиллет ведь не человек. А Фурина теперь да.       И это пугает его.       Когда он в очередной раз произносит имя в пустоту кабинета, то понимает объяснения Сиджвин. Выходит, он скучает. Вопрос только по кому или чему. Неужто по взбалмошному поведению? Может по театральным вздохам и наигранным эмоциям? Или же все дело в чужой проницательности и остром уме? Находчивости там, где он думал слишком ограниченно. Наконец, человечности, коей он вроде не обладает. Со вздохом приходится признать: скучает он по Фурине. Той, которая, беспрекословно играя роль божества, никогда не переставала быть человеком. Это осознание раскололо его на мельчайшие кусочки тогда, при последнем взгляде Фокалорс перед ее казнью, и снова сейчас, как он заметил в толпе знакомую синюю шляпку. Не получается не сфокусировать все внимание на этом вычурном головном уборе, что плавно исчезает за углом, пока Нёвиллета пытаются дозваться жандармы.       – Месье Нёвиллет, – маленькая ладошка подпирает подбородок, пока Сиджвин задумчиво рассматривает фигуру перед ней, – Что вы имеете ввиду, говоря, что вас подводят слух и зрение? Вы совершенно здоровы! Думаю, вы что-то не так понимаете, попробуйте рассказать подробнее.       – Я... – голос его хриплый, будто он не говорил целый день, – Кхм, иногда я замечаю госпожу Фурину в городе, но никогда не вижу её лица. Будто то лишь наваждение. В эти моменты все моё восприятие обращается к этому образу, поэтому я порой не слышу того, о чем мне говорят стоящие рядом люди.       – Вот оно что, – медсестра кивает, чиркает что-то на бумаге, снова кивает, – С учётом вашего состояния, не вижу проблемы в физическом недуге, – подскочив со стульчика, она подсаживается рядом с Нёвиллетом на кровать, – Месье Нёвиллет, спрошу не как ваш врач, а как друг. Вы знаете, что такое любовь?       Её глаза горят чем-то между научным интересом и почти детским любопытством. Нёвиллет хочет улыбнуться, но заставляет себя всерьёз ответить на озвученный вопрос.       – Я наблюдал множество постановок на эту тему. Помимо этого были связанные с этим... дела, – на последнем слове Сиджвин слегка дергает плечиками, представляя, что там могли быть за дела, – Однако, боюсь, самолично я подобного не испытывал.       – Некоторые чувства довольно трудно распознать, – малышка осторожно касается большой ладони Нёвиллета и улыбается, – Но это не значит, что они нам чужды.       Выражение её лица – как она сама бы выразилась, – намекало на определённую мысль. Догадаться о чем была речь не представляло сложности. Брови Нёвиллета нервно дернулись к переносице, пока он пытался сложить буквы в слова:       – Я люблю Фурину..? – прозвучало неуверенным вопросом без привычного вежливого обращения, Нёвиллет поспешно добавил, – Я забочусь о ней, безусловно. Хотя она рассуждала взросло, вела себя зачастую противоположно, по-детски инфантильно. Меня эта черта всегда, грубо говоря, раздражала. Ведь она... – он нахмурился, язык не поспевал за сказанным, – Она может быть другой. Как когда без труда обыгрывала меня в шахматы несколько раз кряду. Или когда тихо сидела в библиотеке, о чем я никогда не спрашивал, но предполагал о важном деле. И как я слышал за дверью...       Нёвиллет замолкает, оставляя «…сдавленные всхлипы, полные одиночества и безысходности» висеть на языке. Не все вещи стоит произносить вслух. Не во все мысли следует углубляться. Не все названия подходят под их значения. Наверняка, то же хотела сказать и Сиджвин. Если любовь, то разве не должно быть много слез, смеха и объятий? Если любовь, то разве не будет это трагедией? Если любовь, то почему...       Фурина держит в руках глаз бога с широко открытыми глазами. Сияние софитов обрамляет её профиль, подсвечивает белые пряди. Она не была рождена актрисой. Но она слишком долго жила, будучи ею. Роль въелась под кожу, стала её и первым и вторым я. Фурина думала, что сможет жить как все хотя бы сейчас, но судьба давно распределила жребий. Кто она такая, чтобы противиться тому, что прямо перед ней?       Никогда не принадлежащая ей, но теперь подвластная сила гидро струится до самых кончиков пальцев. Внутри все пузырится от восторга. Однако в голове почему-то лишь одно:       «Теперь Нёвиллет мне поверит!»       Голову кружит от аплодисментов, от яркого света, от новой силы. И зачем она вообще до сих пор пытается в чем-то убедить верховного судью? Клоринда откровенно удивилась, когда пришла к ней как-то в гости. Сказала, что госпожа Фурина пытается играть новую роль, не вылезая из старого сценария. А та просто спросила, не искал ли её месье Нёвиллет, вдруг безмерно соскучился и начал сходить с ума от тоски или что-то такое.       