Анархист

Это было ожидаемо, но все равно внезапно, как солнечный удар. Так бывает, если очень сильно чего-то ожидаешь – проморгаешь обязательно. Рома, конечно, стал первым. Во вторник, семнадцатого. Леша валялся на кровати, посасывая пиво в свой законный выходной – единственный день в… месяце? году? жизни? – когда никого не нужно контролировать. Пиво, чипсы, плойка с теккеном. Стоило еще выключить телефон, чтобы не портить себе настроение хотя бы в этот чудесный день. Лучше разочароваться в среду, там и без того поводов наверняка наберется, этот будет одним из списка – кто вообще любит среды, разве в них есть хоть что-то хорошее? В телегу одно за другим падает несколько сообщений, со звуком, оглушительно громко: Рома не умеет быть незаметным в его жизни. Леша ставит игрушку на паузу, глядит на всплывающие окна, берет телефон в руки, перечитывает внимательнее. Ухмыляется криво и отхлебывает из бутылки, забивая кислый привкус обратно в глотку. – Сученыш. Мелкая, бессовестная крыса. Сколько лет прошло, а Рома так и не научился смотреть в глаза своим проблемам. Хотя Леша пытался неоднократно, хватал его за подбородок узкий, птичий, разворачивал к себе, требовал: гляди на меня, вот он я, твоя проблема, говори со мной. Рома отбивался сообщениями в телеге; редко – голосовыми, если был совсем пьян. Вот и теперь. Много-много сообщений по одному слову, в столбик. Вертикальная заградительная черта, забор под напряжением, не влезай – убьет. Леша лазил. Леша бился. Леша не уверен, что все еще жив. Неверными после суток безделья пальцами он тычет в экран и чуть не заказывает себе пиццу с грибами. Долго смотрит на рекламный ломтик с неправдоподобно желтой тянучкой сыра, долго ждет, долго думает. Выходит из яндекс-доставки и лезет в контакты. Звонит. От гудков начинает болеть голова и тошнит, хотя Рома еще даже не ответил. Он и не ответит. Никогда не отвечает. В тишине гудки звучат как пистолет без глушителя. Ничего, думает Леша, засыпая в рот горсть картофельных крошек. В СНГ полно талантливых керри, куда более молодых, чем Рома, и куда как более терпеливых. Внимательных, послушных. Которые берут трубки и не закатывают истерики, если им пикнули метового Вивера вместо мертвого ТБ. У панд хорошие финансы, они точно себе кого-нибудь найдут, в крайнем случае можно попытаться достать из загула Илюху Телека – он точно не откажет затащить пару каток на отборочных по старой памяти. Звучит как план. И выглядит как план. Леша откидывается обратно на подушки и отбрасывает телефон подальше. Убеждает себя, что ни капли не разочарован. Заставляет себя взять в руки плойку и сосредоточиться на экране. Телефон подпрыгивает на матрасе и падает с кровати. * За Ромой уходит Глеб – ожидаемо: Глеб ведомый и подсажен на Рому как на иглу, на его авторитет, на его мнимое показное обаяние, на его пластилиновую дружбу. Леша пытается объяснить, что Рома не стоит этих попыток в преданность, но Глеб только ведет плечом и смотрит неловко. Говорит, что дело не в Роме. Кутается в рукава так, словно хочет от Леши закрыться, словно Леша может ему чем-то навредить. – Ладно, – говорит Леша. – Иди. Увидимся еще. Земля киберспорта не только круглая, но еще и крохотная, размером с кулак, из которого никуда не выбраться. Вопрос лишь в том, чьи пальцы прибьют тебя к земле. Глеб скупо улыбается и, залезая в такси, не дает себя обнять. Потом уходит Влад, а Глеб возвращается – входит и выходит, ебаный Винни Пух. Леша заставляет себя улыбаться, когда жмет Глебу руку. Глеб не улыбается вообще. – Будешь