Sometimes They Come Back

В последние дни Кенто Нанами могло показаться, будто он сходит с ума, и совсем не из-за очередной дурной затеи Сатору Годжо. Душный сентябрьский полдень — погода все ещё никак не верит в то, что лето кончилось, что пора начинаться осени. Огромная толпа людей на перекрёстке в офисной части Сибуи. Слишком много людей. Толпы и толпы офисного планктона, к которому Нанами когда-то принадлежал или хотя бы пытался мимикрировать под их среду. Единый живой организм, пытающийся поглотить отдельные свои части, ассимилировать, найти функцию для всех и вся. Просто блядски огромное проклятье и, Нанами мог бы поклясться, очень скоро оно приобретёт вполне себе плотную форму духа особого уровня. А если его однажды грохнут на этой двинутой работе, то, скорее всего, он сам этим проклятьем и станет. — Нанамин! [вздох] Итадори Юджи — шебутной ребёнок, ещё один узел удавки на шее Кенто. Сбежал вперёд провожатого, паршивец, теперь машет рукой от какого-то киоска с уличной едой, вечно голодный, с огромным шилом в заднице, с улыбкой в половину лица и с жутким содержимым где-то под рёбрами. Крамольная мысль, но, если проклятие особого уровня спасёт этого жизнерадостного ребёнка от смерти в чьих-нибудь зубах… пускай. Он слишком похож [на него]. Не внешне, но этими самыми улыбками, желанием поддержать всех и вся. [заткнись, Нанами] [не вздумай сравнивать] [не вздумай привязываться] [тебе уже не семнадцать лет] Кенто дожидается сигнала светофора, разрешающего идти, вливается в толпу, пересекающий оживлённый перекрёсток, стараясь не прикасаться ни к кому из идущих рядом людей. В толпе, но совершенно один. Улыбка Итадори с той стороны дороги — как маяк в тумане, а рядом пусто, никто не пытается взять за ладонь. «Нанами-семпай, давайте купим что-нибудь вкусненькое, раз выбрались в город!» — воспоминания не отрезать, не поделить в соотношении семь-к-трем, методично отрубая лишние куски. «Я хочу мороженое, а вы?» Свет Юджи вдруг словно раздваивается. Взгляд невольно смещается, выхватывает из толпы слишком знакомые черты. [может быть у тебя уже галлюцинации из-за переработок и недосыпа?] Итадори не похож [на него] внешне, — у него короткие персиковые пряди, золотые глаза, острый подбородок, — его внешность не позволяет свихнуться и обмануться. Но сейчас Нанами смотрит совсем не на Юджи. Мягкие каштановые локоны, остриженные ровно, чтобы чуть-чуть закрывать уши, глаза с радужками цвета горячего шоколада, твёрдые линии лица. — Хайбара? — молодой парень, почти подросток, проскальзывает мимо. Останься Ю Хайбара в живых, ему сейчас было бы двадцать семь лет, а не семнадцать. Останься Ю в живых, вряд ли прошёл бы мимо Нанами, даже не зацепившись взглядом. Никакой формы магического техникума, — подумал Кенто, — просто двойник, такое случается… … но за копией тянется след из проклятой энергии. Слабый шлейф, не понять, магу он принадлежит или проклятью. В себя Нанами приводит противный писк светофора, напоминающий о том, что время для перехода закончено. С той стороны дороги все ещё ждёт Итадори, теперь выглядящий, скорее, озадаченно. Кенто резко разворачивается на сто восемьдесят градусов, возвращается обратно, сканирует взглядом толпу, пытаясь найти знакомую макушку. Останься Ю Хайбара в живых, мог ли он сравняться с нынешним Нанами в росте? Время растягивается, как в бою, сердце с силой бьётся о ребра изнутри, адреналин ускоряет восприятие и замедляет весь остальной мир, чтобы Кенто ещё раз успел заметить знакомый профиль. Парень заворачивает за угол и до того, как Нанами успевает его догнать, окончательно смешивается с толпой. Безумие, помешательство… … Кенто всё равно пользуется служебным положением, чего не делал очень-очень давно и буквально вытряхивает через Идзити все плёнки со всех камер наблюдения перекрёстка из того временного промежутка. Если проклятье, то на камерах его не увидишь. — Быть того не может, — из-за плеча буквально вырастает Сатору Годжо, для верности даже стягивая повязку с глаз. Нанами не оглядывается на бывшего семпая, ему кажется, он вообще не в силах оторваться от плёнки, на которой совершенно живой, целый и здоровый Ю поворачивает за угол и заходит в торговый центр. Вот почему Кенто в тот раз потерял его из виду. — Если мы оба видим одно и тоже, значит все вполне реально. — Хэй, ну, у людей бывают двойники! — однако у Годжо в голосе нет обычной уверенности. Возможно, ему и самому хочется обмануться. — Двойники с проклятой энергией на уровне мага? — … я проверю, нет ли у Хайбары похожих на него родственников нужного возраста, — непривычно видеть и слышать такого растерянного Сатору, но Нанами не может не понять. Смерть Ю была одной из тех вещей, что толкнули Сугуру Гэто за грань, пролегающую между человеческим пониманием добра и зла. Тогда, десять лет назад, много всего случилось. Не досмотрели, упустили… каждый из них до сих пор нёс этот груз на себе, каждый из них думал: «Если бы я-нынешний существовал тогда?». В качестве наставника, в качестве учителя… смогли бы они предотвратить подобное. И каждый из них по-своему борется с этой тяжестью на душе. Нанами полностью отдаётся своему делу, истребляя проклятья, спасая людей и стараясь не появляться в стенах Техникума… а Годжо наоборот — врос в систему, слился с этими стенами, смотрит за учениками, словно настоящий ебнутый сталкер, чуть ли в душу не влезает, лишь бы у его юных подопечных не появилось сомнений в себе и в том, что они делают. Подросткам не видно, начальству тоже, но вот те, кто рядом с Годжо, вполне могут заметить эти хищнические инстинкты, эти болезненные и больные одновременно попытки не допустить повторения прошлого. А ещё у Сатору Годжо куда больше возможностей, чем у Кенто, — маг особого уровня легко достаёт нужную информацию, раскладывает семейное древо Ю на отдельные карточки, отслеживает всех родственников со всех сторон, прикрепляет фотографии… если бы он обнаружил неучтённого потомка семьи Хайбара с лицом старого друга, спорить можно было бы — притащит в техникум и сделает своим студентом, псих. Но никого нужного и близко не находится. Им просто нужно успокоится и отпустить произошедшее, а то устроили целое расследование. Однако ноги несут Нанами обратно, раз за разом, он даже снимает новое жилье ближе к тому месту, где видел тень своего прошлого, игнорируя служебную квартиру в студенческом городке при Техникуме. Да, там безопасней, особенно с учётом того, что по Токио теперь таскается несколько вполне себе разумных проклятий особого уровня, но Кенто готов рискнуть. Он изучает улочки и торговые центры, спрашивает у продавцов в магазинах и на точках продажи готовой еды, показывая фотографию. Кенто сам себе уже кажется больным на всю голову, одержимым. Берет миссии в пределах самому себе за́данной зоны поисков, во время перерывов не читает книгу, а устраивается как можно ближе к стеклянным витринам, чтобы смотреть на улицу, фильтруя толпу прохожих, цепляясь взглядом за любого, кто относительно похож… Это ужасно изматывает, хуже сверхурочных. Изматывает настолько, что Нанами забивает даже на необходимость обезопасить новую квартиру. Всё равно от проклятий особого уровня не спасёт, а слабые и сами не сунутся на территорию, где живёт неприветливый маг первого уровня, гоняющих их, словно тараканов. — Скучаешь? — знакомый голос бу́дит посреди ночи, превращая реальность в кошмар. Ю сидит на краю постели, свет фонарей из не зашторенных окон обрисовывает знакомый до боли силуэт, превращая его в призрачное серебристое видение. Нанами словно проснулся в сонном параличе — ни шевельнуться, ни слова сказать. Очки и часы на прикроватной тумбочке, тесак вместе с портупеей брошен на кресло возле постели. Хайбара живой и настоящий, от его веса прогибается матрас, краем руки Кенто ощущает тепло чужой кожи. Когда Ю наклоняется над Нанами, то чужое дыхание ложится на кожу тёплой мягкой волной, точно так же, как и взгляд карих глаз, в сумерках квартиры кажущихся черными. — … я тоже скучал, — такая знакомая нежная улыбка… Кенто может лишь ждать, когда она сменится оскалом. Он понимает, что не понимает совершенно ни-че-го. От Хайбары тянет проклятой энергией, как от необученного или просто заби́вшего на сокрытие своих сил, мага. Но при этом тёплый, у него бьётся сердце, он дышит и видим для техники, вроде тех же видеокамер. Он просто не может быть проклятьем. — Я сам развеял твой прах над морем, — голос наконец подчиняется, хриплый, низкий, вибрирующий от раздражения на самого