есть ли в этом что-то большее?

у киры всё было хо-ро-шо. хорошее образование, хороший муж, хороший ребенок, хороший дом. куда ни глянь — сплошное «хорошо». и улыбалась кира тоже хорошо; до сводящих скул, до морщинок вокруг глаз, до треснувших уголков губ. а то, что внутри ноет постоянно от пустоты поглощающей, то, что внутри непонимание дежавю с грустью ностальгии фокстроты выписывают, — это тоже хорошо. это чтобы не расслаблялась. и кира не расслабляется. лучшая во всём, до чего может дотянуться, а дотянуться кира может до всего — хорошие люди же все могут. кира заканчивает школу с отличием, кира знаменитый технолог, боец, биолог, инженер — никто не может сравниться. кира — пример для подражания — открывает собственную кадетку, открывает новые планеты, открывает новые гены, иногда забывает открывать пачку сухих хлопьев для своей алисы, но настолько редко, что никто и внимание не обращает, даже сама алиса, увлеченная блеском улыбки матери на голограмме. мать и жена кира тоже хорошая: ничего из жизней мужа и ребенка не пропустила. как алиса первый шаг сделала? видела. видео. потому что в то время выступала с докладом о недавно обнаруженных свойствах листьев парапау с планеты нв-178 [звучащие названия взамен пресловутым цифрам тоже отстоит кира]. как алиса произнесла первое слово? слышала. в наушнике. потому что в то время вступила в открытое противостояние с отрядом пиратов. маленькая алиса потом скакала по кириной кровати в больнице и всё кричала своим тоненьким голоском «ма-ма-ма-ма». как игорю одобрили создание исследовательского корпуса? читала. в новостном портале. потому что в то время была участником экспедиции на новую планету. возможно, игорь до сих пор не догадывается, что кира приложила немало усилий для того, чтобы дело всей его жизни нашло свет, и сама кира ему об этом не скажет. дома кира тоже бывает, конечно. играет с алисой в прятки; делает вид, что не знает о её тайном месте в большом шкафу в кириной комнате, как и не знает о том, что особо тоскливыми вечерами дочь приходит в эту же комнату, чтобы лечь на кровать и представлять рядом маму из плоти и крови. устраивает ужины только для них с игорем; готовит сама, красиво наряжается, старается так, чтобы шрамов видно не было, чтобы он не волновался, а он и не волнуется, делом своим увлечён, так что они только о работе и говорят — школьная страсть давно задохнулась от пыли заумных разговоров и размытых-пустых взглядов, которыми когда-то эффектная пара провожает друг друга теперь. думает ли кира о том, что медленно, но невозвратно, теряет то, к чему стремилась? что это тщательно впихиваемое всем «хорошо» уносится прахом по ярко-зелёным полям? думает. задумывается. исправляет. у киры все заново. теперь не «хорошо» — пройденный этап, теперь — «отлично». новые улыбки, ещё более болезненно-яркие, новые встречи, ещё более западающие в душу, новое «нет, не сегодня. сегодня у моей алисы первая научная конференция», новое «ох, нет, не могу покинуть планету сейчас: у моего мужа прорыв в исследовании; поэтому я буду следить за операцией отсюда». новая кира нравится миру даже больше — новая кира не на все соглашается, ищет компромиссы, распределяет время. новой кире все равно нужно больше успевать. новая кира, как неудачная версия робота, начинает изматываться, уставать. но улыбается также блестяще. кира иногда падает без сил и спит без сновидений. кире сложно. быть с семьёй, быть на границе, быть героем — везде и всегда сложно. кира хочет сказать об этом семье, — с семьёй же всем делятся, — но дочка при одном виде матери начинает прыгать и радоваться, чуть ли не визжать от того, кем является её родительница, а муж и вовсе не пытается услышать — у него период «хорошо», кира знает, кира проходила. в итоге кира смиряется. хватается за остатки лоска, совершенства. у киры так много синяков, сломанных костей, ожогов и так мало внутренних ресурсов, что современная медицина помогает не так, как вначале. на теле все больше шрамов, изнывающая по отдыху душа — лакримоза, которую исполнят на кириной могиле. смирение порождает привычку. кира счастлива в своём идеальном аду. честно. но.. если сердце