Спасители: В огне сгорая

Ещё через пару лет

      Он трогает стволы старых деревьев в глухом глубоком лесу. Лес отзывается монотонным эхом. Луна пробивается сквозь густые кроны, играя светом на мшистом пологе. Каждое прикосновение к коре вызывает дрожь, как будто сама природа дышит в ответ, и щепки древесины скрипят, рассказывая истории о временах, когда мир был молчаливее, а звезды светили ярче — сейчас они тусклые, мертвенно бледные и редкие. Вокруг него танцуют тени, и каждая ветвь, взвиваясь в звёздной тиши, словно указывает на давно забытые тайны. Ветер шепчет, проносясь сквозь листву, словно навевая забытые сновидения, а каждый шаг ступает на усыпанные листвой тропы. Нехорошо. Страшно. Темный лес, окутанный туманом, пронзаемым лишь редкими лучами лунного света, взывает к тем, кто осмеливается ступить на его землю. Каждое шершавое дерево, каждый шорох листвы нашептывает и о потерянных душах, которые искали покоя, но нашли лишь бесконечное скитание.       Глубокие тени таят в себе запутанные судьбы, как сеть, в которую попадают те, кто не слушает предостережений. Их голоса смешиваются с хором ветра, раскрывая горькую мудрость и неумолимые законы жизни.       Он вздрагивает всем телом.       Его с головой накрывает грубоватый и цепкий холод, лапами под себя подгребая, а тонкая белая рубашка его почти не греет. Он дрожит, слыша голоса отчетливо.       «Склонись», — шепчет лес нараспев, припадая к нему тенями, — «перед тем, что предначертано. Твоя воля – лишь иллюзия в этом бескрайнем мире, полном жестокости. Тебе ее не объять. Ты — лишь крупица. Искра в пламени костра. И костер этот покроет все вокруг уже очень скоро, унесет тебя за собой. Ещё грядет время борьбы, она не закончена.».       Слова, мечущиеся в воздухе, околдовывают разум, заставляя терзаться между долгом и собственными желаниями.       «Склонись пред своей судьбой, прими её и подчинись ей. Твоя судьба уже ждет тебя, она готова принять тебя в свои объятия, навсегда стать частью тебя самого. И ты будешь ей покорен, как бы ни старался отречься от нее.»       Голоса словно проводят нити между мужчиной и миром его вещих страхов. Каждый шаг углубляет эту связь. Ступая в невидимые ловушки, он чувствует, как отчаяние накрывает, как мрачные пророчества сковывают душу. Ветви, словно руки, тянутся к нему, прося о подчинении, о согласии принять неизбежное. Взгляд устремлен в бездну лишь для того, чтобы увидеть отражение самого себя — в этом зеркале страхов и надежд.       — Нет! — Кавех выкрикивает это, пугая ночных птиц, заставляя их испуганно встрепенуться и взмыть ввысь, окончательно оживляя пространство темного леса. — Нет, не хочу, нет! — кричит он и слезно, и злобно, и надрывно. И машет руками, и бьет по ветвям кустов.       Он рвётся прочь, жмурит плачущие глаза и погружается в этот омут, ощущая, как дремлющие силы леса тихонько проникают в его душу. Каждая звезда далекая и недосягаемая, как сама жизнь — полна загадок и непредсказуемых поворотов. Он больше не хочет оставаться здесь, в этом мгновении, среди вековых деревьев, проникаясь их мертвенный спокойствием. Топот быстрых ног разбивает тишину наперебой с хлесткими стежками веток — деревья стегают его по лицу своими лапами, пока он несется вперёд, убегает от них прочь. В темноте кричит ночная птица, слышатся звуки животного. Под ногами проминается листва, шумно шурша, словно старается разобрать, кто посмел нарушить её спокойствие. Каждый шаг оборачивается испытанием — тенистый лес полон загадок и тварей, скрывающихся в неведомых глубинах. Сквозь мрак проникает запах влажной земли и смерти, несущие в себе дыхание сентября. Ветер треплет ветви деревьев, и кажется, что они перешептываются между собой, делясь тайнами, хранящимися в их сердцах. Чувство, что кто-то наблюдает за Кавехом, словно призрак, заставляет сердце биться быстрее.       — Отстаньте! Отстаньте от меня, уйдите!       Собравшись с духом, он прорывается вперёд, сдерживая злые и болючие слёзы. Луна бросает свои лучи на тропинку, обрамлённую высокой травой, словно в ожидании его прихода под босыми ногами клубится пыль. Здесь, в этом непонятном царстве, каждое движение слышно, каждое дыхание кажется важным, словно и он, сам того не ведая, становится частью этого леса. Предвестница перемен — птица — снова кричит, и её голос отзывается эхом в глубине темного, тенистого сгустка высоких бесшумных деревьев, пронзая тишину и погружая в неё. С каждым шагом сужается граница между реальным и выдуманным. Кавех чувствует, как ночной лес приглашает его вновь войти в свои недра, где мрак хранит сказания давних времён. Но нет. Нет, ни в коем случае, он не готов снова стать пленником. Альказара охватывает слепой ужас, когда он понимает, что лес вокруг становится все более мрачным. Звуки, которые до этого казались далекими и незначительными, теперь раздаются в его ушах как яростное эхо. Каждый шорох ветра, каждый треск сучьев кажется предупреждением, приглашением к неизведанному. Он вновь ощущает, как его сердце колотится в груди, когда темнота начинает сжиматься вокруг, поглощая его надежды на спасение. В очередной раз хватаясь за ветви, он наталкивается на острые шипы и репейники, надрывающие его одежду. Боль моментально подстегивает его, и он мчит, уже не чувствуя ни усталости, ни страха. Бежать, лишь бы бежать, забывая о том, что в этом безумии может скрываться ловушка. Ноги сами несут его, пока он заставляет разум отключиться, погружаясь в ритм собственного дыхания.       