себя, потерявшего всякий контроль над ситуацией. Нанами действительно сделал все, чтобы Ю Хайбара упокоился в мире, чтобы остатки его костей после кремации не использовали мастера проклятий, принимающие чужой облик. Ю не отвечает, только улыбается, тихо смеётся — этот смех проливается на Нанами блеклыми искрами солнечного света, тусклым отражением того солнца, каким Хайбара являлся при жизни. Кенто хочет и не может верить. — Просто представь, что это сон. Глухо шуршит постельное белье, Ю перебирается через Нанами и ложится рядом, устраиваясь у него на плече, прижимая ладонь ровно напротив рвано и нервно бьющегося сердца. — Хоть мы и живём, как маги, но каждый из нас знает, что сказок не существует, — Кенто обоняет чужой запах и осязает тепло, не ощущая угрозы. Где-то внутри сознания его более юная версия, — похороненная заживо под постепенно накапливающимися ежедневными заботами и тяготами, — сейчас отчаянно скребёт по рёбрам, оставляя болезненные глубокие следы. На самом деле, Нанами не то, чтобы врёт самому себе… просто недоговаривает до конца. Сказки оживают для магов, вот только это самые жуткие из них и конец у тех сказок слишком уж несчастливый. — А ведь именно ты читал мне старые истории перед тем, как мы отправились на ту миссию, — чужие слова пролезают в щель меж металлических пластин ментальной защиты, возводимой Нанами день ото дня, вызывая к памяти тот самый день. Несмотря на задания, никто не отменял теоретических занятий, и они с Хайбарой лежали возле окна, под вентилятором, спасаясь от подступающей летней жары. Кенто читал вслух старые-старые сказки из рассыпающейся от древности книги, утащенной из библиотеки вопреки строгому запрету «смотреть только в зале». Потом по этим сказкам требовалось написать длиннющее эссе, перечислить какие из образов ожили и переродились в проклятия, разделить на уровни, описать с какими удалось справиться, а какие в розыске по сию пору… им тогда хватило сил, только чтобы прочитать. Хайбара точно так же лежал у него на плече, сонно рассматривая иллюстрации и даже заглянувший Сугуру не стал мешать, только махнул рукой да ушёл к себе, в соседнюю комнату. У них с Годжо к тому моменту все окончательно разладилось, и он старался лишний раз не смотреть на чужую идиллию, чтобы не приходилось скрывать зависть и болезненность, мелькавшую в тёмных глазах. Эссе они так и не написали. Вместо этого был морг, крематорий, берег ещё не прогревшегося моря, вечная пустота, когда пытаешься нащупать рядом чужую ладонь, беспокойные сны и больше никаких поцелуев по утрам, когда просыпаетесь вдвоём на узкой постели в общежитии. — Помнишь самое главное правило сказок? Не задавай вопросов, не ищи причин… чтобы не потерять всё. Хайбара влезает под одеяло, жмётся ближе, вытягивая прохладные ступни вдоль горячего тела Нанами, обвивает своими руками его руку. Словно касается души, притрагивается там, докуда не дотянуться и не прикоснуться даже кончиками пальцев. Нанами не может уснуть до самого утра, слушая чужое дыхание рядом, неотрывно наблюдая, как бьётся жилка пульса на бледном виске, как беспокойно порой подрагивают глазные яблоки под тонкими плёнками век, двигаясь из стороны в сторону. Его смаривает сном уже под утро, усыпляет чужим присутствием, запахом чистых волос и тёплой кожи. Просыпается он, — естественно, — один, в пустой постели. Только постель примята так, будто этой ночью рядом кто-то действительно был. На планёрке взгляд Годжо ощущается даже через его чёртову повязку — все шесть глаз внимательно рассматривают бывшего одноклассника и от них не укроется ни встрёпанный вид, ни тени под глазами. Может быть, это какой-то новый вид проклятья… только Кенто даже в голову не приходит составить служебную записку, потребовать тщательного расследования. Для этого надо вывернуться наизнанку перед директором Ягой, перед советом шаманов, выставить на всеобщее обозрения последние, — спрятанные внутри, — воспоминания о Ю, превращая их в сухие строчки отчёта. Лучше уж старая сказка с жутким концом. Нанами предчувствует этот самый конец, но предотвратить не просто не может… не хочет. Съёмная квартира встречает темнотой, очередные сверхурочные превысили все допустимые пределы. Кенто избавляется от обуви в прихожей, на ходу стягивает пиджак. Ю лежит на постели, поверх покрывала, на прикроватной тумбочке тускло включён ночник — едва-едва хватает, чтобы читать. В руках у Хайбары более новое издание до болезненной судороги под рёбрами знакомой книги. — Я дома… — когда он вообще говорил что-то подобное не пустоте? — С возвращением, — Хайбара улыбается поверх книги, сегодня на нём другая футболка и узкие синие джинсы. Если бы он одел форму Техникума, у Кенто, как пить дать, окончательно бы съехала крыша. — Устал? — он откладывает сказки в сторону, садится, опуская босые ступни на пол, смотрит снизу-вверх, даже не реагируя на то, как чужая рука непроизвольно дёргается к рукояти ножа. Вместо этого Ю тянет Нанами за край рукава рубашки ближе, доверчиво обнимает его за талию, утыкаясь носом в живот. — Я не буду с тобой драться. Мне проще уйти, веришь? Нанами верит. Как в старых сказках — достаточно попытаться заглянуть наизнанку, как красивая картинка рухнет грудой колкого цветного стекла, погребая под собой. Ю улыбается в ответ, глядя снизу-верх, и что-то скребётся в голове, щёлкает, пытаясь расставить все детали паззла по местам. Не человек и не проклятие, живой и мёртвый одновременно. Образ одной улыбки наслаивается на другой, пальцы Нанами крепко сжимают проклятое оружие. Хайбара змеёй утекает на другую сторону, перекатывается через постель, улыбка становится шире, больше насмешливой, чем мягкой, дурашливой, издевательской. — Ты сам все испортил, — даже голос меняется, интонации скачут искажённой дорожкой в эквалайзере. — Лоскутная рожа, — мог бы и раньше догадаться, если бы не сбивающие с толку мелочи, вроде наличия физического тела и общих, — слишком личных, — воспоминаний, превративших мозги Нанами в кашу.

… … … …

— Значит, ты столкнулся с Кенто Нанами, — Сугуру с интересом склонил голову вбок, глядя на то, как Махито змеёй ползает меж обломков стены в поисках своей одежды, раз уж сам Гэто отказался поделиться тем, что на нём одето. — Семь-к-Трем идёт ему больше. А то у этого парня даже имя сердитое, — в какой-то момент лоскутное проклятье с восторженным воплем вытащило из-под очередного камня свою накидку и штаны. На этом поиски можно счесть свёрнутыми, ибо ни бельём, ни обувью Махито никогда не заморачивался. Он фактически втёк в одежду и, с чувством потянувшись, заложил руки за голову, хитро посмотрев на Сугуру из-под длинных светлых ресниц. — Расскажешь про него? Если, конечно, хоть что-то знаешь, Су-гу-ру. Штопаный паразит, как всегда, проверяет чужое терпение на прочность, каждый раз с некоторым сомнением говоря про прошлое Гэто или обращаясь к нему по имени. В отличие от всех остальных, — Дзёго, Ханами, Дагона, — эта очаровательная тварь прекрасно видит, как внутреннее содержимое не подходит внешней оболочке. — Даже не знаю. Может быть, если на меня найдёт хорошее настроение… — Сугуру… проклятье в теле Сугуру тоже умеет играть в подобные игры, а также получать от этого удовольствие. Махито же, которого обломали с сиюминутным ответом, разве что не завибрировал от острого интереса. [шорох] Кен мог бы отреагировать… но не стал, позволяя Махито обвиться вокруг себя — на сей раз в переносном смысле. Проклятье обхватило его руками за пояс, пристроило голову на плече, притиснулось непристойно близко, будто вот-вот начнёт лезть и под кожу — пальцы так и бегают с одного места на другое. Ещё и идти мешает, притираясь своими бёдрами к чужому. — Ну по-жа-луй-ста-а-а-а. Я ведь буду ныть и приставать. Или ты хочешь что-то взамен? — на сшитом-перешитом лице появилась иезуитская улыбка. Плоть Махито потекла, как мороженное в жаркий день. Кэндзяку знал, что сейчас произойдёт, — шкурой чувствовал. Любопытная маленькая тварь особого уровня уже успела покопаться в событиях прошлого и немало знала про тело, которое Кен сейчас занимал. А сам Кэндзяку отчасти являлся заложником реакций своего тела на это самое прошлое. — Я тебе — ты мне, — штопаное, но всё равно блядски красивое лицо Сатору Годжо оказалось в считанных миллиметрах от лица Кэндзяку. Нечеловечески яркие глаза, белые волосы, белая кожа. Даже губы подведены влажно поблёскивающим розоватым блеском — Махито очень хорошо рассматривал фотографии в журналах, не упуская деталей. Рука Кэндзяку