Рапсодия времени

      «Гермиона» Резко мамин голос вырвал её из темноты. Одно слово, и размытые лица за столом дёрнулись, но остались в расфокусе. Очки у матери? Усы у отца? Гермиона не помнила в отличие от разговора про странный звук в стиральной машине или того, что воскресное жаркое удалось как никогда, а их дочь, к счастью, была единственной, кто ещё не выкрасил волосы в зелёный. На ум так же не приходили лица друзей и врагов. Только вспышки: рыжая макушка, чей-то палец, тыкавший в шрам, как компас, указывающий на что-то важное. Огромная борода, львиная башка, розовый до зубного скрежета костюм, остроконечная шляпа. Чувство злости, проходившее по телу вместе с вибрацией безумного женского смеха. От иллюзии мутило. Вчера? Прошлые выходные? Какой сегодня день недели? Всё растворилось в молочном тумане, скрывавшем жизнь с её маленькими, но важными деталями. Гермиона спрятана в маленьком пространстве туалета. Дверь закрыта, а за ней люди искалеченные пожаром, вокруг обугленные и переломанные конечности, кровь вперемешку с пеплом, и все говорят на французском. Какой бред. Гермиона не француженка. Она фотографировалась на фоне Эйфелевой башни. Кто-то сказал: «Улыбнись», и она улыбнулась. Гермиона беззаботно бродила по улицам и спускалась на лыжах по заснеженным склонам. Ветер трепал волосы, пахло жареными каштанами. Теперь она в госпитале и это неоспоримый факт. Вот только все госпитали похожи друг на друга. Вокруг коек кружились целители в лимонных мантиях, помогая пострадавшим в пожаре. Они размахивали палочками, чтобы пришить или отрезать, разносили зелья, чтобы облегчить страдания, пытались отмыть пол, размазывая красно-пепельные следы. При пробуждении Гермионы физическая боль отзывалась в каждом вдохе под рёбрами, пульсировала в раздробленных пальцах ноги и жгла внутренности, но всё исчезло после выпитых зельев и целебных заклятий, а воспоминания о том, как она оказалась здесь, так и не вернулись. Когда в голове прояснилось настолько, что проснулось любопытство, Гермиона попыталась узнать что случилось. Не разбирая французский говор из-за повторяющейся мольбе о помощи, она отыскала газетный листок. Крупный заголовок «Франция освобождена», и ниже «Гриндельвальд не отступит». Гермиона тогда подумала: глупая шутка. Францию освободили в эпоху, которую она привыкла считать историей. Её дед хранил в коробке пожелтевшие фотографии Парижа сорок четвертого. Он был полевым врачом и рассказывал о том как вытаскивал осколки из мальчишек, которые еще не научились бриться. Между знанием и пониманием выросла стена. Даты, лица и имена спутались в её голове в клубок, который нельзя было распутать, а факты истории остались неизменны. Война прошла уже или это новая? Она сомневалась в собственной адекватности, списывая всё на состояние аффекта, а если она из будущего? Учитывая, что она не сумасшедшая, её не разыгрывают и это не сон, а явь, то дела плохи. Очень плохи. Кроме того, на другой странице той же газеты она нашла заметку под заголовком «Трагедия на улице Монторгей» — там говорилось о театре, где произошёл пожар. Место в котором Гермиона впервые появилась. Получалось, что она очнулась не просто в чужой стране, а в эпицентре события, о котором читала. У неё не было ни документов, ни одного подтверждающего факта её существования, даже память подводила её, и оставаться в госпитале не казалось хорошим вариантом. Ей следовало бежать как можно дальше и как можно быстрее, пока её не схватили, потому что страх наказания обвивал горло дьявольскими силками. Пальцы сводило под ледяной струёй. Гермиона тёрла ладони. Смывала. Пепел въелся в каждую трещинку. Ей казалось, что руки принадлежали кому-то, кто был в огне и кто, возможно, должен был сгореть, но не сгорел, а теперь стоял на её месте, тёр ладони и не мог отмыться. Чёрные разводы преследовали её на щеках и одежде. Волосы висели, как пакля, в которой застряли хлопья сажи. Глаза были красными и опухшими. Вода текла за воротник, по шее, под мантию, капала с подбородка на пол. Кап. Кап. Кап. Звучало как обратный отсчёт того, чего она боялась узнать. Браслет на левом запястье с глухим звоном ударился о раковину, напоминая о себе. Гермиона несколько раз пробовала его снять, но тщетно. Змея намертво свернулась в кольцо вокруг запястья. Гермиона не могла с уверенностью утверждать, что браслет принадлежал ей, как не могла вспомнить, чтобы кто-то насильно приковал её к украшению. Ещё в кармане мантии она нашла обгорелый по краям блокнот. Его страницы были исписаны рунами, и потребовалось бы много времени, чтобы расшифровать их значения и понять, кому принадлежат записи. Руки нырнули в складки мантии. Зашарили по карманам. Пусто. Ладонь сжалась в поисках привычного обхвата. Волшебной палочки не было. На языке вертелось заклинание. «Проклятье!». Вот и всё, что было при ней. Внутри клокотало стремление вернуться на койку, свернуться в позу эмбриона на продавленном матрасе, сжать веки и ждать, пока кто-нибудь не придёт за ней и не скажет, что делать. Но в ней так же боролось слепое желание отыскать своё начало и разобраться во всём самой. Она не намерена возвращаться. Лучи света пролезали через маленькое окошко, отражаясь в зеркале. В небе черная полоса тлеющего пожара разрезала зигзагом небо, как шрам, в который тыкали пальцем. Когда-то он значил для нее всё, сейчас же от него остался только жест. Гермиона смотрела на полосу, рассчитывая что если воткнуться прямо в эпицентр пожара, то пробьется черепная коробка огненным светом и может тогда всё встанет на свои места. В дверь постучали. Настойчивый голос вновь попросил освободить кабинку. Покоя в этом месте не найти. Шершавый камень тёрся о плечо. В коридоре Гермиона двинулась вдоль стены, стараясь идти так, чтобы никто её не заметил. Она сутулила плечи, опускала голову, пряталась в алькове, когда дверь открывалась и выходила женщина, проклиная это место по-английски. Гермионе стало легче. Английский ласкал уши, как голос матери, зовущей на ужин. Но ей не давал покоя образ женщины. Шапка с вуалью и костюм точь-в-точь как у главной героини чёрно-белого кино, которое крутили в кинотеатрах по воскресеньям. Увидев на стене прибитую схему этажа, Гермиона нашла путь к выходу. Спустилась по лестнице и оказалась в большом холле. Авроры стояли живой стеной перед толпой у дверей, выкрикивающих имена и фамилии тех, кого они искали. Голоса срывались и сливались в сплошной гул. Началась давка и драка. Какой-то мужчина пытался прорваться. Его остановили двое в красном. Визг. Кто-то упал. В это время Гермиона всматривалась в лица и искала того, кто выкрикивал бы её имя. Первое и главное, что она знала о себе с того момента как проснулась. Она стояла, прикрываясь ширмой. Ни кого не узнавала. Иллюзия надежды распалась. Никто не придёт за ней, потому что её вообще нет в этом времени. Ясно одно: авроры ни кого не впускали и не выпускали. Некто в красной мантии уже обратил на неё внимание. Гермиона представила допрос. «Кто вы? Откуда? Как тут оказались?». Вопросы будут задавать снова и снова и она ни кому не ответит. Внутри провал, на дне которого болтались обрывки: следы на песке, падения с метлы, смех у камина, жёлтые глаза совы, помешивание зелья в котле. Какой год это был? Как выглядели лица всех, кто её окружал? А её дата рождения? Она испытывала тревогу от того, что точно и досконально не могла ответить даже на свои вопросы. И если опытный легиллимент заглянет в её голову, то увиденное примет за лживую ширму, за которой прячется самозванка. Гермиону накажут за то, что она нарушила кучу правил, о которых даже не знала, но которые, несомненно, существовали. И её страшило это наказание, которого она не заслужила. Шаг назад. Гермиона отступила к лестнице, собираясь вернуться на койку и обдумать всё более тщательно. Ей претила эта мысль. Её мучали вопли страданий, а бурые пятна на простынях сбивали с толку. Её заметила целительница с повозкой, набитой зельями всех цветов радуги. Женщина заговорила сердито, шипящими согласными. Гермиона не разобрала всех слов и почувствовала себя ребёнком, которого застали за чем-то запретным. Она кивнула. Да-да, она поняла. Да-да, она вернётся. Да-да, она больше не будет. Она врала и знала, что целительница не заметит лжи, потому что у той не было времени проверять. В переполненном госпитале каждый занимался своим делом. Тележка скрипела. Толпа за спиной выкрикивала чужие имена. Вновь лестница. Гермиона ждала три удара сердца, спиной чувствуя, что