Поиск одобрения был одной из главных целей в ее игре. Но именно он был вечно чем-то недоволен. Постоянные придирки, просьбы вести себя не так, а иначе, и слишком меткие вопросы. Но Нёвиллет был и тем, кто сопровождал её на тяжёлых встречах. Это он брал на себя большую часть дел, за которые ответственна она. И смотрел так внимательно в редкие моменты серьёзных разговоров. Если не верил, то доверял. Сердце совсем по-человечески таяло от намёка на заботу. Сразу хотелось согнуться отчаянно, уронить голову на плечо и разбиться вдребезги.       Фурина человек. Знает ли она, что такое быть человеком? Что думает и чувствует человек? Навия ободряюще улыбнулась – просто будьте собой! В коробке с чаем записка: «Попробуйте найти общую константу для каждой вашей я». Клоринда потом сурово смяла и для верности сожгла записку, сказав, что посетит крепость Меропид в ближайшие дни.       Но что в её жизни постоянно, кроме актерства и нелюдимого друга? У неё нет теперь ни того, ни другого. Как же быть?       Пакет из рук выскальзывает совсем неосознанно, а разбитые яйца жалко. Но мысли совсем не о них, пока на пороге её дома стоит высокая фигура. Нёвиллет разворачивается, и голова пустеет окончательно. Только естественный импульс: бежать или защищаться?       Мягкий кашель странным образом ослабляет напряжение.       – Госпожа Фурина, – интонация все такая же, только звуки будто скачут невпопад, – Я пришёл... не вовремя?       Очевидно другое сказать хотел, но взглядом цепляется за пакет на земле и растекшийся белок. Фурина не к месту смеётся.       – Ах, месье Нёвиллет, ну что вы, – без должной тренировки, наигранность в голосе слишком очевидна, это видно по сощуренным глазам напротив, – Вам нужна моя консультация? Или вы пришли на чашку чая? Знаете, герцог, бывает, присылает мне лучшие сорта, любопытно, откуда он их берет, но мой любимый конечно...       – Фурина.       Резкое изменение тона отрубает все пути к отступлению. Желание продолжать актерствовать тут же пропадает, Фурина устало вздыхает. Подобрав пакет, подходит к двери и безмолвно впускает гостя внутрь.       Нёвиллет оценивающе проходится взглядом по помещению и сразу выносит вердикт: оставляет желать лучшего. Ни в какое сравнение не идет с предыдущим жилищем. Более того, приглядевшись немного, он замечает пыль на пустых полках и даже кухонном столе. Уловив его удивление и немой вопрос, Фурина дергает уголком губ в нервной усмешке.       – Ох, верно, все забываю протереть. Ем то все равно из кастрюльки, чтобы не пачкать другую посуду, – рваными движениями она проводит рукой по столу в тщетной попытке сделать поверхность чище, – Вот так лучше, да?       Молчание в ответ тяжелым занавесом опускается ей на плечи. Трудно даже предположить с какой целью он пришел. Противозаконного она ничего не совершала, да и вряд ли бы ради этого юдекс пришел лично, достаточно просто судебной повестки. Важных секретов у нее не осталось. Мысль о простом визите к давней подруге Фурина намеренно отбрасывает, ввиду ее несуразности. Гадать долго не приходится. Осторожно присев на небольшой диванчик, Нёвиллет откашлялся и подал голос:       – Как ты… справляешься со своей нынешней жизнью? – будучи неуверенным в том, что выбранные слова подходят, он внимательно смотрит за чужой реакцией.       Застыв с вынутым из пакета пузырином в руке всего на мгновение, Фурина поворачивается к нему и улыбается. Хотя улыбкой то назвать было сложно –нарисованная, идеально ровная дуга, будто помарка на завершенной картине.       – Все хорошо, не стоит волноваться, – фраза звучит заученной репликой, множество раз прогоняемой перед зеркалом, – Я ем, у меня есть крыша над головой, меня навещают. Наверное, даже смогу снова выступать на сцене. Что еще нужно для обычного человека?       Вопрос кажется риторическим, но Нёвиллет думает, что она спрашивает искренне. Одетая в дорогой костюм, с ног до головы излучая благородство, на фоне скромного убранства и запыленных полов, Фурина кажется совсем маленькой и потерянной. Нёвиллет сокрушается, нервно постукивая пальцами по колену: почему ей не приносят любимые пирожные? Почему ее дом такой невзрачный и запущенный? Почему она больше не ходит на выступления? Ответ находится быстро и бьет хлесткой волной: Фурина сама отказалась от всего. Она уверена, что не имеет права на большее, ведь свою роль шумной разбалованной богини в пьесе Фокалорс отыграла. Все, что она имела было лишь сценическим образом и декорациями.       