будто сама собой пришла в движение, сжимая мягкие белые волосы горстью, оттягивая копию Годжо от себя. Не в отвращении, нет. Кен, скорее, любовался получившимся у Махито произведением искусства, ощущая, как остатки личности Сугуру Гэто бьются в истерике, как тело прошибают чужие эмоции, — злость, раздражение, нежность… любовь. Определённо, Сугуру любил свою блядоватую немезиду. — Хорошо. Я расскажу тебе про Нанами… после того как ты отработаешь свою часть нашей маленькой сделки, — Кэндзяку мило улыбнулся и сделал шаг в сторону, отступая к стене. Жёсткое нажатие на чужую макушку оказалось воспринято Махито абсолютно верно и, облизнувшись чересчур длинным для человека языком, проклятье с лицом Сатору Годжо опустилось на колени, с головой забираясь под полы куртки Кена. Звякнула пряжка ремня, взвизгнула змейка молнии на брюках — движимое любопытством, лоскутное проклятье не собиралось разводить долгие прелюдии. Возможно, за это стоило даже поблагодарить богов, потому что абсолютно никто не мог предугадать, чем именно закончится для жертвы слишком уж сильный интерес со стороны Махито. Но, вполне возможно, Кенто Нанами имеет все шансы ощутить это на своей шкуре очень-очень-очень скоро. Длинное и влажное движение языком вместо прелюдии. Махито вобрал чужой член в рот будто конфетку. Ноль в периоде рвотного рефлекса. Глотка настолько тугая, насколько штопаный ублюдок сам того захочет. Неестественно длинный язык обхватывает, обматывается по всей длине ствола, скользит чем-то приятно-мерзким, лучше даже не представлять, какой вид фантазия Махито сейчас придала этому самому языку… а может, и языкам, потому что в какой-то миг кажется, что их становится сразу несколько. Такое невозможно терпеть даже если у тебя хорошая выдержка, а уж Кэндзяку свою выдержку тренировал сотнями лет. Пальцы зарываются в белые-белые волосы, притягивая лицо псевдо-Сатору ближе, заставляя уткнуться носом в пах. Тот понимает намёк, делает несколько нарочито-глубоких глотательных движений, засасывает как не сможет даже самая дорогая и элитная блядь… и в последнее мгновение отстраняется, смотрит снизу-вверх этими яркими чужими глазами, доводя Кэндзяку всего парой движений руки, чтобы тот кончил ровно на бледное красивое лицо. Кажется, внутри Кенни что-то умирает. И имя этому — Сугуру Гэто, которого выкручивают два противоречивых чувства: ощущение правильности и необходимости подобной сцены, пополам с пониманием того, что над самым драгоценным в его жизни просто поиздевались, изваляли любимый образ в грязи. Это так интересно и весело — каждый раз рвать чужую душу на части, выжимая из неё остатки сохранившихся эмоций. Для Кэндзяку — лучше, чем оргазм. Махито, тем временем, высовывает сверх длинный язык, отчищает лицо, задумчиво-заинтересованно слизывает сперму, как сливки, медленно возвращая себя привычный вид — бледно-пепельные волосы, разноцветные глаза. — Ну так что? — непосредственный, как маленький ребёнок… если бы маленьким детям позволяли интересоваться убийствами, медициной и магией. — Расскажи про Семь-к-Трем. Легко вскочив на ноги и заложив руки за голову, лоскутный дух ждёт пока Кен приведёт себя в порядок, натягивая обратно белье и застёгивая брюки. — Ладно-ладно, — Кэндзяку по-лисьи улыбнулся. — Расскажу по дороге.

… … … …

— Хочешь на меня напасть? — Махито в облике Хайбары издевательски тянет гласные, они ведь уже сражались один на один, и Нанами пришлось отступать — его удары не причиняют штопаному психу вреда, да и по уровню проклятой энергии тот находится гораздо выше. Кенто выдохнется первым, если ему навяжут сражение. В прошлый раз удалось затормозить придурка, разрушив стену и завалив его обломками, пропитанными проклятой энергией… вот только сейчас они в жилом доме, и, если Нанами повторит номер на бис, пострадают сотни живущих в здании людей. Чтобы сложить все имеющиеся факты в ровную неприглядную картинку, Кенто требуется не более секунды, а Махито вовсе просчитал всё наперёд, заставляя Кенто покинуть защищённую барьерами Тенген территорию, где располагалась его служебная квартира. Сунься лоскутная рожа туда, и по тревоге поднялись бы все студенты, преподаватели, наёмные маги на контракте… а в первую очередь — Сатору Годжо. [шаг] — Что это ты задумал? — Стоило Нанами двинуться спиной в сторону окна, как лицо Хайбары, за которым спрятался Махито, стало настороженно-обиженным, словно у него вот-вот уведут любимую игрушку. Они оба прекрасно знали, что единственный логичный путь для Кенто в данной ситуации — это отступление, и сейчас вопрос лишь в том, успеет ли он достаточно быстро разбить стекло, выбираясь наружу. -… только попробуй, и до того, как сюда притащится Сатору Годжо собственной персоной, я пройду по всему зданию, поздоровавшись с каждым его жителем, — маска Ю приобрела не свойственные бывшему однокласснику жёсткость с лёгким налётом безумия в карих глазах. — И я должен поверить, что ты не сделаешь то же самое, после того, как убьёшь меня? Все повторяется как в прошлый раз, когда Нанами попал в зону действия чужого расширения территории. Безвыходное положение, итог которого заранее предрешён. Махито замирает, упираясь руками в постель, как готовая сорваться с места гончая, следит за каждым жестом Кенто. — Пакт. Давай заключим Пакт, — интонации становятся мягкими, вкрадчивыми, почти нежными, Нанами корёжит от одного их звучания, стоит ли говорить про то, что вся эта дрянь льётся изо рта Хайбары. — Меня устроит Пакт, по итогам которого ты пообещаешь сдохнуть, — и плевать, если сам Кенто к тому моменту будет трупом. — Ещё ничего не предложил взамен, а уже так много хочешь, — тянет проклятье, медленно двигается вперёд, ползёт по постели в сторону Нанами, пока тот сам плавно отступает к панорамному окну во всю стену. Любое резкое движение, и Махито рванёт вперёд. Любое резкое движение, и Нанами выдавит стекло спиной. — Во сколько начинается твоё рабочее время? В восемь утра? Сейчас полночь. Итого — восемь часов… поиграй со мной эти восемь часов, и я уйду, никого здесь не тронув. — «Здесь» — слишком размытое понятие, — Нанами цедит сквозь зубы, уточняет детали, но им обоим прекрасно понятно насколько патовой оказалась ситуация. — Предлагаешь мне очертить географическую зону на карте? Ладно, давай так — я никого не убью и не подвергну Инертной Трансформации в ближайшие сутки, если этот кто-то не нападёт на меня. И не буду возвращаться сюда специально, чтобы привести свои угрозы в действие, — Махито уже совсем рядом: вот он сидел на краю постели, а вот уже вплотную к Нанами, уцепился за край его рубашки, тянет из брюк, хотя для активации техники Инертной Трансформации достаточно прикосновения и через одежду. Нанами бьёт током от одного только понимания, что Махито нужно лишь немного надавить… — Хорошо. Проклятая энергия закручивается вихрем, скрепляя Пакт между ними. Рука соскальзывает с рукоятки ножа… для того, чтобы пальцы сжались в кулак. Этот самый кулак вполне мог бы оказаться у Махито под рёбрами, но Нанами не может поднять руки, глядя на знакомое до боли лицо. — Снимай, — из груди рвётся рык, Кенто хватает проклятье за футболку, приподнимая над полом. — Снимай это лицо, — на тыльных сторонах кистей вздуваются вены от того, с какой силой они сжаты. — Об этом уговора не было. Не-хо-чу, — улыбается лицо Хайбары в ответ, а его руки оборачиваются вокруг кулаков Нанами. — Твоя душа так дрожит при виде этого парня, буквально мелко-мелко вибрирует, того и гляди начнёт раскалываться на кусочки, даже без моего вмешательства. А ещё не забывай — я не трогаю тебя ровно до того момента, как ты нападёшь на меня. Это ведь тоже подпадает под условия нашего Пакта. Неужели нельзя просто расслабиться и получать удовольствие? Когда ещё свидишься со своим бывшим. Махито буквально отжимает пальцы Нанами по одному от своей футболки — сил ему для этого хватает, пускай он и выглядит сейчас слабее Кенто, субтильней и хрупче. Да что там, он и в обычной своей форме хоть и высокий, жилистый и крепкий, но всё равно не настолько мускулистый, не настолько проработанный, как этот маг. — Мне тебя раздеть или ты сам? Руки [не] принадлежащие Ю Хайбаре теперь прикасаются к кожаной портупее. Нанами сегодня не понадобится его оружие, они оба это прекрасно понимают, хотя Кенто всё равно упирается, он в бешенстве от всего уже произошедшего и совсем не собирается вникать в планы лоскутного проклятья. — Чего ты от меня в итоге хочешь на эти восемь часов? — маг продолжает цедить слова сквозь