Но вдруг он останавливается.       Из темного леса он вырывается на поляну. На поляне горит кострище, освещая собой простор меж полосой деревьев и бескрайней степью. Яркие огненные языки извиваются в ночном воздухе, отбрасывая отблески, всполохи. Кавех замирает, осматриваясь, вдыхая свежий, пропитанный дымом воздух. Необычное спокойствие окутывает его. Кажется, словно сам лес отозвал всю свою тьму, а степь, обширная и безмолвная, раскинулась вокруг, как тихое море.       Здесь, на границе леса и степи, будто оказываются сосредоточены два мира, каждый из которых хранит свои секреты. Он решает, что он здесь... не просто так. Он это чувствует. Он здесь во спасение. Огонь кострища поднимается чуть ли не до самого неба, предвещая что-то необъятное, а шум сгорающих поленьев и соломы создает гулкую мелодию. Тепло, исходящее от огня, обнимает его, создавая ощущение единения. Ночь окутывает мир мягким покровом, и в этой безмолвной гармонии огонь становится центральной фигурой, вокруг которой вращаются все его мысли и чувства. В каждую искру вплетаются надежды, обещания, что завтра будет лучше, пусть даже пламя здесь и сейчас разжигает лишь мимолетное тепло.       Быстро стучащее сердце не хочет успокаиваться, ведь вырвавшись из темного жуткого леса, Кавех словно оказывается в другом мире. Здесь пахнет раскаленным пламенем костра, здесь звездное небо уходит вдаль, здесь шумит теплый ветер. Все такое необъятное. Он стоит, зачарованный, среди дремлющих деревьев, мягкий свет луны нежно обнимает его, наполняя ночь магией и обещаниями. Вдалеке слышится смех, звуки музыки и пения. Неизвестность манит, но страх всё же прячется в углах его души. Кавех делает шаг вперёд, чувствуя, как земля, гладкая и тёплая, отзывается на его прикосновение. Тут не только воздух наполнен новизной — каждая звезда на небе словно нарисована судьбой, а ветер, играя с волосами, шепчет о том, что его ждёт, что-то важное и неведомое. И сердце, выбивающееся из ритма, начинает новый виток под неслышную мелодию этой новой жизни, забывая о страхах, как будто всё, что было, — лишь далёкий сон.       Пред костром стоит силуэт.       Он словно плывет в жаре происходящего перед ним марева. Кавех делает аккуратные, неторопливые шаги к этому силуэту. Его фигура гордо возвышается на фоне костра; языки огня, как невидимые руки, ласкают воздух. С каждым шагом Кавех чувствует, как его сердце бьётся в унисон с мерным грохотом пламени, а тени, отбрасываемые вокруг, постепенно обретают очертания. В этом огне силуэт кажется таким красивым, но все таким же пугающим. Притягивает и отталкивает. Ласкает и обругивает. Он сразу его узнаешь - это Хайтам. Его присутствие заставляет сердце трепетно сжаться. Но не от страха, а от той сложной смеси чувств, которую Кавех не может до конца понять. Восхищение его интеллектом, раздражение его невозмутимостью, явное влечение к его силе и уверенности. Все это клубится в душе, как дым, опьяняя и смущая. Конечно, он его любит так сильно любит.       Он останавливается в нескольких шагах, не решаясь подойти ближе. Хайтам, казалось, не замечает его, погруженный в собственные мысли. Огонь играет на его лице яркими всполохами, выхватывая из темноты точеные скулы, прямой нос, волевой подбородок. Кавех невольно позволяет себе залюбоваться им, забыв обо всем на свете. В этот момент Хайтам поднимает взгляд, и их глаза встречаются. Взгляд его оказывается глубок и нечитаем, как ночное небо, усыпанное звездами. Кавех чувствует, как кровь приливает к щекам, и отводит взгляд. Такое красивое лицо ему открывается. Умиротворенная, спокойная, гордая улыбка. Она сковывает его по рукам и ногам. В этот миг всё вокруг замирает, и только тихий шёпот листвы вдалеке напоминает о реальности. Он пытается произнести что-то, но слова застревают в горле, как осенние листья, обломанные в порыве ветра, сметенные в яркую кучу. Его глаза, глубокие и выразительные, словно бездна, притягивают его, заставляя забыть о времени. Он чувствует, как сердце забивается в ритме бешенном, неспособный оторваться от его взгляда, и вдруг всё, что ему известно, перестаёт иметь значение. Кавех делает шаг к нему, и этот жест наполняет пространство невидимым электричеством. Как же ему хочется его поцеловать.       — Ты искал меня? — низкий голос Аль-Хайтама словно музыкальная нота, звучащая в тишине, вплетается в треск поленьев. Он звучит спокойно, но в этой спокойной стойкости чувствуется глубина, скрывается илистое, зыбучее дно в темной воде мутного, скрывающей неведомое. Треск поленьев, казалось, замерает на мгновение, словно прислушиваясь к его словам. В воздухе повисает напряжение, невидимая нить, связывающая говорящего и того, к кому обращены эти слова.       — Да.       — Как хорошо, свет мой. Я так рад, что ты нашел меня.       — Прошу, не ступай в это пламя, — голос Кавеха оказывается полон тревоги, и когда он произносит чуть больше одной фразы, голос срывается. — Оно выжжет тебя изнутри, ты глазом моргнуть не успеешь.       — Но это пламя — моя судьба, мой рок, — мужчина произносит эти слова, глядя в пляшущие языки огня. Он держится удивительно спокойно, почти легкомысленно, словно говорит о чем-то обыденном, неизбежном. Аль-Хайтам отрицательно качает головой. Пряди его волос, подсвеченные огнем, кажутся вылитыми из самого пламени, искрящимися и опасными. Кавех видит в этом мужчине не только обреченность, но и что-то большее, что-то, что заставляет его сердце сжиматься. Не в силах сдержаться, Аль-Хайтам протягивает руку к Кавеху, словно приглашая его разделить эту судьбу. В его взгляде читается мольба. Надежда. И, возможно, глубокая, сильная любовь, о которой им почему-то все еще непривычно говорит вслух. — И ты тоже — моя судьба. произносит он, голос его теперь звучит хрипло, кажется едва-едва срывающимся, в нем пролегает тонкая нить какого-то отчаяния. — Ступи со мной в пламя, и мне будет не так страшно, — Кавех видит, как шевелятся чужие губы, сказанное окажется тише монотонного гула ветра, и в этих словах звучит не только просьба о поддержке, но и признание в том, что без Кавеха это пламя будет жечь его вдвойне сильнее.       И он шагает ближе. Сердце трепещет от страха и любви. Кавех останавливается в шаге от него, чувствуя жар пламени на своей коже. В глазах Аль-Хайтама плещется отражение огня, завораживающее и пугающее одновременно. Он видит в них решимость, непоколебимую веру в неизбежность, в предназначение, и от этого становится еще страшнее.       — Умоляю… всеми богами молю я тебя, не совершай ошибки. Бери. Бери меня за руку и пойдём отсюда прочь, — шепчет он, вытягивая ладонь к нему. Подсознательно, почти бездумно он догадывается, что для такого настойчивого и честолюбивого человека, как Хайтам, его слова бесполезны и вряд ли они смогут его отговорить. Он делает глубокий вдох, собираясь с духом, и протягивает свою руку в ответ. Их пальцы соприкасаются, и в этот момент Кавех чувствует, как все вокруг исчезает, остаются только он и Аль-Хайтам, стоящие на краю пропасти, у пышущего жаром огня, готовые вместе шагнуть в пламя. — Будь мудр, спаси себя.       — Спасителем, нет... спасением для меня всегда был лишь ты один.       Возможно, после этих слов он и сдается. В этот момент он осознает всю величину неизбежного.       Уверенность лишь крепчает в его взгляде, когда Хайтам тянется к нему, чтобы оставить на губах пылкий поцелуй. Мир вокруг словно замирает, оставляя лишь их двоих в этом мимолетном, но таком значимом мгновении. Вкус губ — терпкий и желанный — обжигает сознание, напоминая о чувствах, которые они так долго принимали, которые взращивали, и которые теперь привели их сюда — к этому беспредельному жертвенному доверию. В этом поцелуе — вся гамма эмоций: страх, надежда, любовь, отчаяние. Кавех углубляет поцелуй, вкладывая в него всю свою нежность и решимость. Он не знает, что ждет их впереди, но сейчас, в этот самый момент, он хочет лишь одного — быть рядом с ним, чувствовать его тепло, утонуть в его объятиях. Когда они отрываются друг от друга, воздух кажется наэлектризованным. В глазах мужчины — отражение его собственных чувств: смятение и трепет. Кавех нежно касается его щеки, успокаивая и поддерживая.       Они шагают в пламя, держась за руки. Костер взвивается еще выше, принимая их двоих в свои объятия и сжигая дотла. Пепел взмывает в воздух, его искры рассыпаются по черному небу, освещают мрачным простор, словно освобожденные души, танцующие в последнем вальсе. Тишина окутывает поляну, нарушаемая лишь потрескиванием угасающих углей. Больше нет ни криков, ни песен, ни порывов вестра, только безмолвное завершение. Воспоминания, словно осколки зеркал, разлетаются в разные стороны. Смех, слезы, объятия, войны — все смешивается в единый калейдоскоп прожитой жизни. Их история, выжженная на холсте времени, теперь превращается в прах. Окружающий лес замирает в благоговейном молчании. Деревья, свидетели их страсти и отчаяния, склоняют свои ветви в траурном поклоне. Звезды, мерцающие в ночном небе, кажутся особенно яркими, словно в память о двух жизнях, погасших так внезапно. Но в этом акте самосожжения есть и нечто большее, чем просто отчаяние. Это высвобождение, окончательное освобождение от оков. Они ушли вместе, в пламени, навеки связанные неразрывной нитью любви.