за ней никто не следит. Схема, которую она видела на стене, показывала выход в сад. Она повернула в другой коридор и нашла дверь. Свежий воздух наполнил лёгкие. Высокие деревья и низкие кусты с серо-зелёными листьями тянулись вдоль стен, трава была примята росой. По территории рассредоточились монашки. Гермиона сбилась со счёта, потому что они всё время перетекали с места на место: наклонялись, выпрямлялись, исчезали за деревьями и появлялись снова. Монашки не смотрели на неё. Они собирали коренья и плоды в плетёные корзины. Гермионе хотелось спросить у них: «Куда мне идти? Где выход? Где моя жизнь, которую я потеряла?» Но ждать ответа от них не приходилось. На груди у каждой была нашивка в виде губ, запечатанных тремя вертикальными стежками. Целительный орден Святого кого-то или чего-то. Значит они приняли обет молчания. На первый взгляд сад выглядел небольшим, но чем больше Гермиона по нему ходила, тем сильнее ей казалось, что ходит она кругами. Стены закольцевались магией или же это страх и тяжесть в ногах путало чувство направления. Дверь откуда она вышла, исчезла. Люди, которые должны были бы идти навстречу или догонять её, не появлялись. Вокруг не было никого, кроме серых фигур, скользящих между деревьями. Существует ли выход в этом месте непонятно. Гермиона устала и прислонилась спиной к стволу дерева, представляя себя в сером платье, со стёртыми пальцами рук от ручной работы и добровольного отказа права на голос. Забыть, кого ищешь или что ищешь. Почти согласилась с безумной идеей принять орден, как в звуках шелеста листвы прорвался человеческий голос. Когда Гермиона нашла источник звука, то спряталась за веткой, провисшей от тяжести яблок, и разглядела двоих: монашку и женщину, которая некоторое время назад проклинала этот госпиталь. Гермиона невольно напрягла слух. — …Франсуа только делает вид, что не знает. Я не ждала благодарностей, только информацию, но этот жук… под видом страха скупился и на это. Женщина замолчала, бросила яблоко в корзину монашки, затем полезла во внутренний карман жакета, протягивая флакон с молочно-белой жидкостью. Ветка под тяжестью яблок накренилась и издала скрип. Гермиона отступила. Пятки вминали упавшие плоды яблок в сырую землю. «Ты сама не найдёшь выход. Самое время рисковать» Ей пришлось вернуться и выследить женщину, держась достаточно близко, чтобы видеть силуэт и достаточно далеко, чтобы не заметили, но женщина все равно почувствовала преследование. Она остановилась, вытянула руку с палочкой ровно в ту сторону, где затаилась Гермиона и по-французски призвала выйти. — Я не желаю вам зла! — сказала Гермиона покинув укрытие. — Я ищу выход. — Une Anglaise? — переспросила женщина с удивлением. — Как некстати. — Она окинула Гермиону долгим взглядом сверху вниз и, не видя в ребёнке угрозы, опустила палочку. — Что ж, дитя, тебе определённо нужна помощь целителей. Пойдём. Госпиталь в другой стороне. — Нет-нет. Мне уже помогли, теперь я хочу выйти. Это не то место, где я должна быть. — Возможно, кто-то ищет тебя, — сказала женщина, медленно приближаясь — Стоит только подождать. — Вы не понимаете! — выкрикнула Гермиона. Злость вырвалась наружу. Не столько на женщину, сколько на собственную беспомощность. Гермиона утвердилась во мнении, что её здесь никто не ищет. Она одна. Но следом за злостью пришёл стыд. Кричать глупо. Гермиона не смогла сдержаться и потеряла контроль над единственным, что у неё осталось. Над собой. — Простите, — сказала она тише. — Так вы поможете мне выбраться из этого места? — И куда бы ты пошла? — В сторону пожара. Женщина покачала головой. — Боюсь, это невозможно. Авроры оцепили место и пока все не утихнет они не отступят, тем более еще поступают пострадавшие из-под завала. Гермиона это предполагала, но что если есть шанс или возможность одним глазком взглянуть на место где она появилась. Встать на ту самую землю где она появилась, вдохнуть пепел, услышать треск огня, который, возможно, трещал в её ушах, когда она теряла сознание. Поэтому она всё ещё пыталась пройти к пожару. Надежда была почти безнадёжной, но что если? — Война с Гриндевальдом делает многих подозреваемыми, — добавила женщина. — Включая меня? Расстояние между ними сократилось до вытянутой руки, и Гермиона заметила спрятанные под вуалью зеленные глаза. Женщине на вид можно было дать лет сорок, но когда говорят о возрасте волшебника, ошибиться можно лет на двадцать, а то и на все тридцать. — Дети не могли бы такое устроить, но под подозрение каждый — сказала женщина, пряча волшебную палочку в карман. — Тебе следовало бы остаться. — Я так не считаю. — С его ты так решила? Твои родители попали в список погибших? Тебе ни кто не предложил помощь? — Уверена, никто не придёт за мной и думаю, что вообще никого не знаю во Франции. Да я вообще не знаю, как быть дальше. Меня зовут Гермиона, — сказала она сквозь всхлипы. — Я жила в Лондоне и хочу вернуться домой. Мне … Запнулась. Из носа потекло, и дыхание перехватило. Гермиона не понимала вообще, как поступить следует дальше. Она никогда не была в такой ситуации. Никогда. Она всегда владела данными и на основе этого могла принять решение, просчитать шаги, предусмотреть последствия. Но сейчас она не доверяла самой себе. Разум её подводил, а время, в которое она попала, задавало кучу вопросов, на которые не было ни одного ответа. Всё вместе скатывалось в снежный ком, который рос грозя снести её под собственной тяжестью. Гермиона не хотела плакать. Честно не хотела, но слёзы потекли из-за чувства себя маленькой и потерянной. Она не сразу поняла, что дышит в чужое плечо и не может остановиться. Женщина приняла её в свои объятья и они стояли так до тех пор, пока Гермиона не остановила свои слезы и не приняла свое беспомощное положение. Она перестала бороться с тем, что прямо сейчас не может изменить. У неё нет палочки, нет союзников, нет ничего с чего бы она могла начать. Гермиона глубоко вздохнула, чувствуя, как солёная влага сохнет на щеках, и отстранилась. Листья шелестели, безмолвно работали монашки в стороне. — Меня зовут Эйлин Лакруа. И будет ошибкой, если ты покинешь госпиталь. — Возможно, вы правы. У меня все в порядке с головой, просто спутались некоторые моменты и мне хотелось бы разобраться с этим. — Вот так сразу? Сейчас Гермиона находилась под действием зелья, и когда оно перестанет действовать, вся боль вернётся. Лечь в госпиталь было бы разумно, но она находилась в месте, где её ещё не существовало. Её дед в этот момент где-то на поле оперировал солдата, а она стояла здесь — живая, из будущего, которого пока не случилось. Это было и чудом, и катастрофой. — Выход который есть здесь ведёт на магловскую улицу, — сказала Эйлин, окидывая Гермиону внимательным взглядом. — Тебе следует привезти себя в соответствующий вид. — Кажется моя палочка потерялась, не могли бы вы мне помочь с этим? Эйлин, немного пораздумав, вынула палочку и сделала короткий взмах. Ткань на теле Гермионы заструилась. Тёплая волна, которая катилась сверху вниз, перекраивала материю. Грязные складки мантии втянулись и укоротились, превращаясь в жакет с круглым воротником. Изорванные джинсы в копоти и с разодранным коленом перетекли в шерстяные бриджи. Кеды с отклеившейся подошвой сжались в туфельки на каблучке. — Волосы, — Эйлин кивком указала на спутанные кудри, в которых застрял пепел, и протянула заколку. Гермиона поспешно собрала волосы в пучок на затылке. Пальцы всё ещё дрожали, и несколько прядей выбились, упав на виски и шею, но это даже придавало ей вид естественной небрежности. Эйлин окинула её коротким взглядом, пока Гермиона закалывала последний завиток. — Не идеально, — сделала вердикт Эйлин, пряча палочку. — Вы не обязаны были этого делать. — Никто меня ни к чему не обязывал, дитя. Но если ты решила покинуть госпиталь, негоже появляться на улице в таком виде. Эйлин Лакруа поправила вуаль и кивнула в сторону. — Идём. Яблоневые деревья смыкались плотнее, и солнечные лучи уже не пробивались сквозь густую поросль, только редкие золотые пятна лежали на тропинке, точно монетки. Гермиона шла следом. В это мгновенье она доверяла Эйлин, хотя ничего о ней не знала. Ничего, кроме того, что женщина не оглушила её , не связала, не позвала никого, когда могла, а вместо этого опустила палочку, приняла в объятия и дала возможность привести себя в вид, не требуя взамен объяснений. Ветер шевелил листву. Каблуки Эйлин врезались в сырую землю. Браслет на запястье скользил по коже и отбивал ритм вперёд-назад.