зубы, совсем не настроенный на диалог. Но Пакт уже заключён, Махито правильно охладил Нанами голову, напомнив, что всего одна попытка ударить, как у проклятья тут же окажутся развязаны руки. — Много чего, — Хайбара белозубо улыбается, от этой улыбки неприятно тянет в животе, её хочется стереть вместе с самим лицом. Забыть. Не помнить. Не осквернять светлой солнечной памяти — всего, что у Нанами осталось. Махито абсолютно прав, Кенто и сам может чувствовать эту мелкую болезненно-судорожную вибрацию. Видимо именно там и находится его душа и, если во время первого боя с лоскутным, Нанами закрыл её проклятой энергией не осознанно, — просто пытаясь отгородиться от ужасного понимания, что убивает ни в чём не повинных людей, видоизменённых Махито по образу вещей, — то теперь он силой мысли укутал то самое саднящее, болящее и тихо воющее, пряча как можно глубже. У Махито широко распахнулись глаза, от увиденного, он тут же приник к Нанами всем телом, вцепился пиявкой, обхватывая руками за талию и глядя куда-то чуть-чуть сквозь Кенто. — Хитро́. Ты почувствовал свою душу и закрыл её от меня, — проклятье разве что в ладони не хлопало, ни капли не расстроенное. В первую их встречу подобное поведение напомнило Нанами о Годжо — тот тоже вёл себя, как жизнерадостный долбоклюй почти во всех ситуациях. Но Годжо прятал за своими улыбками гнилую и безумную натуру, то и дело высматривая подходящую жертву для приложения своего тактильного голода или садистских наклонностей. Махито… кажется, он не прятал ничего. Как ребёнок — жадно наслаждался собственным развитием и любым увиденным чудом. Нельзя так о нём думать. Слишком опасно считать проклятье особого уровня ребёнком. Нанами сильнее сжал челюсти, упираясь руками в плечи Махито, но не смог отодвинуть его, несмотря на все приложенные усилия. Разве что по кускам отрывать, но это вполне могло попасть под понятие «нападения». Результат подобного несоблюдения договорённости известен. — Недотрога, — обиженно протянуло проклятье и наконец отлепилось, но только затем, чтобы снова избавить Нанами от рубашки. Немного бесполезно, стоит быть честным. -… почему не снимается? — Махито поджал губы и недовольно посмотрел на Нанами снизу вверх, отчего Кенто захотелось грязно выругаться. Он не носил стандартной формы техникума, которая шилась не только для учащихся, но и для взрослых магов. Удобная, не маркая, эластичная, хорошо пропускающая воздух и впитывающая пот — то, что надо для постоянных сражений или подвижного образа жизни. Кенто же испытывал отвращение даже к подобной удобной вещи просто из-за её принадлежности к нелюбимой организации. Да кто вообще любит свою, — такую, — работу? Поэтому ему приходилось использовать несколько хитростей для того, чтобы привести свои обычные деловые костюмы к нужной функциональности. Сбросив портупею в кресло, Кенто раздражённо расстегнул брюки, снимая в первую очередь их и позволяя проклятью увидеть специальные резинки, тянущиеся от низа рубашки к подвязкам на бёдрах, не позволяющие рубашки задираться и выскакивать, мешая движениям. Что-то похожее крепилось и на голени, удерживая носки от сползания. — Доволен? — голос мага сорвался на низкий рык. — … вау! — Махито почти взвизгнул, будто распаковал подарок и увидел нечто невероятное. Кенто же слабо затошнило от того, что проклятье по-прежнему не снимало с себя облика Хайбары. Если подумать, Нанами даже примерно догадался, как именно лоскутная дрянь создала для себя такую оболочку — сначала превратил в тело Хайбары одну из своих жертв, а потом забрался внутрь паразитом, управляя, как марионеткой на ниточках. — Очень… интересно. И вкусно. Я смотрел много порно, но такого не попадалось, — проклятье хихикнуло, пробегаясь пальцами по верхней резинке и разжимая зубчики крепления, при этом Махито выглядел дорвавшимся до чего-то взрослого подростком. — … сколько тебе? — Нанами и сам не ожидал от себя, вопрос вырвался буквально против его воли, едва придя в сознание. — Что? — Махито тут же перестал улыбаться и удивлённо склонил голову набок. — Сколько тебе лет, черт побери? — рыкнул мужчина, повторяя и уточняя вопрос. — А… около года-полтора, — расплылся в усмешке проклятый дух. -… точнее не скажу, потому что и сам не помню. Нанами захотелось закрыть лицо руками. Невольно даже потянулся… но наткнулся на очки и отдёрнул ладонь. — Это нам, кстати, тоже не понадобится, — пропел Махито, привставая на цыпочки и протягивая руки вперёд, чтобы стянуть те самые очки. Дух с интересом покрутил их в руках, рассматривая насечку на внутренней части стекла, помогающую Нанами относительно ровно делить предметы перед собой на равные части, для использования техники Семь-к-Трем. — Забавная игрушка… — но Махито перестал интересоваться ею, как только хорошенько разглядел, отбрасывая все на то же кресло, после чего потянулся чтобы отщёлкнуть все зажимы, ещё удерживавшие рубашку. — Если не будешь помогать мне, я просто разрежу все оставшееся. Не будь маленьким ребёнком, я не позволю тебе тянуть время, если сам этого не захочу. Упоминание детского поведения однозначно было отсылкой к недавнему вопросу самого Кенто, своеобразным передразниванием, но все же подействовало. Раздражённый Нанами стянул все оставшееся… кроме, пожалуй, белья. Тут переступить через себя оказалось неожиданно сложнее. Махито рассматривал его как какую-то игрушку, куклу для своих хотелок, выставленную на витрине магазина и даже не скрывал этого. Да и на что, по сути, ещё может сгодиться маг, не способный нанести ему урона? [отвратительно] — … тоже неплохо, — усмехнулся дух и мотнул головой в сторону постели. — Давай-давай, иди. Сам он избавился от одежды в мгновение ока, открывая до боли знакомое, поджарое тело. Даже родинки оказались на нужных местах… какого дьявола? Нанами недоверчиво уставился не просто на похожее, а на идентичное Хайбаре тело. Созвездия родинок располагались ровно там, где Кенто их помнил, и ему пришлось снова с силой сжать кулаки, чтобы не протянуть руку, — потрогать, проследить сначала пальцами, а потом губами под тихий мягкий и смущённый смех. На Хайбаре было до ужаса много красивых родинок, расположенных небольшими группами, но он ужасно дёргался и краснел, когда Нанами начинал их трогать и рассматривать. В Японии царил культ красоты, японцы гнались за гладкими здоровыми волосами и чистой ровной кожей, поэтому Ю просто ужасно комплексовал, пряча тело под максимально большим слоем одежды. — Как? — только и смог выдавить Кенто, тут же поморщившись, ведь сам не любил подобные вопросы, которые следовало сначала додумать, перед тем как давать определённый ответ. Но Махито понял практически сразу. — У его матери до сих пор хранятся локоны волос её детей, — белозубо улыбнулся [не]Хайбара. -… и не делай такое злое лицо — я никого из них не тронул. Ещё бы. Ведь тогда, устроивший расследование Сатору Годжо непременно бы об этом узнал. Махито всего лишь украл немного чужого ДНК, воссоздав по нему внешность Ю до мельчайших деталей. Слишком продуманный план для того, кто изначально кажется просто психом. Не надо было об этом думать… о том, что Махито жесток не совсем как проклятье. Он просто жесток — как и все люди в детстве, которым ещё не объяснили, что такое хорошо, а что такое плохо. Не привели болезненные примеры, развивая их эмпатию. — Ты странно на меня смотришь, — произнёс лоскутный дух, заглядывая Нанами в глаза снизу вверх и беря его за ладонь. — Хочешь потрогать? У тебя вряд ли ещё будет шанс, — он потянул Кенто на себя, вынуждая прикоснуться кончиками пальцев к одному из созвездий меж ключицей и плечом. Россыпь мелких и крупных, светло-коричневых, почти медовых звёзд, абсолютно гладкая на ощупь. — Ты не тот человек, которого я любил. Даже если сильно постараешься — не сможешь им быть. Поэтому прекрати маяться дурью, — Нанами резко дёрнул рукой и прошёл мимо Махито к постели — словно поднимаясь на эшафот со зло вздёрнутой головой. Сейчас злость заменяла собой гордость, так как не было возможности вести себя подобным образом в подобной ситуации — слишком уж смешно бы выглядело и слишком уж приятно Махито было бы ломать такую маску. — Может, я и не он, — согласно проговорили из-за спины Нанами. — Но ведь тебе от этого не менее больно… даже наоборот. Мысль о том, что я оскверняю это тело… она выворачивает тебя наизнанку. Не зря ты так старался не оставить ни малейшей частички своего любимого Ю в свободном доступе. Только о его семье не подумал… хах, а ведь ты тот ещё ублюдок, Семь-к-Трем. Сам