***

      Стук копыт, настойчивый и ритмичный, возвещает о прибытии повозки. Он пробивается сквозь пелену неспокойного сна, словно настойчивый барабанщик, требующий внимания. Яркое, раздирающее глаза солнце пронзает все вокруг своим настойчивым светом. Оно безжалостно проникает внутрь повозки, лезет в сонные глаза, заставляя жмуриться и отворачиваться. Даже внутри пахнет дорожной песочной пылью и слышатся голоса, громкие и резвые. Жар, густой и обволакивающий, тоже ощущается кожей. Он всегда был привычным спутником этих мест, словно невидимая рука, постоянно напоминающая о себе. Шея затекла от долгого сна в неудобной позе, протестуя против вынужденного бездействия. Нужно было проснуться, вылезти из повозки и встретить новый день, залитый этим нестерпимым солнцем и наполненный зноем.       Кавех ненавидел корабли. Честное слово, он их терпеть не мог.       Казалось, морская болезнь была создана самим Господом с особым, садистским умыслом. И как всегда, это путешествие превратилось в мучительное, полубессознательное существование. Пробуждения были краткими и ужасными. Кавех чувствовал, как его желудок совершает немыслимые кульбиты, а голова раскалывается от боли, словно в нее вбили раскаленный гвоздь. Соленый ветер, который другие, возможно, находили освежающим, для него был лишь предвестником новой волны тошноты. Он лежал, свернувшись калачиком на койке койке, тщетно пытаясь удержать в себе хоть что-то, кроме желчи и проклятий в адрес всех морских богов, вместе взятых. Он вспоминал, как уговаривал себя, что это необходимо. Что цель оправдывает средства. Что новое посещение семьи — это новые возможности, новые проекты — все это стоит нескольких недель агонии на этом проклятом плавучем гробу. Но сейчас, когда его тело предательски выворачивало наизнанку, он готов поклясться, что ни одно сокровище мира не стоит и секунды этой пытки. Ни один торговый договор. И ни одна теплая семейная посиделка в старом-добром родительском доме.       На корабле ему в полубреду ему мерещились знакомые лица. Аль-Хайтам, с его неизменным спокойствием и легкой насмешкой в глазах. Его прямая осанка, его невозмутимость. То, как он сидит в покачивающейся каюте за столом с книгой, поглощает знания, не справляясь о страданиях Кавеха. Иронично. Ведь именно Аль-Хайтам, с его рациональным умом, убедил его в необходимости этой поездки.       "Перспективы, Кавех, перспективы!" – звучало в его голове эхом. Перспективы, которые сразу после отплытия показались ему лишь миражом, призрачной надеждой, утопающей в соленой морской воде.       Земля за окнами дрожит в зное, как будто сама природа, затаив дыхание, готовится к великому возвращению. Аль-Хайтам сидит в резной карете рядом с Кавехом, коротко сжимает его ладонь. Он улыбается ему — вымученно, но мягко, как всегда, когда чувствует, что он теряется в мыслях. Даже будучи сонным он способен это понять.       — Ты волнуешься перед встречей с братом больше, чем перед первой встречей с моей сестрой, — усмехается он, собирая чуть отросшие волосы, липнущие к шее.       Кемаль тоже усмехается, потому что Кавех действительно оказывается чертовски прав.       — Потому что твою сестру я не оставлял в войне за трон за тысячи километров, как беглец. Хотя, беглеца среди нас нужно постараться поискать.       Они оба знают, что за этим стоит больше, чем ирония. До того, как трон их родины — Варанаси — стал объектом борьбы, отравленной коррупцией и жестокостью, они оба предпочли разбежаться по сторонам. Тогда власть принадлежала тем, кто умел пугать, подкупать и подавлять. По улицам столицы за их поездку в Милан начали бродить молчаливые тени страха: чиновники грабили простых людей, продавали землю за медь, и даже храмовые старейшины стали говорить голосом серебра. Народ стонал, но не знал, кому пожаловаться, ведь страх стал законом, а оба наследника — далеко. Хайтам и Дотторе тогда были глупы, полны собственных эгоистичных намерений — и бессильны. Пусть, каждый своими методами, пытались удержать власть — убеждали, спорили, боролись с мелкими несправедливостями, но всё это было как песчинки против шквала. И тогда судьба разделила их. Один воссоединился с родиной — упрямо, в отчаянии, в горечи. Другой окончательно уехал в холодную Европу, думая, что так будет лучше. Но годы прошли, и каждый из них стал сильнее. Один — правителем чужой земли. Другой — хранителем истоков. И в миг возвращения, в миг, когда карета остановилась у ворот, они оба уже знали: теперь у них есть силы.       Карета останавливается у западных ворот дворца. Ветер приносит запах манговых деревьев и горячего песка, вперемешку с пылью, поднимаемой с каменных дорожек. Солнце клонится к закату, окрашивая небо в густые оттенки алого и янтарного, отражаясь в отполированных до блеска колоннах у ворот. Возле входа тихо колышатся пёстрые ткани на фонарных столбах — их развесили слуги ещё утром, предчувствуя важность момента. За воротами клубится знойный воздух, а тени пальм укладываются на землю, словно тянутся навстречу прибывшим. Дворец Мадурай, возвышающийся за стенами, кажется частью миража — очертания куполов и башен дрожат в мареве, будто воспоминание, обретшее форму. Это не просто въезд. Это возвращение к тому, что когда-то было домом, а теперь стало судьбой. За воротами — он. Зандик.       