Эйлин остановилась у непробиваемой стены из плюща, скрывающий пролом в каменной ограде, и жестом позволила Гермионе пройти сквозь проем между внешним миром и территорией госпиталя. Она сразу же услышала городской шум, а за спиной возвышалось монументальное здание из тёсаного камня с колоннами, фронтонами и арочными окнами. Военная больница Валь-де-Грас в Париже. Один из старейших госпиталей Франции, который одновременно являлся и госпиталем для волшебников. Теперь местонахождение Гермионы наслоилось на карту. Если иди на дым через площадь Денфер-Рошро, потом по бульвару Монпарнас до перекрёстка с улицей Монторгей, то выйдет около получаса пешком. — Точно пойдёшь туда? — спросила Эйлин, сделав шаг назад и оказавшись в тени плюща. — Точно. Оставив позади Эйлин и госпиталь, Гермиона шагнула на тротуар. Она старалась идти уверенно, но любопытство брало верх, взгляд то и дело косился по сторонам, цепляясь за каждую деталь незнакомого мира. На всем пути громоздились баррикады из всего, что французы смогли оторвать от земли: булыжники с мостовой; скамейки со спинками, на которых ещё виднелись выцветшие инициалы влюблённых; несколько фонарных столба с проводами; шины с немецкого грузовика и даже железная кровать с панцирной сеткой. Всё вздымалось вверх футов на шесть, перегораживая улицу от стены до стены. Мужчины с потными лицами и женщины в юбках, намотанных на пояс пели, шутили и кричали через баррикаду. Мимо, задев Гермиону плечом, прошли две девушки. Им не больше пятнадцати. Их автоматы на ремнях бились по бёдрам при каждом шаге. Но едва взгляд Гермионы прирос к тому, что происходило на площади, всё остальное перестало существовать. Двое молодых парней подталкивали женщину с бритой головой к грузовику, который стоял на углу, развернутый бортом к толпе, чтобы всем было видно. Женщина спотыкалась. Её босые ноги скользили по булыжникам, но парни не замедляли шага и подталкивали её резкими тычками в спину. Никто из толпы не выбегал вперёд и даже не отворачивается. Наоборот, пронзительно визжали вслед: «Collabo!», и потянули Гермиону ближе к площади. В кузове грузовика уже лежали три женщины. Одна практически нагая, с разодранной спиной; две другие полуодетые, в нижних рубашках, прилипшие к телу. Они даже не подняли головы, когда парни с размаху швырнули к ним новенькую. Толпа завывая от ярости сжималась вокруг очередной женщины. Пока русые волосы ложились на булыжники, смешиваясь с пылью и окурками, мужчина выводил чернилами на лбу у женщины свастику. Ударная волна довольной толпы прошла по площади. Внутренности скрутил жестокий спазм. Гермиона судорожно задышала ртом, ожидая что её вырвет прямо на людей, которые вершили правосудие и которые не имели ничего, кроме всепожирающей ненависти, делавших их похожими на стадо. Она была не в силах выбраться из этого места. Толпа не давала прохода, толкала её вновь к центру и вынуждала остаться.        — Не смотри, — крикнула Эйлин ей прямо в ухо, и Гермиона не поняла, просит она или приказывает. — Не смотри, просто иди за мной.        Рука Эйлин направляла Гермиону. Она продолжала идти ведомая уверенной рукой, не зная, как Эйлин нашла её и зачем, куда они направляются и сколько ещё потребуется идти. Вот так бы вернуться домой, который был от неё не столько далеко по расстоянию, сколько невозможен по времени. Гермиона перестала запоминать повороты, так как они были одинаковыми. Каменные стены, выщербленные пулями. Потрескавшиеся ставни. Запах кошачьей мочи и мха. Ей казалось, они бродят по одному и тому же месту. Эйлин шла ни разу не замедлив шага. Узкие стены сжимались с двух сторон, сверху нависали черепичные крыши. Перед глазами всё ещё стояла бритая женщина с босыми ногами. Из груди вырвалось что-то среднее между выдохом и стоном. Гермиона больше не могла идти и вырвалась. Она прислонилась спиной к стене и медленно сползла вниз, пока не села на корточки, обхватив колени руками. Внутри плескалась тошнота и омерзение. — Они... — начала Гермиона и замолчала. — Я знаю, — сказала Эйлин. — Я знаю, что это такое. Гермиона сглотнула. Вкус желчи всё ещё чувствовался на корне языка. — Как ты можешь так спокойно... — Не спокойно, — оборвала её Эйлин. — Просто я видела такое не в первый раз. Она помолчала секунду, глядя в сторону площади, откуда всё ещё доносились приглушённые крики. — То, что ты видела, тебе не понять, — продолжила Эйлин. — Ты не проходила через то, что прошли эти люди. Тебе кажется, что это неправильно и возможно, так оно и есть. Но не мне и не тебе судить их. Жажда расплаты — это всё, что у них осталось. — Но их освободили! — вырвалось у Гермионы. — Освободили от нацистов. От тех, кто их унижал, а они теперь бреют женщин, рисуют свастики на лбах и раздевают на площади. Как можно бить и унижать тех, кто уже побеждён? — Я считаю это неизбежным, — тихо сказала Эйлин. — Правильного здесь ничего нет. Ни в войне, ни в расправе. Поэтому вставай. — Но это неправильно! После войны были суды. Я ничего не понимаю, — прошептала она, не поднимая головы. — Это война, Эйлин. Я знаю, что эта война закончится. Что всё будет хорошо. Что нацистов разгромили и предали суду. Где всё пошло не так? Где дедушка... — голос сорвался. — Он жив или его уже нет? Я должна убедиться. Я должна его найти. Я должна знать, что он выжил. Мне нужно в Лондон. Гермиона говорила отрывисто, глотая окончания, и сама не понимала, что несёт. — Почему я не вижу дым? Почему мы уходим в другую сторону? Куда мы вообще идём? Эйлин наклонилась, взяла её за подбородок и заставила посмотреть на себя. — Дыши Гермиона. Дыши. Я уже говорила тебе: никто не подпустит тебя к пожару, — Эйлин взяла Гермиону за руку. — Идём же. Она протянула руку. Ноги дрожали. Внутри всё тряслось. И пока Гермиона вставала в проулок прошли двое в серой форме с винтовками за спиной направленные в небо. — Les papiers, — сказал первый, вставая поперёк прохода. — Сейчас, сейчас, — ласково сказала Эйлин по-французски, и её свободная рука скользнула в карман жакета. — Я ищу… Она вытащила палочку. Серый свет мелькнул и глаза дозорных остекленели. Их лица обмякли, а руки безвольно повисли вдоль туловищ, винтовки глухо стукнули прикладами о землю. Не успев осознать происходящее, Гермиону рывков потянуло к выходу. Она проскочила между застывшими дозорными, задев плечом одного из них, но не оглянулась. Боялась, что если обернётся, то увидит, как он приходит в себя и вновь их остановит. Выскочив из проулка они свернули в парк. Здесь было до жути тихо. Только ветер шелестел в кронах и где-то далеко, за деревьями, всё ещё слышался приглушённый гул. Вековые каштаны росли вперемешку с молодыми клёнами, их листья уже пожухли и покрылись бурыми пятнами. Дорожки растрескались, сквозь щели пробивалась нескошенная трава. Гермиона споткнулась о корень, вылезший наружу, и Эйлин снова дёрнула её за руку, не давая упасть. Ноги гудели. В боку кололо. Лёгкие горели от быстрого бега — Гермиона не сразу поняла, что они уже не бегут, а идут, почти бредут, и воздух больше не рвёт горло, а медленно, с трудом входит в лёгкие. Она всё ещё сжимала руку Эйлин. Костяшки побелели , а пальцы онемели, но разжать их было страшно. Казалось, если отпустить, её унесёт и она останется одна посреди этого парка. — Всё хорошо, — сказала Эйлин, не оборачиваясь. — Мы почти на месте. Ещё немного. Голос у неё был ровный, почти спокойный, но Гермиона заметила, как вздрагивают её плечи или это у неё самой тряслось всё тело. Они прошли ещё несколько шагов по растрескавшейся дорожке. Эйлин остановилась, оглянулась и убедившись, что за ними никто