кремировал своего бывшего, сам развеял прах по ветру. Не удивительно если после подобного семья того парня окрысилась на тебя в частности и на всех магов в целом. Махито прижался к Кенто со спины, шепча гадости ему между лопаток и опустив руки на бедра, поддевая кончиками пальцев простое хлопковое чёрное белье. — Ты и так осквернил все, что мог осквернить. Не тебе жаловаться на то, как я выгляжу, — резко развернув Нанами к себе лицом, Махито толкнул его спиной назад, вынуждая упасть на постель. — В который раз убеждаюсь — люди, маги, проклятья… мы все одинаково больные. Просто кто-то скрывает это лучше, а кто-то хуже. Вот ты, например, очень сильно постарался, создавая максимально целомудренный образ, — лицо Хабары снова расплылось в не свойственной ему ухмылке. Будто издеваясь, он медленно стянул с себя нижнее белье, позволяя Нанами максимально хорошо разглядеть такое знакомое и такое чужое тело. -… мне дьявольски интересно содрать с тебя эту маску благопристойности и сдержанности, дорогой. А для этого любые методы хороши. Проклятье снова подцепило белье Нанами и стянуло с него куда медленнее, чем с себя, заставляя ощутить иррациональное желание не позволить это сделать. Махито явно наслаждался каждым мгновением происходящего, особенно когда вёл длинными мозолистыми пальцами Хайбары по ногам Кенто. — Не возбуждён? Хм… — Логично, что нет, — огрызнулся маг. Если бы у него встало просто на лицо и тело Ю, даже несмотря на знание о том, кто прячется внутри, — он бы уже завтра утром покончил жизнь самоубийством. Просто от острого отвращения к самому себе. — Не беда, милый, — сладкая улыбка как обещание гадости. Махито устроился у Нанами на коленях, плотно сжимая его бедра своими и обхватил руками за шею. Никогда раньше Кенто так остро не чувствовал вот этого вот — как чужая сила проникает в него, вталкивается, раздвигая собственную проклятую энергию Нанами, шарит изнутри, щекочет, скребёт, гладит… ищет. И находит. — О, вот она. Нанами может спорить, что Махито не удалось в полной мере прикоснуться к его душе, но всё равно чувствует нечто наподобие укола… от которого по всему телу разливается противоестественный больной жар. — Я хорошо подтянул анатомию с нашей последней встречи, — шепнул дух ему на ухо, прижимаясь кожа к коже, уже возбуждённый и горячий. И, к своему ужасу, Кенто не мог не ощутить, как его тело реагирует в ответ, стимулируемое иррациональными спазмами возбуждения. Это никак не связано с чувствами. Настолько приземлённая и грубая физиология, что больше напоминает изнасилование, когда мужчину силой стимулируют для получения необходимой реакции… … но Махито именно это и нужно ведь? Изнасилование. Живая игрушка для удовлетворения его прихотей, по удачному стечению обстоятельств ещё и задевающая эмоции — иначе вряд ли лоскутное проклятье заморачивалось бы с каким бы то ни было Пактом. Для Махито совсем не проблема трансформировать любую свою жертву в тело Нанами и забавляться сколько угодно. — Из тебя ужасный любовник, — обречённо вздохнул дух, силой поворачивая голову Нанами к себе и глядя прямо ему в глаза. — Не смей думать о своём, когда ты нужен мне здесь, — прозвучало столь мягко и столь похоже на Хайбару, что Кенто всё-таки не сумел сдержать дрожи ужаса. -… да, вот так. Махито приподнялся, нависая над Нанами, одной рукой продолжая удерживать чужой подбородок, а второй… второй направляя чужой член внутрь своего тела. Кенто снова дёрнулся, невольно схватил проклятье за бедра, потому что… потому что «что»? — … так нельзя, — только и выдал полупарализованный ужасом разум. — Почему? — Махито улыбнулся все так же мягко, провоцируя, сводя с ума своей похожестью. — … разрывы… будет больно, — не иначе как чудом Кенто заставил себя замолчать. Боги, да, о чём речь, если Махито мог управлять как своим телом, так наверняка и телом марионетки. Но вот если он планировал позволить Нанами действительно ей повредить. — Не надо… — зрачки мужчины сузились в крохотные точки от ужаса, когда до него дошло, какой следующий этап ло́мки для него придумало это чудовище. — Не надо? Ммм… не убедительно, Семь-к-Трем, — произнёс Махито своим обычным тоном и голосом, после чего вдруг прочистил горло и продолжил уже голосом Хайбары, — … почему не надо, Нанами? Почему я должен подстраиваться под твои желания, а не претворять в жизнь свои? Что ты можешь дать мне взамен? — Чего ты хочешь? — Нанами оттягивал собственную казнь как мог, и уж тем более ему в голову не пришло ровным счётом ничего, что он мог бы предложить этому… существу. — Тогда, будь добр… попроси меня хорошенько. И участвуй в процессе. Не очень-то приятно, когда ты тут изображаешь слабо одушевлённый фаллоимитатор, — Махито хихикнул, вновь возвращаясь в своё относительно привычное состояние, и так намного легче, ведь когда проклятье изображало Ю, Нанами начинал понимать, что теряет связь с реальностью. Он в буквальном смысле слова ощущал, как сходит с ума, когда в его сознании лицо Хайбары становилось настоящим, а сам он просто забывал, что именно притаилось под оболочкой некогда любимого тела. — Пожалуйста… без крови, — с запинкой попросил маг. — Попроси ещё лучше, — чужой взгляд вспыхнул, и Кенто не мог не понять, чего от него хотят. — Умоляю. Я тебя умоляю — без крови, — злость отчасти отрезвила, помогая немного прочистить сознание. Но надолго ли её хватит? Тело продолжало отзываться на мелкие уколы, которые Махито наносил душе Кенто, вынуждая его плоть ныть от острого возбуждения. — Да, хорошо, — Махито прикрыл глаза, вновь возобновляя движение, с которого его прервали, смешивая физическое возбуждение с психологическим ужасом, ведь Кенто не знал, может ли он верить этому чудовищу. Туго. Неимоверно туго… и влажно, скользко, горячо. Мышцы чужого тела поддавались с трудом, но поддавались, расходились под напором и толщиной члена Нанами, словно были заранее хорошенько разработаны и смазаны. У Кенто опустились руки, до того сведённые в судороге на бёдрах Махито, когда чужое тело полностью опустилось на его плоть. Даже физическое удовольствие не стояло рядом с испытанным Кенто облегчением. Помилован. Временно, но помилован. — Так сладко… несгибаемый маг первого уровня, не желавший со мной знаться, умоляет о благосклонности и так зависим теперь. От одних этих мыслей можно кончить, — Махито смеётся над ухом Нанами, однако тот ощущает подвох. Его обострённое и воспалённое восприятие чувствует эти крохотные изменения, этот ставший ниже тон и хрипотцу в голосе. Махито… поплыл. Мысленно выругавшись, маг плотно закрывает глаза, чтобы не видеть чужого лица. Лучше уж он вспомнит до мелочей чужой облик — бледную кожу, глубокие выемки шрамов, стянутые наживую подобием металлических скрепок, светлые длинные волосы, высокий рост и худощавую стать. Только не Хайбару. Самого Махито. И лучше не давать проклятью возможности проехаться по факту того, что Кенто плотно закрыл глаза. Нанами оборачивает руку вокруг чужой талии, прижимая к себе, утыкаясь носом в ключицу, находя её губами и мысленно стирая с кожи созвездие родинок, оставляя её бледной и прорезанной шрамом. Он откидывается назад, на постель, заставляя Махито опуститься вместе с ним, одна рука ложится на ягодицу проклятья, вторая по-прежнему держит его под талию. Внутри зарождается клокотание раненного зверя, подпитываемое злостью, смешанной со своим-навязанным-возбуждением. Первый толчок совсем не мягкий. Он злой, резкий, до упора, вырывающий из Махито растерянный вздох. Скольжение назад быстрое, плавное, почти до самого конца… и снова резкое движение тренированными бёдрами вверх, вгоняя себя, вбивая в чужую плоть. Проклятье вздрагивает, выгибается в пояснице, как течная кошка, низко стонет, вцепляясь пальцами Кенто в плечи. Воображение услужливо подсовывает затянутый поволокой взгляд разноцветных глаз и разметавшиеся по плечам волосы. Красивый. Если обрезать все лишние мысли и эмоции, связывающие их и, рано или поздно, приводящие к смертоубийству, то нельзя отрицать — Махито невероятно красивый. Лучше думать об этом, чтобы душу не перекручивало ненавистью к самому себе и к собственной слабости. Нанами прекрасно знает все свои недостатки и не гордится ими, но понимает, что есть вещи, которые не преодолеть, — например, потолок его способностей, как мага. Махито может убить просто и незамысловато, всего лишь подловив в толпе. Не думай об этом, Кенто. Маг притискивает проклятье ближе к себе, проводит губами вдоль шеи, не вспоминая, а больше представляя, какой