Фурина не обратила внимание на глубокую задумчивость верховного судьи, потому повисшую тишину восприняла по-своему. Неторопливо стянув с рук перчатки, она начала чистить фрукт, не меняясь ни в позе, ни в выражении лица. В какой-то момент пузырин выскальзывает из ее ладоней и, стукнувшись об пол, заставляет обоих вздрогнуть.       – Дорогой месье Нёвиллет, – голос ее ломается в противовес картинной улыбке на лице, – Был ли ты судим хоть раз?       Он растерянно моргает, еще не до конца избавившись от водоворота мыслей. На заданный вопрос есть простой и очевидный ответ, который Фурина сама прекрасно знает, нет нужды спрашивать. Тогда что же она имеет ввиду? Без единого предположения Нёвиллет решает ответить кратко:       – Нет.       Острый взгляд голубых глаз застывает тонкой коркой льда. Хмыкнув, она опускает голову и немигающе смотрит на свои сцепленные ладони без излюбленных перчаток.       – Верно.       Ей хочется сказать что-то еще, Нёвиллет это видит и даже позволит себе думать, что ощущает. Внимательно осматривая ее зажатую позу, он вдруг понимает одну простую истину: за все эти долгие сотни лет она ни разу никому не высказывалась. Легко ли быть человеком под маской бога и не иметь возможности поговорить о своих тревогах? Нет, тут речь далеко не о простых тревогах. Наверняка ее бесчисленное множество раз мучили кошмары, где она остается совсем одна. Сколько слез было пролито от простой безысходности? Она несла на себе и в себе так много, а в конце ее преданность растоптали, не удостоив и взглядом. Нёвиллет резко поднимается на ноги от осознания, что тот суд над гидро архонтом отнял у Фурины малейшую веру в собственное я. Когда ты кладешь всю свою жизнь и отдаешь всего себя на одну цель, от которой зависит жизнь твоего народа, и все рушится в одно мгновение – легко ли после такого снова беззаботно радоваться и вообще сознавать, что такое жить? Тяжесть вины перед его единственной богиней заставляет Нёвиллета опуститься на колени, готовясь быть осужденным: за то, что не замечал ее страданий; за то, что имел дерзость сомневаться в ней; за то, что предвзято относился ко многим сказанным ею словам и совершенным действиям. Фурина широко раскрытыми глазами смотрит на коленопреклоненного юдекса и тянет руку к его плечу, но останавливается.       – Месье Нёвиллет, – звучит твердо и почти властно, едва ли во время настоящих судов она говорила так, – Признаете ли вы себя виновным?       Тот отвечает незамедлительно, не сомневаясь ни секунды:       – Признаю и готов понести наказание, – не осмелившись поднять лицо, Нёвиллет смотрит на глаз бога на ее поясе, – Лишь за одно прегрешение я отказываюсь брать вину, ибо оно со мной до скончания веков.       – О чем ты?       Их взгляды все же пересекаются, и Фурина теряет дар речи. На нее вдруг нахлынывают воспоминания обо всех прочитанных глупых романах, в главных героях которых она иногда забавы ради представляла себя и верховного судью. Но к ее удивлению не это заставило сердце по-мелодрамному забиться чаще. Фаворитом среди историй стало произведение на основе настоящей легенды родом из Ли Юэ. Там рассказывалось о молодом драконе, странствующем по миру в поисках исцеления для самого дорогого, что у него было – прекрасной жемчужины. Слишком долго пребывая под яркими лучами солнца на песчаном берегу, та потускнела, растеряв былое сияние. Дракон, что всегда наблюдал за ней с мелководья, не мог лицезреть ее увядание и, поднявшись из вод, отправился вместе с ней в путь. В конце жемчужина все же рассыпалась, оставив дракона горевать в одиночестве на морском дне. Почему Фурина подумала об этой истории именно сейчас? Почему вспомнила ее, смотря в ясные глаза Нёвиллета, который печально улыбался так, как никогда прежде?       Касание бледной ладони на его щеке согревает, несмотря на холодные кончики пальцев. От застывшего выражения на лице Фурины, он усмехается и прижимает своей рукой ее собственную теснее.              – В чем дело, госпожа Фурина? Я сознаюсь в своих грехах, так почему вы выглядите более виноватой?       – Я..! – заговорив слишком поспешно, она откашливается, прежде чем продолжить самоуверенно, – Ты же понимаешь, что я не так хрупка?       Краткое замешательство в чужих глазах быстро сменяется насмешливым пониманием. Конечно, Нёвиллет видел каждую книгу, которую прочла бывшая архонт и ту, что она держала ближе всего, позволил себе прочитать. Не составляет труда догадаться, какие мысли одолевали ее светлую голову в данный момент, все-таки в чем-то он действительно знает эту девушку. Подобное по-странному льстит. Приподнимаясь на одно колено, Нёвиллет придвигается к ней ближе.       – Конечно, понимаю.       И пока Фурина беспокойно улыбается в ожидании чего-то, оставляет невесомый поцелуй в уголке ее губ.