не идёт, убрала палочку в карман жакета. — Хорошо, что это были маглы, а не синие плащи. С ними такой номер не пройдёт. — Синие плащи? — переспросила Гермиона. — Магический патруль, — ответила Эйлин и снова огляделась. — Они, в отличие от этих бедолаг с винтовками, не станут беспокоить честных граждан на улицах. Их задача иная. Они выслеживают шпионов. И, поверь, церемониться не станут. Чуют опасность, как ищейки — дичь. Эйлин чуть наклонила голову, поправляя шляпку, и устало улыбнулась краешком губ. — Нам сегодня улыбнулась фортуна. А фортуна, как известно, дама капризная и надёжностью не отличается. Но раз уж она к нам благосклонна, не будем испытывать её терпение. Мы пришли. Они свернули в арку между домами. Здесь было тесно: мусорные баки стояли вплотную друг к другу, велосипеды с погнутыми колёсами валялись прямо на булыжниках, а в глубине, у стены, обнаружился фонтан. Чаша раскололась с одной стороны, и через трещину сочилась мутная вода, пахнущая тиной, а в центре торчали бронзовые ступни, прикрученные к пьедесталу ржавыми болтами. Верхняя часть статуи исчезла — то ли разбилась, то ли её сняли на металлолом для военных нужд. Гермиона смотрела на эти ступни и чувствовала странную, необъяснимую тоску. Был кто-то и нет. Остались только следы. В воздухе подъезда развеивался стойкий, пропитавший всё вокруг запах варёной капусты. Почтовые ящики были открыты. Оттуда торчали конверты, газеты, какие-то бумаги. Один ящик был заклеен крест-накрест, и на нём кто-то написал мелом: «Mort». Гермиона отвела глаза. Узкая лестница уходила вверх. На стенах, местами заклеенных газетами или портретами людей в военной форме, виднелись тёмные пятна. Где-то наверху играло радио. Женский голос пел по-французски что-то радостное. На подоконнике второго этажа стояла ярко-красная герань, почти кричащая среди этой серости. Гермиона на секунду задержала на нём взгляд и почему-то вспомнила дом деда. Там тоже была герань на окне. Или нет? Она уже не была уверена. Они поднялись на третий этаж. Эйлин достала ключ и на секунду замерла, прислушиваясь. Наверху хлопнула дверь. Кто-то закашлял. Радио продолжало играть. Перед тем как Гермиона вошла, Элейн передвинула два чемодана к стене. Один был перетянут верёвкой, на втором не хватало колесика, но оба были помечены магическими рунами от взлома. — Вы собирались уехать?— спросила Гермиона. Эйлин не ответила. Она сняла шляпку с вуалью , освобождая рыжие волосы из плена, потом расстегнула жакет и, проходя в гостиную, кинула его на вешалку. Дверь за ней осталась приоткрытой. Виднелся диван, книжный шкаф без книг и камин с опустевшей банкой из-под летучего пороха. Над каминном висели три колдографии в рамках. Фигурки двигались, но издалека нельзя было разобрать, кто именно запечатлён на снимках. Гермиона не стала вглядываться. Она замешкалась в прихожей. Ей не предложили пройти, но и не сказали оставаться. Гермиона стояла, не зная, куда себя деть, и чтобы хоть чем-то занять руки и глаза, вновь огляделась. Прихожая оказалась узким коридором, который соединял входную дверь с дверями в кухню и гостиную. У стены стояла деревянная вешалка с зеркалом и ничего лишнего: ни ковров, ни скатертей, ни безделушек. Только то, что можно быстро сложить и унести с собой. Гермиона всё ещё стояла в прихожей, когда из гостиной вернулась Эйлин. — Знаешь, какая главная роскошь во время войны? — наконец говорит она. — Возможность не разбирать чемоданы. Время когда нигде не безопасно. Маглы, маги, окраины, центр — неважно где ты. — И давно вы так живёте? Эйлин покачала головой и прошла на кухню. — Сделаю тебе зелье, — бросила она через плечо. — Кушать хочешь? — Нет. — А стоит. Гермиона, почувствовав как сильно дрожат ноги, прошла на кухню. Когда бег закончился, начала возвращаться боль. В рёбрах, в пальцах ног, и в месте, где прятался страх. — Садись, — приказала Эйлин, кивнув на стул у обеденного стола. Кухня была тесной. На плите, рядом с кастрюлей, стоял медный котёл с потёртыми боками, явно видавший не одно зелье. На столешнице, вперемешку с мукой и крошками хлеба, лежали пучки сухих трав и стеклянные флаконы с жуками, заткнутые пробками из воска. На подоконнике выстроились горшки с мясистыми листьями, похожими на маленькие языки. Растения, которых Гермиона не узнала. Эйлин поставила на стол тарелку с тёплым бульоном. Пар поднимался и щекотал ноздри запахом лаврового листа. — Знаю, от успокоительного зелья есть совсем не хочется, — сказала Эйлин, садясь напротив. — И из-за этого проблемы. Тебе придётся кушать, хочешь ты этого или нет, чтобы двигаться дальше. Сейчас ты не в госпитале. Здесь тебя никто не будет уговаривать и вливать зелья через силу или класть под присмотр. Здесь только ты и твоё тело. А тело, если его не кормить, перестанет слушаться в самый неподходящий момент. Гермиона посмотрела на бульон. Желудок сжался при одной мысли о еде, но и неизвестно, когда ей предстоит поесть в следующий раз и будет ли этот следующий раз вообще. Она глотала через силу, но ела. Эйлин смотрела в ответ с одобрением. — Вы вернулись за мной. Наверно, я сильно помешала вашим планам? — Даже не знаю, — задумчиво ответила Эйлин. — К лучшему это или к худшему. Время покажет. Лучше поговорим о тебе. — С набитым ртом не принято говорить. — Кто тебе это сказал? — спросила Эйлин, вставая и направляясь к шкафу. Она достала жестяную коробку с чаем, чтобы заварить. — Дед. Он всегда так говорил, когда мне не терпелось ему что-то рассказать, — выпалила Гермиона, гонимая порывом рассказать эту информацию, пока она не исчезла. — В доме у него было мрачно. Много пустых комнат, затянутая мебель чехлами. Коробок было больше, чем вещей. Повсюду разбросаны журналы по медицине. Большие часы с маятником. Их тиканье на весь дом. Как гроб засыпали землей. Гермиона замолчала так же внезапно, как и начала. Мрачные образы — не лучшее, о чём сейчас стоит думать. Она опустила взгляд в тарелку и принялась доедать молча, не чувствуя вкуса. Эйлин негласно приняла тишину. Она поставила две чашки на стол, налила чай и сделала несколько глотков. Гермиона последовала её примеру. Чай обжигал язык. Несколько минут они пили молча. Тиканья часов в этой квартире не было, только лёгкое постукивание чашек о блюдца и дыхание двух дам, которым пока нечего было сказать друг другу, но которые каким-то образом оказались за одним столом. — Разве ты не сказала, что хочешь найти деда? — спросила Эйлин, опуская чашку на блюдце. Гермиона наблюдала за заваркой на дне чашки, раздумывая, насколько Эйлин можно полагаться и как много правды выдать, не подставив себя. — Ты сказала, что война уже закончилась, — продолжала Эйлин. — Ты провидица? — Честно? Я считаю их нелепыми, — усмехнулась Гермиона. — Прорицателей, я имею в виду. Тех, кто смотрит на кофейную гущу, звёзды или линии на ладони. Всё это попытка выдать желаемое за действительное и туманные намёки, которые можно истолковать как угодно. Если бы звёзды могли предсказать судьбу, не было бы смысла сражаться. — Но ты сказала то, что ещё не произошло, — возразила Эйлин, не давая опомниться. — Откуда ты это знаешь, если не из предсказания? А твой дедушка? Он всё ещё жив или уже мёртв? Где он сейчас? В Лондоне, во Франции? А если ты ошибаешься и выдаёшь фантазию за правду? Вопросы сыпались один за другим, и Гермиона чувствовала, как между ними сгущается воздух. Она не могла сама себе объяснить кто и как вырезал из её сознания точные даты, имена и лица, оставив при этом обрывки, прилипшие к её мозгу, которых было недостаточно, чтобы доказать правду, но достаточно, чтобы иметь твердую