должен быть запах и вкус у настоящей кожи этого чудовища. Наверное, медный…кровавый. И невероятно прохладный, подобно тому, как нырнёшь в холодную речную воду, остужаясь в жаркий летний день. До ушей Кенто донёсся глухой стон. Спина под рукой прогнулась ещё сильнее, почти до хруста позвонков. Будто не Махито здесь и сейчас шантажировал Нанами жизнями окружавших их людей — проклятый дух отдавался с такой чувственностью, что в голове нещадно мутилось. Навязанное возбуждение становилось своим собственным, заполняло Нанами как рука перчатку, управляло им, велело двигаться и быть ещё жёстче, срывая с чужих губ то тихие, то громкие вздохи, вскрики, глухой шёпот. — Сильнее, — Махито вцепился в плечи мага с такой силой, что Нанами ощутил, как трещат его собственные кости… и как изменяются чужие пальцы. На лицо Кенто упали длинные волосы, совсем не воображаемые. Мягкий, слабый аромат чистоты пробрался в лёгкие и Нанами разрешил себе открыть глаза — чтобы встретиться взглядом с разноцветными радужками проклятого духа. Махито провёл острым ярким языком по собственным губам, выглядя ужасающе не собранным, расслабленным и жадно алчущим… голодным. — Сильнее… — повторила штопаная блядь, заставляя Нанами глухо рыкнуть и, прижав чудовище к себе, перекатиться по постели, чтобы оказаться сверху. Где-то на грани восприятия на пол упало что-то похожее на мелкую деревяшку, скорее всего скукоженный человек, которого Махито использовал до того, преобразуя в тело Хайбары. Но Кенто не может об этом думать, не может позволить себе зацепиться за внушающую ему ужас мысль. Все его внимание принадлежит сейчас Махито. Возбуждение смешивается со злостью, движения становятся настолько жёсткими, что это не может не быть больно, но у лоскутного духа закатываются от удовольствия глаза. Он цепляется за покрывало на постели, стискивает в длинных красивых пальцах, на висках выступили блестящие, как кристаллы, капли пота, Махито быстро и судорожно дышит, подмахивая бёдрами и лишь ещё громче стонет, когда Нанами подхватывает его ноги под колени, поднимая вверх и закидывая себе на плечи, углубляя проникновение, входя по самые яйца в податливо хлюпающую дырку. Кенто может ощущать каждый спазм чужого удовольствия — в эти мгновения Махито сжимается до невообразимой узости, доводя и самого мага, подводя почти к самому краю. Оргазм быстрый и сильный, Нанами даже не успел насладиться предощущением того, как его накрывает. Спазм, вспышка, Махито глухо вскрикивает, выгибаясь, и у Кенто темнеет в глазах, пока тренированное тело движется само, на чистых рефлексах, продираясь сквозь пульсирующие туго сжимающиеся мышцы, продлевая и растягивая это смешанное с наслаждением тепло, разливающееся по телу. Махито быстро дышит, подрагивает, его живот и грудь испачканы белесыми капельками семени. Если бы не шрамы и не знание о жуткой сути, Нанами не мог бы не признать это существо одним из самых красивых, виденных им в своей жизни. Мысли об этом умрут вместе с ним самим, никогда не произнесённые вслух. Вместе с оргазмом накатывает странная усталость… хотя, может, и не странная, ведь Кенто итак вымотался за день, прежде чем Махито практически выебал его в мозг, пройдясь по самому дорогому и болезненному, забираясь внутрь и добираясь даже до спрятанной души. Черт, да даже в мыслях становится сложно сдерживать себя, не срываясь на грязный уличный лексикон. Руки медленно разжимаются, отпуская чужое тело, Нанами выскальзывает наружу, уже мягкий и, кажется, не способный ни на что более… вот только на брошенных на кресло часах не более часа ночи. Ещё семь часов… чем Махито захочет их занять? — Твои мысли снова куда-то уплыли, Семь-к-Трем, — лоскутное проклятье обхватывает Кенто за запястье, тянет на себя быстро, сильно и резко. В следующий миг они уже лежат нос к носу, Нанами едва успевает выставить вперёд вторую руку, прежде чем оказаться сверху Махито, размазывая меж их телами липкое и мокрое, — чужое семя. — Думать о тебе все оставшееся время уговора не было, — голос хриплый, низкий, в горле словно что-то застряло, но Кенто не успевает сделать даже попытки прокашляться, — губы Махито находят его собственные. Все тот же голод, который Нанами видел в глазах этого чудовища совсем недавно. Он целуется так, будто пытается съесть, жадно облизывает губы, с глухим стуком соприкасается зубами о зубы и только позабавлено усмехается, когда Кенто сжимает эти самые зубы, не пуская Махито глубже. Поцелуй — слишком интимно для такой твари. — Если придётся, то я заставлю тебя думать обо мне все оставшееся время, — обманчиво-мягкий голос, которому так легко поверить, в который так легко влюбиться, как влюбился тот несчастный пацан — Йошино Дзюнпей. Махито больше не пытается поцеловать мага, но он переворачивается так, чтобы лежать сверху, словно Кенто почти ничего не весит. Нанами приходится сдерживать все свои рефлексы, вопящие о том, что ни в коем случае нельзя попадаться в лапы духа особого уровня. Учитывая его нечеловеческую силу, он может сделать все, что угодно и чуть-чуть больше. Сам же проклятый дух плавно садится, сжимая своими бёдрами чужую талию, рассматривая Нанами будто делая какую-то невидимую разметку. Длинные пальцы медленно пробегаются от напряжённых запястий до сведённых плеч мага, в то же самое время, как проклятая сила обволакивает Кенто со всех стороны. В этот раз она не лезет внутрь, — к душе, — хотя при желании и наличии некоторого количества времени лоскутная блядь вполне могла бы ободрать и ошкурить чужую сердцевину. — Если бы я хотел тебя убить или превратить, не стал бы так заморачиваться, — ладонь Махито соскальзывает с плеча Нанами к груди мужчины, ложась ровно напротив сердца. — … так трепещет… и всё равно ты меня не боишься. И смерти тоже не боишься. Так какой смысл пугать тебя подобными вещами? При этом ты не хочешь даже мысленно оказаться в роли насильника — вот это точно вывернет тебя наизнанку. — Заткнись, — Нанами не смущён, скорее уж, злится на болтливого монстра, которому явно доставляет удовольствие копаться в его потрохах — пусть даже не физически. — Не хочу затыкаться. А ты, опять же, ничего не предложил взамен, — лоскутный дух медленно наклоняется вперёд, волосы падают мягким плотным занавесом, скрывая его лицо, вот только Кенто уверен, что ничего хорошего он там не прочтёт. Спина Махито плавно и преувеличенно замедленно выгибается дуго́й, чудовище явно хочет, чтобы Нанами рассмотрел все в деталях — как проступают под кожей позвонки, как прорезают плоть, словно бумагу, без малейшей капли крови… как все остальное тело начинает перекручивать мягкой глиной под руками невидимого мастера и из удлинившегося торса Махито вырастают десятки новых рук, превращая его в самое жуткое подобие буддийского божества в мире. — Прекрати, — вряд ли даже при помощи подобных киношных спецэффектов из Нанами можно выдавить крик, но панику не скрыть от того, кто читает не выражение лица, а душу. Слишком непропорционально — все руки чуть тоньше обычных человеческих, но при этом и более длинные, с крупными кистями, увенчанные не менее длинными пальцами. Они перехватывают Нанами за плечи, предплечья, запястья… руки Махито буквально везде, а он сам, чуть укрупнившийся и ставший больше Кенто, рассматривает мага, как букашку на ладони того самого божества. — Это довольно приятная человеческому глазу форма. Подумай ещё раз, Семь-к-Трем, хочешь ли ты, чтобы я сильнее включил своё воображение. Я ведь могу проверить на практике, боишься ли ты щупалец, или наоборот — лапок насекомых. У людей так много самых разных фобий, справочник по психологическим отклонениями можно читать на ночь — получится ничуть не хуже сборника сказок. Проклятье наклоняет голову к Нанами и на его лице открывается россыпь разноцветных глаз. Одни на скулах, как у Юджи, когда просыпается Сукуна, ещё один ровно по центру лба, а остальные короной обхватывают лоб, словно у паука, вот только это вполне человеческие глаза… которые смотрят, то все в одну точку, то начинают глядеть вразнобой, осматриваясь вокруг или скорее проверяя, как к подобному относится Кенто. — Ну, так что? Лапки? Глазки? Щупальца? Хитин? Чешуя? — ему явно доставляет удовольствие перечислять возможный выбор, в то время, как руки проклятого духа действуют жёстко и согласованно, лапая Кенто со всех сторон… … забираясь меж его бёдер, оглаживая внутренние поверхности, сжимая и почти болезненно стискивая в паху, обхватывая ягодицы. Нанами замолкает, не желая поддерживать этот