спать в комнате по соседству с моей, – командует Леша, провожая Глеба по сотни раз хоженым коридорам буткемпа. – Располагайся. Глеб коротко кивает и втягивает голову в плечи. Не отстраняется, когда Леша закидывает руку ему на плечо. Сглатывает, смотрит осоловело, не издает ни звука. Идеально вписывается в буткемп, который без разрешения Леши не смеет даже сквозняком гудеть и обрастать пылью. Влад не уходит, а сбегает, побросав вещи, девайсы и документы. О разрыве контракта сообщает по телефону менеджерам, и Леша чувствует в этом всем настойчивое чужое влияние. – Ему хотя бы хватило смелости позвонить, – записывает он вечером голосовое, которое почти сразу оказывается прослушанным. – В отличие от некоторых. Ничего не хочешь мне сказать? Рома ничего сказать не хочет и отмалчивается, почти две недели его присутствие в пандах неочевидно. Потом от команды один за другим начинают отказываться оффлейнеры. Кто-то проявляет благородство и придумывает более или менее благовидные предлоги, кто-то бежит просто так. Возможно, сочинить причину им не позволяет фантазия. Чувство стыда. Интеллект – да, в своих поисках они опускаются до такого дна, что Леша всерьез ожидает услышать, что кто-то не может сегодня сыграть, потому что забыл выключить утюг. Ему мерзко от собственной беспомощности. Подрывник общественного спокойствия симметрично с пандами сосет хуй со своей лигой тим и на связь выходить отказывается. Последней каплей становится попытка Глеба снова свинтить – он подходит к столу Леши с очень виноватым лицом и мнет нервически края черной футболки (фирменную джерси не носит принципиально). Глядит на экран с поиском лобби и… Леша поднимается с места раньше, чем Глеб успевает открыть рот – и тот отшатывается, испуганно округляя глаза. Отворачивается, сводит плечи углом, жмурится. Как будто Леша хоть раз его бил. Как будто Леша причинял ему боль. – Жди здесь, – бросает Леша коротко и выбегает из дома, на ходу вызывая такси. Гравий не хрустит под ногами, калитка не скрипит, окна – когда Леша к ним оборачивается – темные и безмолвные. За ними нет людей. Такси подъезжает через две минуты, стоит только докурить. Адрес вбрасывается без раздумий. Интересно, думает Леша отрешенно, у Ромы хватит смелости жить по адресу, который я знаю. В дороге он скуривает еще две сигареты и, застряв в пробке, сам не замечает, как начинает дремать. Светлый подъезд, третий этаж. Звонок то ли снова сломан, то ли снова отключен – приходится бить кулаком. Дверь трясется так, словно уже боится последствий, и Леша вполне способен ее понять: когда он дышит, в легких клубится дым такой ядовитой концентрации, что с самого себя становится страшно. И смешно одновременно: распереживался из-за какого-то пиздюка. Из-за какого-то пиздюка, который, на секундочку, Ромка Кушнарев. Который малой, который ни на что не способен без прикрытия кого-нибудь сильного и влиятельного, а сейчас у него за спиной разве что крылья – и то, если мнит себя ангелом, а так гол как сокол. Ромка Кушнарев, который открывает свою дребезжащую ссыкливую дверь и проявляется на пороге сразу со скрещенными руками и взглядом исподлобья. – Ну? – Во-первых, здравствуй, – отвечает Леша и заставляет себя дышать. Хотя бы дымом. Легкие расходятся и схлопываются, в них клубятся серые никотиновые испарения. – Здравствуй, – легко соглашается Рома, и больше ничего в нем не шевелится, кроме губ, сухих и искусанных. – Че хотел? – Хотел поговорить. Впускай. – Нет. Похоже на толчок ладонью в грудь, Леша удивленно моргает. Кажется, кто-то рассказал