уверенность в их реальности. — Вы что, работали мракоборцем? — предположила Гермиона. — Чувствую себя на допросе. Эйлин не улыбнулась. — Ты появилась из ниоткуда. Во время пожара, который устроил Гриндельвальд. Не помнишь, как там оказалась. Уверенная, что в госпиталь за тобой никто не придёт. У тебя нет ни документов, ни волшебной палочки. Пойми, я рискую не меньше твоего. Пар над чашкой поднимался и таял в воздухе. Гермиона может молчать, может ждать, или строить планы недоверия, но время уходит безвозвратно, а вместе с ним и возможность получить помощь, пока Эйлин ещё рядом и готова эту помощь предложить. Она уже доказала, что рискует ради чужой девочки. Значит и Гермиона должна показать ради чего. — Я знаю, что произойдёт, потому что для меня это уже случилось в прошлом. В моём прошлом, которое для вас является будущим. Я — путешественница во времени, если можно так сказать. И я не знаю, как и почему оказалась здесь. Эйлин долго молчала. Потом спросила: — Как можно доверять воспоминаниям, когда ты сама не помнишь, как тут оказалась? Это может быть спутанность сознания или ложная память. Ты уверена, что не читала книгу про войну или старую легенду и эта информация наложилась на твоё восприятие? — В чём-то вы правы. Я не могу быть уверена ни в чём на сто процентов, но внутри меня есть стойкое убеждение: всё, что я говорю, правда. — Гермиона провела пальцами по виску, будто пыталась нащупать стёртое, — Природа амнезии не изучена настолько, чтобы утверждать что-то одно, а если есть вмешательство магии, тем более. Предполагаю что кто-то намеренно забрал у меня информацию опоив зельем или проклял, или это расплата за то что я переместилась во времени. В её голову начали проникать образы, которые Гермиона пыталась вытащить, потянув один фрагмент за другим. — Я не знаю как оказалась здесь, — сказала она глядя в одну точку на столе. — Дым был повсюду. Каждый вдох впускал в лёгкие что-то вязкое, похожее на кипящий сироп, который не выкашлять. Он оставался внутри и плавил изнутри. Слёзы текли по щекам, но я не могла их вытереть, потому что руки были заняты. Я держалась за что-то или меня кто-то держал. Потом пол провалился. Я летела вниз и доски превратились в щепки, а щепки в угли, и меня затянуло в эту воронку. Чувство падения растянулось на целую вечность. Огненный пёс пожирал меня жаром. Ресницы сворачивались, губы трескались, и всё это за один миг. Чёрный чай в чашке давно остыл. На поверхности застыла тонкая плёнка, похожая на радужное масло в луже после дождя. — Потом я очнулась в госпитале. — Гермиона усмехнулась. — Я помню формулы. Помню, как пахнет серебристый пар над правильно сваренным успокоительным. Помню, что во время войны приняли экстренный закон о чрезвычайных полномочиях, который разрешал аврорам использовать непростительные заклинания в боевых условиях. Это случилось за несколько месяцев до… — она запнулась. — До чего-то важного. Я не помню имя министра, который подписал закон, и когда именно закончилась война. Но я точно знаю: мы одержали победу. — Пусть будет так. — Странно, что вас не удивляет то, что я из будущего. — Это спорно. К тому же магия времени не изучена настолько, чтобы утверждать обратное. И если это действительно правда, то у тебя нет никого, кто бы тебе помог. — И случайно я встретила вас, — тихо добавила Гермиона, понимая, как непрочно это «случайно». Эйлин встала, сжимая кружку с недопитым чаем, и прошлась по кухне. — Идёт война. Все только и ждут, когда Гриндельвальд и Дамблдор сразятся в дуэли. В этих обстоятельствах никто не станет ручаться за тебя, а для Министерства, — в голосе её прозвучала выжженная горечь, и Гермиона невольно вздрогнула, — Будь оно проклято! Ты будешь определённо помехой или угрозой. У тебя нет документов. Ты несовершеннолетняя. Возможно. Это усложняет очень многое. Она остановилась, глядя на Гермиону в упор. — И если ты из будущего, то почему прибыла именно сейчас? Не раньше, не позже? В самый разгар войны, перед наступлением Гриндельвальда? Ты сама выбрала это время или это ошибка? — Что бы ответить на это стоит поискать информацию о временных парадоксах. Уже был зафиксирован случай с Э..., или отдел тайн мог бы в этом помочь. Если бы у меня был маховик времени, я могла бы вернуться на несколько часов. Посмотреть, что случилось перед пожаром. Увидеть свои шаги и понять, как так вышло. Я бы разобралась. — Голос её зазвучал твёрже, будто она пыталась убедить не только Эйлин, но и себя. — Я бы нашла момент, когда всё пошло не так. Это можно сделать, потому что это уже произошло, следственно это возможно. Но маховики, наверное, ещё не изобрели или изобрели, но они не такие. Я не знаю. Я ничего не знаю наверняка. И если бы мне дали доступ к артефактам или хотя бы к архивам, я бы разобралась во всём этом. — Без тебя уже разобрались! — Эйлин резко бросила кружку в раковину. Та звякнула, но не разбилась. — Звучит обнадеживающе, но в тебе больше говорит успокоительное зелье, чем рассудок, а во мне поспешное решение тебе помочь. Проблема в том, что ты ребёнок. К тому же ребёнок, у которого огромные проблемы. Нам стоит обеим хорошенько обдумать, как следует поступить дальше. Я не могу тебя выставить на улицу, да и оставить здесь — значит подставить под удар нас обеих. Ты это понимаешь? — Я предполагаю всё, что только возможно, лишь бы вернуться домой, — твёрдо парировала Гермиона. — Ты даже не помнишь, где твой дом, — жёстко ответила Эйлин. Она прислонилась к раковине, скрестив руки на груди, и смотрела в упор. В её словах была беспощадная правда, от которой хотелось зажмуриться и зажать уши. Гермиона злилась — на себя, на Эйлин, на проклятье или зелье, которое делало её уязвимой перед каждым таким словом. Хотелось взбунтоваться. Доказать, что Эйлин не права. Выкрикнуть: «Я помню достаточно!». Но это было бы ложью. Гермиона сомневалась даже в своём имени. Она проглотила обиду вместе с остывшим чаем. В голове начал созревать план: молчать и спрятать те обрывки информации, что ещё остались, глубоко внутрь и не выпускать. Притворяться, что она совсем ничего не помнит. Это было бы безопасно и разумно. Именно так поступил бы любой человек, который не хочет подставиться. Особенно в чужом времени, без палочки, перед незнакомкой, которая могла оказаться кем угодно. Но правда требовала выхода. Она давила изнутри, как пар из заваренного чая. Гермиона должна была всё рассказать и не могла объяснить почему. Она даже не успела толком обдумать и представить себе последствий, если признается. Вдруг её правда станет оружием против неё самой? А если не открыться, то придётся постоянно быть начеку. При этом ей было так волнительно осознавать, что есть кто-то, кто слушает и не смотрит с жалостью, от которой хочется провалиться сквозь землю. Может успокоительное зелье, размягчило внутренние стены, за которыми не спрятаться или набитый едой желудок, а может быть… — Вы подмешали мне сыворотку правды? Эйлин не отвела взгляда. В её глазах не было ни тени оправдания, ни желания выкрутиться. — Отвар честности. Он не заставляет говорить, а только не даёт солгать. Это было возмутительно. Гермиона ожидала отрицания или оправданий, хотя бы неловкости. Но прямое признание обезоруживало. Эйлин не наивная дура, которую можно обвести вокруг пальца. Она действовала как человек, который пережил войну и знает цену доверию и в этом было странное облегчение. С Гермионой вели игру по-взрослому. Без скидок на возраст и без ложной заботы. Да, Эйлин рисковала не меньше. Возможно, даже больше. — Гермиона, я не смогу дать тебе то, что тебе нужно, но знаю