сумасшедший диалог, напоминающий про Алису в стране чудес, только с рейтингом явно выше восемнадцатого. Кажется, чем больше он говорит, тем сильнее заводится чудовище рядом. И даже не скрывает своих намерений, особенно когда пугающие пальцы сразу нескольких рук начинают кружить возле входа в тело Кенто, заставляя того напрячься ещё сильнее. Он никогда, мать вашу, не был снизу и, тем более, никогда не планировал ничего подобного. К тому же его тело явно не обладало выносливостью проклятого духа, что только добавляло тщательно сдерживаемой паники. — … ладно, начнём с чего-нибудь относительно приятного. Нет, слова Махито совсем не успокаивают, но Нанами безоружен и связан Пактом, он может лишь слабо сопротивляться, когда на чужой ладони, — на одной из, — открывается самый настоящий рот и нечеловечески длинный язык, выскользнувший наружу, пробирается Кенто меж ягодиц, легко проскальзывая в раскрытую множеством других пальцев дырку, обильно и обстоятельно смачивая стенки даже не слюной, а чем-то напоминающим густую слизь. Возбуждение? Нанами испытывает лишь острое раздражение, кипятком выплеснувшееся на плечи, тыльную сторону шеи и затылок. Ощущение инородного тела внутри и собственной беспомощности — совсем не то, чего ему бы хотелось в постели. И точно не с этим партнёром. Может быть, если бы Кенто оказался в подобном положении с человеком, к которому испытывал тёплые эмоции, то был бы готов попробовать что-то новое… но не с Махито же, черт побери. — Расслабься, Семь-к-Трем. Я ведь только ради тебя сейчас веду себя так хорошо. Ещё немного пренебрежения к моим усилиям и… — Махито повёл бёдрам, отчего меж ягодиц Нанами скользнули уже совсем не пальцы, а огромный склизкий член… кажется, даже не один. Чтобы такое поместилось внутри тела, не разрывая его в клочья, того, что Махито уже успел сделать явно не хватало. Будет очень и очень больно, что уж говорить про море крови. Кенто выдохнул сквозь зубы, пытаясь ослабить зажимы в своём теле, но получилось откровенно отвратительно. А Махито… Махито явно устроит оба варианта — это читается в его голосе, в его заинтересованном взгляде. ЧёртоваЧертоваЧертова лоскутная рожа ставит на Нанами очередной эксперимент и удовлетворится как насилием, так и обоюдностью. — Тебе ведь без разницы, как меня трахать, так нахрена все эти предупреждения? — Кенто отчётливо осознает, что если все так и продолжится, то он никогда больше не сможет смотреть в глаза Сёко, а ведь именно ей и предстоит залечивать все его возможные травмы и как профессиональный судмедэксперт, а также как опытный врач, она вряд ли не поймёт, каким образом можно получить такие травмы. — … моя физическая целостность даже в Пакт не входит, только тот факт, что ты не можешь использовать Инертную трансформацию и не можешь меня убить — как и кого бы то ни было ещё, — и всё равно Нанами несёт, он не может заткнуться, выливая на Махито свою злость. — … может быть я хочу ещё? — Махито поднимает на Нанами взгляд и тот не может прочесть отражающуюся там эмоцию. — Что…? — Думаешь какие-то семь часов до утра меня удовлетворят? О, нет, дорогой. Я ещё ни раз до тебя доберусь, — дух скалится, его эмоции накаляются, как провод под напряжением. — Я буду тебе звонить, время от времени, наш Пакт будет перезаключаться, и ты сам будешь ко мне приходить — просто затем, чтобы очередная кучка людей снова осталась в живых. — Не понимаю. Нанами качает головой, действительно не понимая, зачем Махито такие сложности, зачем ему вообще нужен какой-то определённый маг для своих развлечений. — Тебе и не обязательно. Вы, маги, отказываете проклятьям в малейшей человечности. Возводите наше зло в Абсолют. И, нет, я сейчас даже не пытаюсь оправдаться. Я — проклятье, и мне нравится убивать людей, нравится издеваться над людьми, нравится делать больно. Я не собираюсь отказываться от этих частей самого себя. Но… мы ведь всё равно происходим от людей. И, так или иначе, ухватываем часть их человечности. Например, такие как я — особого уровня. Поэтому ответ на твой вопрос максимально прост и максимально сложен для понимания такого, как ты — мага до мозга костей. Ты просто мне нравишься. Именно ты, — проклятье нависло над Нанами, нашёптывая ему в ухо свой бред и выворачивая его мозги наизнанку подобным… признанием. Сам того не понимая, Кенто даже сопротивляться перестал, внимая чужому тихому и спокойному, отчасти грустному голосу. Очередная манипуляция? С Махито не поймёшь. И он, — Нанами, — не может позволить себе попасться в эти ублюдочные сети. Но зерно сомнений уже посажено — вот в чём самый ужас. — Может быть однажды мы убьём друг друга… точнее говоря, может быть однажды я тебя убью, учитывая разницу наших сил. Но данный факт не отменяет того, что до тех пор я буду пользоваться всеми своими возможностями, шантажировать и угрожать, а ты — будешь снова и снова ко мне приходить. Махито даже не нужен ответ. Он говорит, о чём хочет сказать, но не ждёт ни понимания, ни сострадания и уж тем более не пойдёт на переговоры. Проклятье как оно есть. В Техникуме магов учат уничтожать подобных этой лоскутной бляди, но никто ни слова не произносит о подобных ситуациях и о том, как выпускники должны выкручиваться, попавшись на крючок особого уровня. Сопротивляться? Спровоцировать? Сдаться? Кенто пытается шевельнуть руками и Махито позволяет. ЧёртовЧертовЧертов ублюдок во всём прав. Их судьба — умереть, вполне возможно, от рук друг друга. Нанами это отвратительно, как и отвратительна роль мага. Но ни на что большее он не способен и если Махито будет паинькой хотя бы в дни, когда Нанами позволит ему издеваться над самим собой… Обхватив пальцами чужой затылок, собирая в горсть эти мягкие волосы, Кенто тянет лицо проклятья вниз. В этот раз он не просто позволяет себя целовать — он целует сам, приоткрывая и давая проскользнуть внутрь нечеловечески длинным, разрезанным на десятки мелких полос плоти, языком. И это куда менее отвратительно, чем толкать таких детей как Итадори на самопожертвование собой во имя совсем не просившего о помощи человечества. Злость и раздражение никуда не исчезают, но уходят глубже, дальше, позволяя поддаться на чужие прикосновения, почувствовать именно их, а не зацикливаться на мыслях о неправильности происходящего. Махито странно молчит, даже когда они отодвигаются друг от друга, чтобы отдышаться. Множество рук тянут Нанами к чудовищу, укладывают его поверх чужого тела, пока сам Махито сидит, оперившись о изголовье. Кенто может видеть десяток жутких кистей, охватывающий его с боков и за ноги, не позволяющий сдвинуться, видит сразу несколько членов меж своих бёдер, выходящих из щели в теле Махито и напоминающих о змее. Они длинные, большие и склизкие, возбуждённые и трущиеся о Нанами, отчего между ног все покрыто липким и склизким. — Я могу продолжать? — совсем не робко уточняет проклятый дух на ухо Нанами. Кенто с трудом, но согласно кивает в ответ. У Махито сейчас необычайно горячее тело, от соприкосновения с ним, кожа к коже, мышцы сами расслабляются, а уставший разум медленно отключается, особенно, когда длинный влажный язык, выходящий изо рта на одной из ладоней, вновь пропихивается вовнутрь. Возможно, Нанами совсем идиот, но он отпускает даже собственную проклятую энергию, до того защищавшую душу от чужих поползновений, чем Махито тотчас же и пользуется. Это совсем не Инертная Трансформация, это только прикосновение. Кажется, будто Махито берет душу Нанами в сложенные чашей ладони и вдыхает на неё, прикасается к ней губами и языком, отчего Кенто вздрагивает всем телом. Съехать или сдвинуться не позволяют десятки чужих рук, к одному языку внутри прибавляется ещё несколько, они набиваются внутрь, свиваются клубком змей, растягивают и так раскрытую пальцами дырку, отчего наружу течёт целое море слизи, — Нанами чувствует, как она ползёт наружу по его ягодицам и пачкает все меж их с Махито телами. Натяжение становится… приятным. Плавным, давящим, тяжёлым, но приятным, будто пробуждая те точки в теле Кенто, о которых тот никогда не задумывался. В их с Хайбарой тандеме он всегда занимал верхнюю позицию, зная и понимая, что его нижнему нравится, но никогда не ставил себя в эту роль, не задумывался как вообще ощущается удовольствие от растяжения и проникновения. Теперь же Нанами знал, «как». Тягуче, медленно, беспомощно… от невозможности остановить происходящее кружилась голова, и одновременно Кенто больше не пытался сопротивляться. Избавиться от ответственности, переложить её на чужие