бьется чуть-чуть сильнее, когда эту выверенную идеальность пытаются разрушить пришедшие из глубин космоса пираты? если улыбки становятся чуть более настоящими, а глаза начинают гореть, когда принимает командование на себя и, ненадолго оставив внутренние запреты, отпускает своих внутренних демонов, начинает драться так, как будто вымещает в битве всю скопленную боль? это же не так уж и плохо, верно? всем нужна отдушина. и то, что появился первый выживший после встречи с ней враг, — тоже не так уж и плохо. этот враг скалится улыбками — до противного настоящими. этот враг смеётся — закатывается куда-то к фальцету. этот враг бросается намеками — склизкими, от которых отмыться хочется быстрее чем. кире противно, кире и н т е р е с н о. кира хочет узнать, каково это, — жить свою лучшую жизнь? не бояться сделать или сказать что-нибудь не то, не бояться осуждения, не бояться мечтать. и кира спрашивает. прижимает мужчину к стене, клинок к горлу, дыхание к уху и срывается на отчаянное «покажи». а он понимает. шутливость и пошлость из тела выходят на выдохе, паяц обращается в старца, хмурится, взгляд ловит, кивает отрывисто, всей своей сущностью обещание передавая, — но достаточно одного мига, — и вот в кириных руках вновь провонявший потом и самодовольством шут. шут, знающий цену обещаниям. шут, разрывающий шаблон. весельчак — имя настоящее выбить из него так и не удаётся — передает ей тайные послания на языке, который сам же и придумал. весельчак ходит по странным клубам, а она тащится за ним настороженным хвостиком. он пьет, курит, давится своей же рвотой и смехом; смотрит на неё сквозь пелену слез и хрипит: «хочешь так же?». она машет головой, зарабатывая похлопывание по макушке и практически гордое «хорошая девочка». больше весельчак с ней по клубам не ходит. он не окунает её с головой в грязь, он знакомит её с понятием «свобода». весельчак как герой из тех школьных романов двадцать первого века, которые кира читала раньше, в детстве, пряча их под матрасом. потом ей сказали, что она выше беллетристики, что она должна быть увлечена наукой — и кира кивнула, сожгла эти книги, стараясь больше о них не вспоминать. очередной запрет. весельчак рушит их все: пробирается, сминает, оставляет после себя выжженное поле, на котором нужно строить что-то заново. и строит сам. хватает киру за руки, кружит, сыплет неудачными комплиментами, учит улыбаться по-настоящему. а она, иногда забывая рот захлопывать, знания эти поглощает, удивляется возможностям. весельчак никогда не обещал ей «навсегда». он ничего, кроме того, первого, самого главного, в принципе не обещал. давать слово стоит только тогда, когда ты можешь его сдержать. этому он тоже киру научил, назвал это «основой пиратства». п и р а т с т в о то, что её родную планету грозилось уничтожить. те, кого она сама убивала по десятку в месяц. тот, кто научил её жить. кира на распутье. она хочет продолжать, радоваться, не ощущать под ногами землю. но окончательный выбор киры — тот, на который наталкивает сама суть существования. тот, который вернет её в оковы идеальности и запрет пресловутым притяжением. потому что, не смотря ни на что, так правильно. боль — правильно. верность идее — правильно. кира ведёт отряд, кира нападает на логово пиратов. кира убивает глота. у киры в руках космеон, и спрятать его тоже правильно. кира пишет письма, успевает. одно — мужу, про которого практически забыла; другое — дочери, которая, наверное, прячется все там же. есть и третье. в нём всего два слова, те, которые она ни разу так и не произнесла, те, которые и не думала, что произносить придётся: «спасибо. прости» и пусть какой-то странный вечно дергающийся мальчик где-то сто лет тому вперед пытается из ограниченного запаса букв, разбивая руки в кровь и ею же захлёбываясь, выложить слово «вечность». и пусть спустя семнадцать лет у него все-таки выйдет. его киры уже не будет. «хорошо» — пройдено, «отлично» — закончено следом, «свободно» — оказалось никчемно и кануло в бездну. осталось лишь положить свою жизнь на алтарь судьбы и дышать воспоминаниями, как будто искусственное заменит настоящее, как будто запертое успокоится и забудется.