того, кто поможет. Определённо так будет лучше для всех. Поэтому нам не стоит задерживаться в этом месте. Пожар наделал много шума, и Министерство Франции наверняка усилит контроль на границах. Аппарация под надзором, метлы опасны из-за неба, а летучий порох запрещено продавать. Гриндельвальд дошёл до Франции как раз в тот момент, когда её освобождали от немцев. Гермиона слушала, и постепенно прояснялась картина того как волшебный мир задыхался под запретами не хуже магловского. — То есть мы поедем в Англию? — Ты бы и сама этого хотела, не так ли? — Эйлин склонила голову. — Но как это сделать, если границу закроют? — Всегда есть способ добраться до Англии, — спокойно ответила Эйлин. — Единственная проблема, если авроры успеют добраться до нас раньше. Тогда наш побег завершится камерой в тюрьме Министерства Франции. — Женщина с ребёнком может выглядеть подозрительно? — Все, кто сбегает, уже под подозрением. — Почему вы не сбежали раньше? — Считала, что завтра будет лучше. — Мы могли бы подождать, когда всё утихнет. — Больше нет времени для ожиданий, — отрезала Эйлин. Сомнительно что в ближайшее время нашелся бы лучший вариант, чтобы перейти границу и оказаться в Англии. Гермиона кивнула и согласилась, при том, что относилась к Эйлин уже с недоверием. Но было кое-что, о чём она не успела сказать вслух за то недолгое время, что они провели вместе. Эйлин ей нравилась, точнее чувство надёжности, которое возникало рядом с ней. Она не задавала лишних вопросов, не тратила время на пустые уговоры и оценивала ситуацию, взвешивая риски и принимая решения быстро. Гермиона ценила такое больше всего, даже в своём размытом состоянии. «Может быть, все женщины в военное время такие, — подумала Гермиона, глядя в спокойное лицо Эйлин. — Или только она.». Но Эйлин определенно не была той, кем казалась. — Как вы оказались во Франции? — спросила Гермиона, глядя в зелёные глаза напротив. — Влюбилась во француза. — А кем вы работали? Эйлин едва заметно улыбнулась и махнула рукой на котел и склянки, выстроившиеся на столешнице и в шкафу. — Зельеваренье. — На кухне не готовят зелья. Это нарушает Закон о разделении магических и немагических пространств, принятый ещё в семнадцатом веке. «Запрещается приготовление зелий в помещениях, предназначенных для приготовления пищи, дабы избежать случайного отравления и смешивания ингредиентов с продуктами питания». Нарушение карается исправительными работами в Отделе магических катастроф. Еще вы применили магию в отношении магла, — продолжила Гермиона. — Вы нарушили закон дважды. — Времена суровые. Извини, что пришлось прибегнуть к таким мерам, но это бесспорно во многом упростило наш диалог. Внутри Гермионы боролись две правды: одна, детская и правильная, которая кричала, что отвар честности примененный без согласия — это насилие, и что закон нельзя нарушать, даже если очень хочется. А другая — более мудрая, что без зелья она бы молчала и неизвестно к чему бы её это привело. Будь Гермиона на месте Эйлин она поступила бы так же, может быть, даже жёстче. Эта мысль немного пугала, но от неё нельзя было отмахнуться. — Твоё появление здесь тоже не разрешено законом, — добавила Элейн — Если ты смогла переместиться во времени, то какой период прыжка? — Если отсчитывать, что мой дед сейчас учувствует в войне, то между нами разница примерно три поколения. Принимая в расчет интервал между рождением деда и моим — выходит от пятидесяти до шестидесяти лет. — Полвека, длинный промежуток для путешествия без последствий. — Амнезия тому доказательство, — тихо ответила Гермиона, перед глазами снова всплыл образ огненного пса, пожирающий её, и внутренности скрутило жаром. — Вы считаете, что из-за меня произошёл пожар? — Нет. Пожар следствие показательного наступление Гриндельвальда. Это ответ тем, кто ещё не решил, на чьей стороне и тем, кому казалось, что он не способен на такое. Ты лишь оказалась не в том месте и не в том времени. Дитя, которое попало в очень сложную ситуацию. Вот и всё. Эйлин устало выдохнула  и потянулась к полке, где среди склянок стоял пузырёк с серебряной жидкостью. — Сейчас тебе стоит отдохнуть, — сказала она, протягивая зелье. — А мне требуется отправить сову. Иначе скоро начнутся патрули. Комендантский час ещё никто не отменял. Гермиона молча смотрела на протянутую склянку, перебирая в голове, что уже попало в её организм с момента пробуждения. Доза обезболивающего в лазарете она приняла сразу после поступления. Потом ещё одна, когда очнулась — стандартная для тяжёлых случаев. Плюс капля сыворотки правды, которая не взаимодействует напрямую, но замедляет процессы в организме. Успокоительное гарантированно потянет за собой три-четыре часа беспамятства. Если не больше. Гермиона не могла себе этого позволить, а если что-то произойдет, пока она будет спать? — Не стоит этим пренебрегать, — сказала Эйлин, поставив зелье на стол. — Твой отказ сейчас будет стоить тебе потом. Может, ты и не чувствуешь боли от ран и вылеченных переломов, но когда действие зелья закончится… — Я знаю! Гермиона не взяла зелье. Эйлин не стала настаивать. Коротко кивнула, будто ожидала этого и, не сказав больше ни слова, вышла из кухни. В соседней комнате хлопнула дверца шкафа, зашуршала ткань, звякнула пряжка. Гермиона сжала зубы. Она наблюдала как на дне склянки мелкие крупицы серебра переливались лунным светом. Пленительно и рискованно. Она отвернулась, так и не пригубив. Эйлин вышла в прихожую в вычурном костюме, с явной оглядкой на волшебную моду. Струящаяся ткань мантии переливалась изумрудом, из-под подола выглядывала серебристая юбка с колокольчиками по подолу, широкие рукава сужались к запястьям и застёгивались застежкой в виде воронами. В руке она держала кошель-омоньер из тёмно-бордовой драконьей кожи, с застёжкой-зубом, которая тихонько клацнула, когда Эйлин перехватила его чтобы, обуться. — Располагайся в гостиной, — бросила она перед тем как уйти и добавила, уже взявшись за дверную ручку — Умная девочка, а головой о камни бьёшься не хуже тролля. Неожиданно для самой себя Гермиона рассмеялась. Смех накатывал волнами, вырывался из груди, которая ещё минуту назад сжималась от тревоги. Она смеялась над собой. Над тем, как глупо выглядит со стороны: спорит с человеком, который просто пытался ей помочь, и который не обязан ей ничего, но почему-то ввязался в эту историю, рискуя собой. Фраза про тролля вышла такой домашней и ворчливой. Она напомнила Гермионе голос, который мог бы так же пожурить её за глупость и кого она уже возможно никогда не увидит. Смех кончился так же внезапно, как начался. Наступила тишина. Одиночество заполнило пространство. Смеяться больше было не над чем. Всё вернулось на свои места. Все — кроме неё. Страх сковал тело, а мысли, точно ртуть, растекались в разные стороны, но каждый раз возвращались к одним и тем же воспоминаниям: стонам раненых из госпиталя, кроваво-пепельным следам проклятий, женщине с чернильным знаком на бритой голове, ликующие крики толпы, требующие казни. В конце всё это пожирал огненный пёс. Гермиона опустилась на диван, обтянутый выцветшим гобеленом с единорогами, и достала блокнот. При открывании обгорелые края осыпались на пол. Страницы исписаны мелким, убористым почерком. Сплошные руны. Некоторые древние магические символы узнавались сразу, но значение фраз распадались. Были символы, которых Гермиона никогда не встречала. Она перелистывала страницы. Все напоминало чьи-то заметки, наблюдения и расчёты. Руны поплыли перед глазами. Буквы начали двоиться. Голова закружилась. Гермиона сунула блокнот обратно в карман. Нужно