Высокий, все такой же сутулящийся, как и в юности, только теперь плечи его держат не только косвенную ответственность, но и вес власти. Рядом — мужчина с серьёзными глазами, сдержанный и спокойный, в простом наряде знатного господина и в платке на плечах. Панталоне.       — Брат, — тихо говорит Кемаль, выходя из кареты — Как давно это было.       Они подходят друг к другу, и — без лишних слов — обнимаются. Словно не было лет, споров, гордости. Позади Панталоне стоит молодая девушка. Тонкая, серьёзная. Сдержанная, как вода в глиняном кувшине. Вспоминая письма Дотторе, Хайтам быстро определяет, кем является юная леди. Сирота, воспитанница Зандика и Панталоне, будущая наследница правления его брата — Коллеи Фаррадж. Она молчит, склонив голову перед Аль-Хайтамом и Кавехом, словно перед господами. Кавех шагает к ней первым. Он изучает Каллеи внимательно, но с теплом. Девушка стоит неподвижно, с прямой спиной, лицо её кажется спокойным, почти невозмутимым. Она выглядит младше своего возраста. Ей всего пятнадцать, но и в этом возрасте в ней уже чувствуется выраженная внутренняя собранность, которая редко даётся и взрослым. У неё блестящие тёмные глаза, внимательные, чуть настороженные; губы — тонкие, как у матери, которую она едва помнит; жесты — экономные, выверенные. Она не играет роль будущей правительницы — она уже стала ею, тихо, незаметно, в своих книгах, в беседах с Панталоне, в наблюдениях за Зандиком. Её платье кажется простым, из местного льна, но безукоризненно чистым и аккуратным. Каждый её шаг ощущается взвешенным, и в то же время в ней ещё звучит тот лёгкий, почти неуловимый оттенок юности, что делает её одновременно серьёзной и трогательной.       — Ты и есть Коллеи, верно? — спрашивает он мягко.       Девушка кивает и сдержанно произносит:       — Да, господин. Я рада встрече с вами.       — Мы привезли тебе кое-что, — наблюдения вызывают у мужчины тихий смешок. Он подживает жестом слугу. — Ты ведь наверняка ждала подарков, верно? Не поверю, если откажешься.       Тот приближается, неся аккуратно развёрнутый ящик, выложенный изнутри бархатом. Внутри лежат три роскошных платья: одно — из лазурного шёлка с вышивкой в виде виноградных лоз; второе — цвета белого кофе, украшенное перламутровыми пуговицами; третье — алое, со сдержанной отделкой золотой нитью. Коллеи чуть расширяет глаза, но тут же сдерживает себя. Она опускает взгляд, будто не веря, что это предназначено ей.       — Они такие… красивые, — шепчет она наконец, совершенно не зная, как на такое реагировать. — Я никогда не видела ничего подобного. Это… слишком много.       Кавех смеется ей в ответ, снова жестами что-то командуя слугам.       — Ничего не слишком, девочка. Ты заслужила. И ты заслужишь ещё больше. Это — только начало. Это — платья европейских мастериц, — объясняет он обращаясь на этот раз к панталоне. — В каждом из городов, где мы побывали с Аль-Хайтамом, я подыскал для Коллеи лучшее. Они не для балов и не для пиров. Они — для ее будущего.       Хайтам подходит ближе и добавляет:       — В тебе будет соединено многое — Индия, наша история, и то, что мы узнали за границей. Эти платья — только знак. Но в тебе гораздо больше, чем в любой ткани.       Коллеи поднимает на них взгляд. В её голосе отражается смесь юношеской серьёзности и почти взрослой ответственности:       — Это очень значимо для меня. Я благодарю вас обоих. Я знаю, что не только платьями измеряется доверие. И я постараюсь не подвести ни вас, ни народ.       Кавех, тронутый её словами, ощущает, как в груди поднимается волна тёплой нежности. Его глаза блестят мягким светом — таким, каким смотрят на тех, в ком видят отражение себя. Он вспоминает собственное юное одиночество, почти что отсутствие толковой семьи, голос сестры, ставший ему целым миром. Кавех тихо выдыхает, сдерживая вдруг проснувшееся волнение, и укладывает руку Коллеи на плечо — не просто как жест поддержки, но как знак принятия, как прикосновение сердца к сердцу.       — Ты уже достойна. Просто помни это. И не забывай быть собой.       Пир оказывается устроен в северном крыле дворца, в давно заброшенном павильоне, куда когда-то дети бегали играть в жару. Здесь Доктор вместе с братом в детстве устраивали свои "советы", делили манговые косточки как символы власти и решали, кто будет "властелином" дня. Впрочем, Хайтам выигрывал чаще. Тогда Панталоне ещё не было рядом, но, как шутливо говорил Зандик, "даже воображаемый второй правитель, условная воображаемая королева или возлюбленная одного из нас, нам казалась слишком шумной". Теперь в этот павильон возвращается жизнь — будто дыхание давно забытой эпохи наполняет каждый угол. Стены застелены тканями в насыщенных оттенках охры и индиго, узоры на которых напоминают древние легенды о богах. Цветы — жасмин, розы, фуксии — лежат в глиняных чашах, выстроенных вдоль мраморных ступеней. Лёгкий звон серебряных чаш перекликается с тонким шелестом лент, привязанных к верхушкам колонн — они мерцают в вечернем свете, словно призрачные знамена ушедшего времени.       