Роме про мужской характер, но куда ему, щенку мелкому, кусать. Только лает. – В смысле – нет? – В том самом. Че тебе надо? – На пороге это будем выяснять? – На пороге, а в чем проблема? Не по статусу вопросы в коридорах решать? – Рома, что ты бесишься? Ты еще из-за Наташи горишь? – Из-за Наташи, Альбины, Оли – или кто у тебя теперь там – я не горю и гореть не собираюсь. Клянусь, мне поебать. – Тебе лишь бы поебать. – Поебать и похуй, с кем ты сейчас трешься. Зачем ты приперся? – Впусти – расскажу. – Если приехал трахаться – заходи, если разговаривать – уебывай нахуй. Как интересно. Леша поднимает бровь и смотрит по-новому. Рома выглядит серьезным: хмурый, схуднувший, с этой своей смешной клочковатой щетиной. Складки у рта, несколько ресниц заломились на кончиках, и оттого глаза кажутся мельче, злее. Леша замечает это, потому что прислонился очень близко. Потому что Рома не отодвинулся. Он все еще зажевывает сигареты сладкими жвачками, оттого его дыхание горькое и сладкое одновременно, как микстура. Леше надо, Леша болен: у него передоз мелких щенков в крови. – Рома, ты меня заебал, – говорит он, и когда он это говорит, губы касаются насохшей корочки на губах напротив. Это почти поцелуй, но нет, больше нет, больше никогда, Леша себе обещал. Рома его заебал до такой степени, что нельзя вспомнить ночь, в которую он Леше не приснился. А сейчас он стоит и дышит, как будто ни в чем не виноват. – Я – тебя? – он улыбается, но на нем лицо человека, в жизни которого не было ни одного счастливого дня. – Разве это не ты каждый день пишешь мне голосовушки, как маленькая девочка? – Рома, я тебя выпорю. – Не выпорешь. Я помню стоп-слово. – Какого хрена ты разогнал всех людей в пандах? – Я? – Рома замирает с открытым ртом посреди движения навстречу, такой растерянный, что Леша мгновенно ему верит. – Ты все это время, думал, что я… что? Угрожаю им всем? Шантажирую? Ебусь, чтобы они к тебе не пошли? – Последнее очень в твоем духе. – Леха, ты всех заебал, – лицо у Ромы кривится так, словно он очень хочет рассмеяться, но не помнит, как это делается. – Ты всех распугал сам. Потому что никто не готов терпеть над собой чью-то королевскую задницу. Особенно если королевская задница это ты. – Раньше ты не был против видеть мою задницу над собой. – Спокойной ночи. – Стой! Дверь бьет о боковую часть ботинка, сунутого в проем, больно и стыдно, оставляя на белых кроссовках серые сухие разводы. У Ромы пыльная дверь. Это даже не смешно. – Я привез белое сухое, – признается Леша сдавленно. Это не капитуляция, совсем нет. Это… он подумает об этом позже. Может быть никогда – да, “никогда” – определенно хороший момент, чтобы напомнить себе об этой ситуации. – Чего? – Ты спросил, с какой целью я приехал, – объясняет Леша. – Я привез белое сухое, ну, то, помнишь, которое тебе понравилось в Партените. И смазку. – Смазку? – Смазку, да. Рома молчит так долго, что успевает начаться дождь. Если теперь топать обратно, то от пыльных пятен на кроссовках не останется и следа, а Леше очень хотелось бы сохранить на себе следы этого одичалого затворнического одиночества. Кто-то спускается по лестнице мимо них, громко цокая набойками. Он неважный, расплывчатый, словно в расфокусе. Леша видит четко только светлые веснушки на облупившемся от солнца носу Ромы. Когда тот хмурится, они сбиваются в кучу, как крошки на простыне. Наконец он поднимает взгляд, и Леша зачем-то вспоминает, что уже несколько месяцев не видел его глаз. – Хорошо, – говорит Рома и отходит, прикрывая дверь пошире. – Заходи.