плечи, пусть хотя бы на короткие несколько часов, оставшиеся до утра… слишком заманчиво. Слишком наркотически приятно. Ни о чём не думать, ни бежать спасать мир, ни думать о чужом удовольствии. Своё удовольствие Махито поимеет сам — он слишком самодостаточная и самоуверенная блядь, которая не позволить лишить себя подобных вещей. В какой-то момент точка невозврата пройдена. Нанами скручивает от волн удовольствия, медленно расходящихся по его телу, даже без прикосновений к члену. А именно эту точку Махито оставляет без внимания, явно собираясь довести Кенто тягуче и мучительно. Маг молча принимает условия новой игры, выгибается от давления и от постоянных прикосновений внутри к самым чувствительным местам… пока количество языков продолжает увеличиваться. Они пропихиваются меж теми, что уже растягивают Нанами, выигрывая ещё чуть-чуть пространства… Кенто и предположить не мог, что его тело способно растянуть «настолько» сильно. В какой-то момент растяжение слишком велико, а удовольствие начинает обжигать… … но Махито одной из рук пережимает основание члена, жёстко обхватывая своими сверхдлинными пальцами и всё-таки вырывая из мага протяжный стон, хотя всё время «до того» Нанами позволял себе лишь тяжело дышать, да кусать до крови губы. — Если хочешь кончить — тебе придётся об этом сказать, — проклятый дух явно получает удовольствие даже от мысли о том, что Нанами снова будет его просить… или, скорее, умолять, как в прошлый раз. Но маг молчит, закусывает губу… лишь откидывает голову на чужое плечо, открывая линию шеи. В голове тяжело и мутно, но Нанами уже заметил, насколько Махито падок на подобные проявления близости и теперь пользуется этим. Возможно, и Дзюнпея он продержал рядом так долго, не убивая именно из-за глупого детского доверия, которым упивался. — Хитрый, — голос проклятья становится ниже, он пропевает каждый звук, прежде чем наклониться ниже, преувеличенно медленно смыкая зубы на чужом горле. Из-за размеров тела, которые Махито приобрёл, чудовище сейчас способно почти полностью перекусить Нанами глотку — до самого позвоночника. Но вместо этого, штопаная блядь начинает водить по коже Кенто своим разрезанным на мелкие ленты языком, замыкая что-то в мозгу этим отвратительно-приятным ощущением, когда каждый из мелких щупов, на который Махито разделил язык присасывается к коже, будто щупальца осьминога. Словно Кенто оказался в ночном кошмаре, откуда не вырваться. Хуже всего то, что, несмотря на подобные ужасы, его уже потряхивало от возбуждения. Наверное, Махито что-то безвозвратно сломал у Нанами в мозгу. К языкам внизу добавляется ещё один, и Кенто снова не удерживается от стона. Каждый клочок тела горит и плавится, внизу живота завязался тугой узел, а мозг потряхивало от все новых и новых волн наслаждения, накапливающихся, как удары тока. Невыносимо. Нанами уже сам хватался за чужие руки, пытаясь найти хоть какую-то опору, заземлится… разделить это ощущение с кем-то. — Твоя душа в таком беспорядке, — Махито сплетает пальцы нескольких своих свободных рук с пальцами Нанами, давая ему ту самую точку опоры. — … похожа на кокон бабочки, из которого что-то пытается вылупиться… совсем как моя. Жаль только большинство бабочек умирает, так и не сумев пробить оболочку — бесполезные маленькие мёртвые коконы внутри людей, продолжающих жить по инерции. А ты стремишься пожертвовать собой ради них, не понимая, что стараешься ради живых трупов. Невидимые пальцы проклятья притрагиваются к душе Нанами чуть сильнее, обводя контуры видимого одному лишь Махито кокона, как если бы желали растерзать внешнюю оболочку, силой вытаскивая наружу содержимое… но чудовище помнит про условие их Пакта и сдерживается, вновь возвращаясь к реальности, к телу Нанами, подрагивающему от сводящего с ума жара. Даже если бы Кенто сумел сейчас испугаться, вряд ли он бы смог высвободиться. Но он, кажется, даже не слышит тихого шёпота Махито над ухом. Нанами мокрый от пота, даже на висках выступили капли испарины. Маг сжимает руки проклятья почти до хруста костей, жёстко удерживаемый у самой границы… ещё и мучившие его языки начинают исчезать, выскальзывая наружу один за другим. Становится слишком пусто, слишком оглушающе больно от того, как исчезает давление и жар, — Кенто тут же покрывается мурашками, выдыхает с хрипом, сотрясаясь мелкой дрожью из-за накатившего холода. — Давай… скажи, — Махито заело, как пластинку, как маленького ребёнка, выпрашивающего у взрослого желаемое. Скажи. Скажи. Скажи. Попроси меня. Умоляй меня. [иначе я продолжу эту пытку] [иначе я растерзаю тебя в клочки и сам с тобой сдохну] — Блядь… — Нанами снова содрогается, тянет одну из рук Махито, в которую вцепился, на себя, прижимает к животу, пытаясь согреться. — … вставь мне уже. Не похоже на просьбу или на мольбу, скорее на злое рычание, но на сейчас и этого достаточно. — В следующий раз я заставлю тебя умолять, Семь-к-Трем, — пальцы дополнительных рук снова раскрывают текущую смазкой дырку Нанами, пока ещё одна ладонь Махито сжимает вместе оба его члена, направляя во внутрь. — … посмотрим, как ты запоёшь, когда проведёшь в таком состоянии целую ночь. Сначала чуть не достигая оргазма… а потом ощущая, как твоё тело остывает. Когда обе головки пропихиваются в тугое кольцо мышц, Махито вынимает все лишние пальцы, позволяя Кенто прочувствовать оба пульсирующих органа, грозящих порвать его, несмотря на достаточную растяжку. Проклятье могло бы воспользоваться обычным человеческим членом, могло бы сделать оба члена чуть у́же, но оно не собирается отказываться от уже́ воплощённой фантазии — тянет бедра Нанами на себя, нанизывает его через возбуждение, вдоль самой границы боли, пока задница мага не соприкасается с его собственным лобком, с широкой щелью из которой вылезают оба члена. Кенто мог бы кончить прямо здесь и сейчас. Он почти чувствует первую судорогу оргазма… но жёсткое сжатие чужой руки у основания члена не даёт достигнуть его. Болезненное удовольствие, какого у Нанами никогда раньше не было, [пред]ощущение, [пред]удовольствие, растянутое во времени и почти превращённое в пытку. Маг бьётся в чужих руках, но не может преодолеть сопротивление, и эта беспомощность почти заставляет Кенто скулить. — Ш-ш-ш… — Махито утыкается в чужую макушку, в слипшиеся от пота светлые волосы, какие редко встретишь у кого-то в Японии. Он охватывает Нанами всеми своими руками, медленно переворачиваясь с ним так, чтобы маг оказался лежащим лицом в постель, с по́шло приподнятыми вверх бёдрами, в которые проклятье вдавливается до боли. Пускай Махито контролирует сам себя, пускай может трансформировать свою внешность как угодно, но он и сам сейчас взмок, откровенно наслаждаясь тугой горячей кишкой, в которой никто до него не был. Так легко травмировать, так близко от незащищённых внутренних органов… у штопаного ублюдка даже взгляд становится диким и безумным, но вместо того, чтобы порвать мага в клочья, он начинает двигаться, как тот сам недавно двигался в нём. Резкие, быстрые движения с большой амплитудой, почти насилие, пока остальные руки мнут подтянутую задницу и узкие бедра, оставляя множество синяков. Им обоим сейчас не требуется слишком много времени, сама подготовка длилась дольше, чем этот короткий злой перепихон. Какой-то десяток движений вперёд и назад, и Махито ослабляет хватку, позволяя Нанами наконец-то кончить, пачкая покрывало в семени и глухо поскуливая сквозь зубы, от непрекращающихся судорог. Проклятье специально давит на его душу в нужных местах, растягивая оргазм, буквально выдавливая из чужого тела все, что только можно выдавить… и сам кончает глубоко внутри, наполняя чужой живот слишком большим для человека количеством семени. Суть проклятий такова, что все их частицы, отделённые от тела, очень быстро исчезают… но какое-то время Нанами будет переполнен, словно сегодня его трахал не один только Махито, а буквально пустили по кругу. — Надо попробовать… в следующий раз, — лоскутный дух говорит больше с самим собой, чем с Кенто, навалившись сверху и плавно возвращая телу нормальные человеческие пропорции. Чуть пришедший в себя маг пытается отпихнуть прилипчивого монстра, но тот накрепко прикипел к его спине, прижимаясь щекой меж лопаток. — Что ты хочешь попробовать? — Нанами утыкается лицом в постель, поэтому его уставший и полный смирения с неизбежным голос, звучит более чем глухо. — Разделиться на несколько копий, — жизнерадостно оповещает проклятье и заливается тихим смехом от того, как вздрагивает Кенто.