Запах лепестков жасмина, рассыпанных у входа по древней традиции, смешивается с ароматом специй и раскалённого масла, в котором томятся пряные сладости. Масляные лампы на низких столах горят ровно, разбрасывая мягкие золотистые отблески по лицам гостей и блестящим плитам пола. Даже воздух здесь кажется гуще, напитанным теплом встреч, воспоминаниями. И хотя пир является неофициальным, в каждом жесте, в каждом украшении чувствовалась любовь — к дому, к детству, к корням, которые пульсируют в крови каждого из них.       Зандик проводит Панталоне через зал, показывая ему, что велел оставить старые мозаики нетронутыми. Он наклонился к мужчине, негромко проговаривая, в голосе его чувствуется усталая хрипотца и легкая неуверенность:       — Я хотел, чтобы Коллеи увидела нас не в золоте, а в камне, из которого мы вышли.       Панталоне понимающе кивает ему, вдыхая горячий воздух. Он не реагирует на чужое смущение, чтобы не усугубить его:       — И чтобы помнила, что даже скромность может быть достойной короны.       Он посмотрит на Панталоне с благодарностью. Слов у них в стенах дворца было мало, но взглядов — с избытком. Всё, что было не произнесено, отражалось в их движениях — в том, как он подавал Панталоне чашу с фруктами первым, в том, как тот в ответ поправлял его накидку, словно делал это всегда. В их взаимодействии не было театра. Только давняя, надёжная близость, которую не нужно было доказывать. И среди веселья, света и голосов прошлого, они вдвоём создавали нечто новое — спокойное, уверенное будущее.       Пируют они до самой зари. Всё начинается с богатого застолья в глубокой галерее с колоннами, где стены украшены пёстрыми коврами и старинными драпировками из ткани, давно хранящей запах ладана и сандала. Массивные деревянные столы ломятся от блюд: жареные ягнята с приправами, золотистый рис в бирьяни, фрукты в сахарной глазури, густое вино из старых амфор. Воздух полон пряных запахов и гулкого смеха. Слуги снуют молча, как тени, меняя блюда и наполняя кубки. После — танцы. Их устраивают в крытом внутреннем дворе, где фонтаны мерцают под светом висящих фонарей, а ветер едва колышет листья апельсиновых деревьев. Мелодии звучат с утончённой тоской: Панталоне и Кавех кружатся вместе под руку, пока Аль-Хайтам с какой-то особой нежностью вглядывается в эти два силуэта. Он и Зандик, как в юности, смеются, глядя друг на друга, вспоминая, как однажды танцевали босиком под ливнем на заднем дворе старого дома. Смех переходит в воспоминания: детство, прятки в коридорах старого дворца, рассказы у фонтанов. Они говорят тихо, но так, будто слова — это мост, перекинутый сквозь года. Даже Панталоне искренне улыбается, едва касаясь плеча Зандика, когда он вспоминает, как однажды спрятался в кладовой, чтобы не учить свод законов. Пламя факелов дрожит, а ночь вбирает в себя тепло. И под этими звёздами, в безлюдной области дворца, где только ветер шепчет о прошлом, они чувствуют — всё вернулось на круги своя. Наконец.       — Помнишь, как ты упал в пруд, когда хотел произнести первую речь перед старейшинами? — спрашивает Дотторе, отпивая из серебряного кубка.       Хайтам смеется, поднося спиртное к губам.       — А ты не сказал им, что это была не моя идея. Ты позволил мне утонуть и в воде, и в позоре.       — Зато с тех пор ты научился плавать. И толкоал говорить речи.       Они все смеются. Кавех, сидящий рядом, смотрела на Аль-Хайтама с новым теплом. Он снова оказывается дома. Не в замке, а в душе.       — А ты Панталоне? — спрашивает. — Ты стал таким сдержанным, молчаливым. Как ты вообще выдержал столько лет рядом с ним?       Тот жмет плечами, на его губах отображается кроткая улыбка, задумчивая и тихая.       — Я научился слушать и ждать.       По ощущениям, утро наступает нескоро. Аль-Хайтам стоит в саду, окружённый шепчущими пальмами и благоухающими цветами. Раннее солнце едва поднимается над горизонтом, окрашивая небо в персиково-золотистый оттенок. Его лучи мягко ложатся на гладкие камни дорожек, на тонкие листья деревьев, на отблескившую от росы траву. Павлины неторопливо расхаживают у дальней стены, изредка пронзительно вскрикивая, как будто проверяя, проснулся ли дворец. Воздух кажется тёплым, влажным, наполненным запахом жасмина, спелых фруктов и соли. Где-то поблизости, за изгородью из бамбука, щебечут птицы, и каждый их звук отзывается в душе Аль-Хайтама — это не эхо прошлого, а предчувствие чего-то ещё не начавшегося, но близкого. Возвращение к истоку, к корням, к чему-то невыразимо родному. Сад кажется ему все тем же, что и в детстве, и в то же время иным.       Письмо из Европы лежит в его руках, запечатанное сургучом, но он не спешит его вскрыть. Вдруг мужчина слышит шаги — лёгкие, но уверенные. Он уже знает, кто это.       — Ваше Высочество, — произносит Коллеи, останавливаясь у его плеча.       — Здесь я просто Хайтам, — отвечает он, не оборачиваясь сразу.       — Тогда… Аль-Хайтам. Можно задать вам вопрос?       Он поворачивается к ней. Коллет стоит перед ним прямо, в простом, но аккуратно подогнанном сари с лёгкой вышивкой у воротника. Её волосы строго заплетены в косу, уложенную на плечо, а на лице — та сосредоточенность, которую редко увидишь у совсем еще молоденькой девушки. В её глазах отражается не сомнение, а пытливость.       — Конечно, — говорит он, уже предугадывая, что она скажет.       — Как вы поняли, что готовы править?       