было отвлечься и осмотреться. Понять, в чей дом её привела судьба. Над камином весели двигающиеся фотографии под стеклом. Рыжие кудрявые волосы девочки разлетались в стороны. Широкая улыбка, с ямочками на щеках. Она только что вынырнула из воды и тряхнула головой, разбрызгивая капли, которые на фотографии застывали крошечными сверкающими точками. На другом снимке девочка обнимала существо, похожее на помесь кошки и белки, с длинным пушистым хвостом и большими ушами с кисточками. Та же девочка спала на диване, поджав колени к груди и уткнувшись носом в подушку. Рыжие волосы рассыпались по обивке, как пламя, которое наконец утихло. Это не Эйлин, но что-то общее было. Значит дочь. Где она сейчас? Гермиона огляделась. Ни одной мужской вещи. Ни ботинок, ни трубки, ни мужской шляпы. «Влюбилась во француза», но квартира не хранила следов чужой жизни. Отступив от камина, Гермиона заметила клочок бумаги с неровными краями, вырванный из чего-то и исписанный с двух сторон до самого края пропорциями ингредиентов и временными интервалами для зелья. В углу комнаты притаилось пианино с пыльным нотным пюпитром, на котором не было нот. Гермиона провела пальцем по крышке. Постояла, глядя на расплывчатые отражения в лакированной поверхности и хотела отойти, но крышка под её рукой скрипнула, пальцы легли на клавиши и вместе с этим прикосновением нахлынул целый пласт времени, который накрыл её с головой. Гермиона преобразилась и стала маленькой девочкой в доме на окраине леса. Дед вырвал у неё нотную тетрадь и сказал голосом, которого она никогда раньше не слышала: «Одну. Тебе достаточно выучить одну мелодию». В тот же день она задула восемь свечей на именинном пироге и загадала, чтобы родители скорее вернулись со своей конференции врачей и забрали её из этого богом забытого места, где дед запирался в подвале. Куда ей, любопытной, было наказано не спускаться. От нечего делать и тянущегося днями одиночества, она рылась в куче старых брошюр, выцветших журналов и пожелтевших писем, пока не наткнулась на нотную тетрадь. Долго всматривалась на свои короткие пальцы, надеясь, что они вытянутся с возрастом. Представляла себя знаменитой пианисткой на большой сцене, и как она выходит на поклон под аплодисменты. Она хотела научиться играть знаменитые сонаты и всё, что звучало по радио в доме родителей, но дед научил её какой-то тягучей вещи, похожей на похоронный марш в миноре. Зазвучали первые аккорды. Понемногу Гермиона вдыхала жизнь в инструмент. Дребезжание рояльных струн сопровождалось визгливо-шепелявым завыванием. Отчасти это объяснялось ужасным состоянием рояля, расстроенного до последней степени. Гермиона делала паузу после каждого аккорда, встряхивая руки, словно доставала их из воды, чтобы посмотреть, что поймала, затем продолжала, составляя аккорды в мелодию – неторопливо, медленно, еще медленнее. Слезы обрушались на клавиши. «Одну, Гермиона. Только одну». Со временем она выучила и другие мелодии, но без нотной тетради так и не могла сыграть ничего. Сейчас она бы многое отдала, чтобы вновь оказаться в доме на окраине леса, среди запретов и одиночества, которое тогда казалось невыносимым, а теперь единственным местом, где она принадлежала самой себе. В дверь постучали. Возможно, те, кто видел, как Эйлин ушла, услышали звуки расстроенного пианино и пришли проверить. Но Гермиона была не в силах ни встать, ни даже испугаться. Голова её тяжело опускалась вниз. Мелькнула мысль что ей стоило выпить зелье, лечь на диван и позволить сну мягко прийти, но гордыня взяла вверх. Звуки стука растягивались в вязкую какофонию. Перед тем как отключиться, Гермиона успела рассердиться на себя и пообещать, что больше так делать не станет.

***

Ворсинки впивались в открытые участки кожи, заставляя ёрзать и искать позу, в которой шерсть не касалась бы оголённого тела, но это было невозможно. Плед окутывал везде и чувство раздражения не проходило, а только нарастало. Гермиона моргнула и картинка медленно сфокусировалась. Она лежала на диване. Эйлин сидела на полу в ворохе из бумаг. Она что-то собирала, откладывала в сторону, потом вновь перебирала, тихо бормоча себе под нос. Её рыжие волосы рассыпались по плечам, и при свете магических свеч приобрели оттенок меди. Гермиона хотела спросить, что случилось после того, как она потеряла сознание, но Эйлин опередила её. — Тебе нужны документы, чтобы никто не задавал лишних вопросов, — сказала она негромко, собирая бумагу в еще одну кучу. — И чтобы мы могли пройти туда, куда нам нужно. Эйлин подняла глаза на Гермиону, и в её взгляде появилось что-то похожее на сожаление или на усталость от того, что приходится снова и снова принимать трудные решения. — За короткий срок не сделать ни документов, ни пропусков, — продолжила Эйлин. — Бюрократия в Министерстве не быстрее войны, а война только всё усложнила, но если покрасить тебе волосы… — она запнулась на секунду, взвешивая слова, — то документы моей дочери подойдут. Иного пути я не вижу. Гермиона не сразу поняла, что именно та сказала. Документы дочери. Не какие-то запасные или купленные на чёрном рынке, а принадлежавшие человеку. Она перевела взгляд на фоторамки и осознала, почему Эйлин так говорит. Гермионе предлагали притвориться той, кого уже нет. Взять её имя и дату рождения. Украсть чужую жизнь. Гермиона хотела возразить, но слова застряли в горле, потому что в этот момент Эйлин тоже смотрела на фотографии и возможно нуждалась в том, чтобы её дочь продолжала существовать хотя бы в чужом лице. Плед перестал колоться. Гермиона согласилась. Несколько секунд Эйлин молчала, собирая себя по кусочкам, потом заговорила снова, словно ничего не случилось. — У меня осталась краска, от седины.— Бумаги полетели в шкаф, а на полу образовалась мини-парикмахерская. — Она смывается ровно через тридцать три дня. По прошествии этого срока, когда проснёшься, волосы примут твой натуральный цвет. Гермиона инстинктивно коснулась своих каштановых волос. Она даже не задумывалась, нравится ли ей этот цвет или нет. Она никогда их не красила и не хотела перекрашивать. Но разглядывая рыжие кудри на фотографиях, Гермиона подумала, что, возможно, новый цвет подойдёт. Ей не жалко. После всего, что она потеряла смена цвета волос казалась самым меньшим из всего, что у неё отобрали, но при этом самым добровольным. Кисть скользнула по волосам, размазывая патоку. Тягучая жидкость пахла так, будто они угодили в стан клопов-вонючек. Пальцы Эйлин легко отделяли пряди, и Гермиона чувствовала, как состав впитывается в кожу головы. Пощипывало. Тело сжималось в ожидании чуда или очередного разочарования. Может быть, это и к лучшему — стать кем-то другим хотя бы на время или до тех пор, пока Гермиона не вернётся в своё время. — Мне кажется, что это всё чистая случайность, — размышляла Гермиона, смотря в потолок, где магические свечи рисовали причудливые тени. — И что всё происходящее не реально. Я проснусь в госпитале, и окажется, что никакой Эйлин не было, никакого пожара, никакой женщины с бритой головой на площади. Просто больное воображение, которое решило поиграть со мной в злую шутку. — Однажды мне тоже так казалось, — Эйлин отделила новую прядь волос. Гермиона замолчала, долго собираясь с духом что бы задать вопрос, который сорвался с губ: — Вы сделали что-то плохое? — Трудно объяснить. Для меня это был тяжёлый выбор и я до сих пор не уверена, сделала ли я правильно или нет. Она разделила центральные пряди на голове, проверяя, равномерно ли легла краска, и заговорила снова как для самой себя: — Я познакомилась с мужем в раздевалке для