Он на мгновение задумывается, опуская взгляд на песчаную тропу у своих ног.       — Я не понял, я и не был никогда к этому готов, — честно отвечает мужчина. — Я просто начал. Делал шаг, потом ещё один. И ошибался. Главное — быть честным с людьми. С собой. С ошибками — это лучшее, что мы можем делать для народа, Коллеи. Показывать настоящих себя, неподготовленных, неотесанных, простых, точно таких же, как и наш народ.       Она хмурится.       — Но если ты ошибаешься — разве это не делает тебя слабым и недостойным уважения в глазах других?       Слышится тяжелый выдох. Руки сами убирают письмо за спину условно, теперь оно не имеет больше никакого значения, а сам Аль-Хайтам качает головой, словно отгоняя навязчивую муху. Вопрос Коллеи задевает его за живое. Он помнит страх, сковавший его в первые дни правления, парализующий ужас перед любой ошибкой. Ему тогда казалось, что каждый его промах будет воспринят как слабость, как доказательство его некомпетентности. Но лишь со временем он понял, что истина лежит совсем в другой плоскости. В его голове всплывали лица людей, чьи судьбы зависели от его решений. Фермеры, чей урожай погубила засуха. Ремесленники, чьи мастерские разорились из-за нечестной конкуренции. Солдаты, вернувшиеся с войны с ранами не только на теле, но и в душе. Он помнит о бессонных ночах, проведенных за поиском решения, о мучительном выборе между несколькими плохими вариантами, о горечи поражений и радости маленьких побед.       — Это делает тебя живой, — проговаривает он, на этот раз более твердо, глядя прямо в глаза Коллеи. В его взгляде читается непоколебимая уверенность, выкованная опытом и бесчисленными принятыми решениями. — Люди не ищут в нас богов. Они устали от идеальных, недосягаемых фигур, живущих где-то в облаках. Они хотят видеть, что мы – такие же, как они. Что мы не боимся ошибаться ради них. Пойми. Сила не в безошибочности, а в том, чтобы подниматься каждый раз, когда падаешь, — именно это и становится его ответом. Он говорит, вкладывая в каждое слово весь свой опыт, не пытаясь убедить Коллеи, а просто делясь тем, что сам понял. Сила не в том, чтобы никогда не падать, а в том, чтобы находить в себе силы подняться. Мудрость в признании своих ошибок и в извлечении уроков из них. Она в том, чтобы учиться, расти и становиться лучше – не для себя, а для тех, кто доверил тебе свою судьбу.       Он делает шаг к ней и мягко касается её плеча:       — А ты? Почему спрашиваешь?       Коллеи чуть опускает глаза. В её голосе звучит не детское любопытство, а почти взрослая сосредоточенность.       — Потому что я должна однажды решать за многих. Я не боюсь ответственности. Но боюсь не соответствовать чужим ожиданиям       В том взгляде, которым он глядит на неё в ответ, чувствуется невыраженное словами уважения.       — Ты уже соответствуешь, потому что спрашиваешь об этом. Заботясь о народе, ты будешь становиться достойной его, — в ответ на его слова она молча кивает. Хайтам видит, как в её глазах загорается огонёк. Желание понять. Желание стать достойной. Она стоит рядом ещё лишь мгновение, словно впитывая каждое слово.       — Спасибо. Мне очень это важно. Спасибо вам большое, — повернувшись, она, не спеша, уходит, как будто унося на плечах не только ожидания двух правителей, но и дыхание всей земли. Он долго смотрит ей вслед. Будущее, думает он, уже идёт. Оно моложе, чем он ожидал. Но, кажется, оно идёт по верному пути.

***

      В полумраке огромного зала дворца прохлада камня ласкает обнажённые плечи Кавеха. Теплый свет просачивается сквозь резные окна, танцуя замысловатыми узорами на персидских коврах. Аль-Хайтам стоит напротив, его тёмные глаза, обычно холодные и аналитичные, сейчас полны неприкрытой страсти. Воздух густ от аромата сандала и мускуса, смешиваясь с терпким запахом кожи Аль-Хайтама. Кавех делает нерешительный шаг вперёд. Тонкий шёлк его одеяния скользит по телу, напоминая о прикосновениях, которых он жаждет. Он поднимает руку, касаясь щеки Аль-Хайтама, и под пальцами оказывается едва ощутимая щетина, тепло кожи, биение пульса. Аль-Хайтам перехватывает его руку, прижимает ладонь к своим губам, оставляя на коже влажный, обжигающий поцелуй, почти лихорадочный и заставляющий тяжело сглотнуть.       Тишина зала кажется оглушительной, прерываемая лишь тихим дыханием двоих. Аль-Хайтам медленно наклоняется, его губы находят губы Кавеха. Поцелуй начинается робко, неуверенно, словно он — какая-то глупая проверка, но постепенно он становится глубже, требовательнее, выражая всё то, что они так долго скрывали друг от друга. Языки сплетаются в страстном танце, от которого по телу Кавеха пробегает дрожь. Мужчина отрывается от его губ, переводя поцелуи на шею, плечи. Кавех запрокидывает голову, позволяя Аль-Хайтаму делать с собой всё, что угодно; его руки блуждают по спине Аль-Хайтама, чувствуя напряжение мышц под тонкой тканью одеяния, он тянет его на себя, желая быть ближе, раствориться в нём. Хайтам подхватывает Кавеха на руки, неся его к огромной кровати, усыпанной подушками и шёлковыми покрывалами. Он опускает его на мягкую поверхность, нависая сверху, а в его глазах — обещание. Страсть и нежность. Верность и преданность. Кавех смотрит на него снизу вверх, его сердце бешено колотится в груди. Он знает, что эта ночь изменит всё. И он готов.       