квиддича. Матч уже прошёл, но он ещё остался. Я ужасно говорила по-французски, коверкала слова, путала окончания. Но его это не волновало. Не знаю, чем я его очаровала. Всё закрутилось слишком быстро. Я осталась во Франции. Дочь родилась через год. Мы жили свою лучшую жизнь, а потом меня преследовало несчастье за несчастьем. Она нанесла новую порцию краски, и в голосе её появилась горечь. — Во время игры бладжер попал Алену в спину. Магия скрепила кости, но нервы отмирали. Целитель ошибся во время манипуляции заклинаниями и произошло внутреннее кровоизлияние. Магическая защита организма, ослабленная травмой, не смогла запустить регенерацию вовремя. Несчастный случай, — она сделала паузу. — Алена не стало. Эйлин перехватила последнюю неокрашенную прядь. — Через четыре года заболела Манон. Проклятие «Угасание разума» развивалось стремительно. Я экспериментировала, варила зелье за зельем, искала что-то у перекупщиков из-за границы, но Манон угасала. Кто-то донёс, что я использую запрещённые компоненты. Лицензию отозвали. Я обратилась в орден и положила дочь в госпиталь. Через неделю Манон умерла. Гермиона сидела неподвижно и переваривала услышанное. Эйлин собрала покрашенные пряди в пучок и накрыла голову Гермионы шапочкой. Она взяла волшебную палочку, шепнула заклинание и начала убирать краску с кисточки. — Почему вы не вернулись к семье? — Потому, что возвращаться было некуда, — ответила Эйлин. — Я сбежала из дома. Поссорились с отцом. Наговорила ему таких слов... Не простилась с братом и не объяснилась. Когда Ален погиб, я ещё допускала мысли о возвращении. Но одна, с ребёнком, и разбитым сердцем? Это было выше моих сил. — А теперь? — спросила Гермиона обернувшись. — Теперь вы ждёте, что я стану этой причиной? — Может быть, или, я просто устала ждать, когда судьба подтолкнёт меня в спину. Гермиона почувствовала тяжесть в руке. Браслет обвивал запястье. Может быть, он был ключом, а может быть, просто мусором, который зацепился на её пути. «Что, если я вообще не должна возвращаться домой? — подумала Гермиона. — Что, если я знала это прежде, чем прыгнуть во времени? Что, если храбрая Гермиона пожертвовала собой во имя блага? Какая огромная ошибка.» — А если шанса вернуться в своё время у меня не будет совсем? — Ты не можешь этого знать. Нужно достаточно информации, чтобы во всём разобраться. — Простите, — прошептала Гермиона, уткнувшись в колени. — Я не хотела вот так вторгаться в вашу жизнь. Вы могли бы пройти мимо в саду, не оборачиваясь. — Fata viam invenient, Гермиона, — ответила Эйлин. — Не мы выбираем. Нас выбирают.        Элейн прошла к платяному шкафу и достала ночную рубашку кремового цвета, с кружевной отделкой на вороте и манжетах. Такие шили на швейных машинках, или покупали в небольших лавках, где ткань отмеряли локтями и заворачивали в крафтовую бумагу. Гермиона в другой жизни спала в футболке и пижамных штанах. — Иди, смой краску и переоденься, — Эйлин протянула рубашку и указала на джинсы с мантией, которые во время беспамятства Гермионы трансформировались обратно. — Тебе в ней будет спать удобнее, чем в этом. Я приготовлю постель. Патока стекала с волос в канализацию и уносила с собой каштановый цвет, который Гермиона носила с рождения. Она наблюдала как вода в раковине становится грязной, рыже-бурой, а потом всё светлее и светлее, пока не стала прозрачной. Влажные волосы завивались в упругие завитки, падая на плечи. Сквозь слой пара и капель проступал худой силуэт. Россыпь родинок на теле. Сероватая сетка от заклятия, растянутая как паутина на грудной клетке. Следы от ожогов. Рваный рубец вдоль руки. «Спрашиваю ещё раз: где вы взяли меч? Где?!» Голос в голове прозвучал так отчётливо, что Гермиона вздрогнула. Она не знала, кому он принадлежал, но тело хранило страх. В основе амнезии лежало что-то конкретное. Зелье, блокирующее воспоминания, заклятие, или браслет, который она не могла снять. Его старинная увесистость и странное сочетание тусклого металла с яркими вставками отчего-то успокаивали, стоило ей сфокусировать на нём внимание. Гермиона предполагала как обернётся её жизнь с новым именем, о документах, которые откроют дорогу к границе, о том, сможет ли она привыкнуть к жизни в чужой эпохе. Пыталась представить свою жизнь с Эйлин и без неё, если вдруг что-то пойдёт не так. Бережно складировала моменты из прошлого. Игра в классики на потрескавшемся асфальте. Малиновые карамельки в высоком стеклянном стакане на стойке в кабинете родителей. Шоколадные котелки. Рождественская карусель. Гремучая ива на школьном дворе. Горделивая радость обладания красным галстуком. Мучительная скука летних каникул без магии. Звёзды не управляли её судьбой, кофейная гуща не писала будущее, а линии на ладони не значили ровно ничего . Но почему-то именно фраза «Fata viam invenient», возвращалась к ней, как заклинание, которое она должна повторять, чтобы не сойти с ума. Пуговицы ночной рубашки застегнуты. Гермиона достала из вороха своей старой одежды блокнот, а все остальное сложила в мусорное ведро. Ненужное, как прошлая жизнь, которую она больше не могла носить. Блокнот стоило спрятать под шкаф, где вряд ли Эйлин стала бы искать. Гермиона опустилась на корточки и протянула руку. нащупав в пространстве что-то, выпавшее из щели. Небольшой листок, сложенный пополам. Детский рисунок. На нём была нарисована метла, парящая над крышами. На метле сидели три фигуры: женщина прижимала к себе маленькую девочку с рыжими кудрями, и мужчина, сидящий сзади и обнимающий их обоих. На фоне черепичные крыши, дым из труб и пятнистый месяц. Их мантии трепетали и волосы развевались . Гермиона перевернула рисунок. На обратной стороне было написано по-французски: «Pour maman. Je t'aime. Manon». Гермиона сжала бумагу в пальцах. Манон. Дочь. Девочка, которой больше нет. Та, чьё имя она теперь должна носить вместо своего. — Имею ли я право? — спросила Гермиона своё отражение. Зеркало молчало. Гермиона понимала одно: без смерти Манон её сейчас бы здесь не было. Это обман. Она крадёт чужую жизнь, чужую семью, чужое имя. Она не имеет права притворяться той, кого уже нет. И всё же другого выхода нет. Никто не знает настоящую Гермиону. Здесь она — никто. Нелегальный беглец без прошлого и без будущего. Она смотрит на рыжие волосы в отражении и не узнаёт себя. Это не она. Но где тогда настоящая она? И осталась ли от неё хоть что-то после всего, что она потеряла? Гермиона не выбирала эту жизнь. Но она могла выбрать, как прожить хотя бы ближайшие дни. Добраться до Лондона. Найти того, кто сможет помочь. И, возможно, вернуться домой. Эйлин наверняка уже заметила, что её нет слишком долго. Гермиона бережно положила рисунок под шкаф, где его и обнаружила. Неслышно ступая босыми ногами по полу, она вышла из ванной. Диван был застелен свежей простынёй, уголки аккуратно подогнуты, подушка взбита и рядом появился ещё диван, трансформированный из шкафа. На нём, укрывшись одеялом, уже лежала Эйлин. Она отвернулась к стене, но по дыханию было понятно, что не спит. Гермиона скользнула под простыню. Ткань пахла лавандой или это зелье, добавленное в воду для стирки. В квартире Эйлин всё пахло зельями. — Спокойной ночи, — тихо сказала Гермиона. Эйлин не оборачиваясь ответила: — Mon rêve a peuplé d'armures,De fleurs et de tons pourpres... Je ne sais plus. Peut-être que je l'ai inventé, ce songe. Mais il était beau. Гермиона не знала, что значит этот отрывок, но услышала в этом что-то очень личное, то, что не нуждается в переводе. Закрыв глаза, она ожидала увидеть сны, в которых, может быть, встретит ту, кем была когда-то.