Даже спустя столько времени в них обоих и желание, и страх, и какая-то затаённую грусть.       — Это последняя наша ночь здесь, — тихо произносит Аль-Хайтам, словно боясь нарушить хрупкую атмосферу, сотканную из тишины и страсти. Его голос звучит хрипло, непривычно чувственно. Он касается его щеки большим пальцем, нежно поглаживая кожу. Кавех вздрагивает от этих слов. Они эхом отзываются в его сердце, напоминая о неизбежном расставании с Индией, о том, что их мимолетное счастье встречи с семьёй скоро закончится. Он поднимает руку и касается лица Аль-Хайтама в ответ, перебирая его волосы.       — Я знаю, — шепчет Кавех, и в его голосе слышится печаль. — Поэтому давай сделаем эту ночь незабываемой.       Мужчина ненадолго прижимается губами к его губам.       — Я хочу запомнить каждую секунду, — говорит он, отрываясь от Кавеха. — Каждое прикосновение, каждое слово, каждый твой взгляд, свет мой, — он начинает медленно расстегивать его одеяние, оголяя плечи, грудь. Кожа Кавеха горит под его прикосновениями. — Скажи мне, что ты хочешь, — шепчет Аль-Хайтам, и теперь его голос почти неслышен. — Я сделаю все, что ты пожелаешь.       — Я хочу, чтобы ты был со мной, — ответ звучит безмерно трогательно. Голос дрожит от волнения. — Чтобы ты любил меня. Не только этой ночью. Так, как будто завтра не наступит никогда.       Аль-Хайтам опускается ниже, его губы скользят по шее Кавеха, оставляя за собой дорожку из поцелуев.       Всё становится очевидно.       Тусклый свет заливает комнату, превращая их тела во, всего лишь, силуэты. Аль-Хайтам неторопливо ведёт губами по животу Кавеха, чувствуя, как тот вздрагивает под его прикосновениями. Каждый его поцелуй ощущается словно заклинание, пробуждающее в Кавехе бурю чувств, забытых желаний. Он стонет, запрокидывая голову, позволяя Аль-Хайтаму властвовать над собой. Мужчина поднимается выше, его взгляд становится полон обожания. Он видит в глазах Кавеха отражение своей страсти, целует его в губы, глубоко и жадно, выпивая каждый вздох, каждую частичку его души. Его руки блуждают по телу Кавеха, изучая каждый изгиб, каждую впадинку. Он касается его с нежностью, с благоговением, словно боясь сломать эту хрупкую красоту.       Кавех, безусловно, отвечает на его поцелуи с такой же страстью, с таким же отчаянием. Он обвивает руками его шею, прижимая к себе как можно сильнее. Он хочет впитать в себя каждую клеточку его тела, чтобы никогда не забыть этот миг, эту ночь.       Боль пронзает его, острая, как кинжал, но быстро сменяется теплом, разливающимся по всему телу. Аль-Хайтам входит медленно, с осторожностью, словно боясь причинить ему вред, и Кавех чувствует, как растягивается его плоть, принимая его, и на мгновение замирает, задыхаясь от ощущений. Это боль, но в ней есть что-то сладостное, почти невыносимое. Он сжимает простыни под собой, пытаясь удержаться, не потерять контроль, его тело напряжено до предела, каждая мышца дрожит. Но боль постепенно отступает, уступая место нарастающему наслаждению. Мужчина заполняет его, не только физически, но и эмоционально, своей любовью, заботой, своим теплом. Он чувствует его дыхание на своей шее, слышит тихие стоны, вырывающиеся из его груди. Аль-Хайтам целует его снова — в плечо, нежно, как он умеет, ободряюще, словно говоря: "Все будет хорошо". И Кавех верит ему. Наслаждение захлёстывает его скоро, как волна, смывая все границы и все запреты. Он чувствует, как кровь приливает к голове, как мир вокруг него расплывается, и остаются только они двое, сплетённые воедино. Он стонет, не в силах сдержать себя, и его голос теряется в полумраке комнаты.       Он обхватывает Аль-Хайтама ногами, прижимая его к себе ещё сильнее, желая раствориться в нём, стать одним целым с установленным им ритмом. Его движения становятся более настойчивыми, более требовательными. Он чувствует, как Аль-Хайтам отвечает ему, двигаясь в унисон с его телом. Они двигаются вместе, словно два маятника. Член Аль-Хайтама, длинный и твёрдый, заходит почти целиком. Кавех чувствует, как нарастает напряжение, как приближается кульминация, и в этот момент он уже не может думать ни о чём другом, кроме этого мужчины, своего принца. Он весь принадлежит ему, его телу, его душе. Он отдает ему себя без остатка, не боясь ничего и не сожалея ни о чём. Пьянящий коктейль боли и наслаждения закручивает его в вихре, отрывая от реальности. Он чувствует, как кружится голова, как теряется связь с телом, и остаётся только одно — необузданное, всепоглощающее желание. Он кричит, прижимаясь к Аль-Хайтаму ещё сильнее, и этот крик — не только стон наслаждения, но и признание в любви, в той любви, которую он так долго скрывал в своем сердце.       Движения Аль-Хайтама становятся более уверенными, более требовательными. Он ведёт его к вершине, к экстазу, к полному забвению.       Когда они достигают пика, мир вокруг них исчезает. Наступает тишина, прерываемая лишь тихим стуком их сердец. Они лежат в объятиях друг друга, не в силах оторваться. Они знают, что эта ночь подходит к концу, что скоро им придётся сесть на корабль и уплыть, но сейчас, в этот момент, они вместе. И это всё, что имеет значение.