Здравствуй, сердце

Злата вообще-то недавно на работу устроилась. Ещё и родители богатые. Денег у неё полно. А живёт в общежитии своего университета. И Лера не до конца понимала, почему ей вдруг срочно понадобилось пожить с ней в общаге. Но отказать ей Макарова не смогла. — Я с консьержкой поссорилась. Ястребова сказала это так серьёзно и недовольно, что Лера заставила себя сдержать смех. Ну не говорить же ей реальную причину. Разве может она сказать, что просто очень захотела пожить с лучшей подругой? Нет, конечно, ничего такого в этом нет. Но не для Златы. Общаясь с медиком, она привыкла искать потайной смысл в любой фразе и незаметно вкладывать этот смысл в свои слова. Так что предложение ненадолго съехаться в ушах Ястребовой звучало как-то не так. — Из-за чего? — Ей не нравится, что я слишком часто из общежития выхожу. Говорит: что за проходной двор? Не надоело шастать туда-сюда? Лера слабо усмехнулась. Злата подхватила этот смех и как-то случайно поймала взгляд собеседницы, установив зрительный контакт. Который, впрочем, показался им обеим слишком длинным и неприличным только после того, как прозвенел будильник Макаровой. — Блин, отключить забыла, — тихо сказала она, неловко обходя девушку и выключая наконец противный писк. В последнее время Лера встаёт раньше будильника чуть ли не на час. Она подозревает, что причиной этому более-менее наладившийся режим сна. Ястребова была просто тотальной зожницей. Она ложилась спать рано, по расписанию, вставала тоже рано (но, к счастью, попозже Леры). И любой, с кем бы ни жила Злата, непременно перестраивал свои биологические часы, становился частью её распорядка дня. Это происходило как-то само собой. Хотя здесь играла роль и настойчивость самой Златы. Она с особой дотошностью следила за тем, чтобы Макарова не сидела с книгами допоздна. А может быть, дело в том, что дольше спать Макаровой просто не дают беспорядочные мысли. С недавних пор Лера задумалась о том, что с ней происходит что-то странное и неправильное. Внутри зарождается незнакомое чувство нехватки чего-то или кого-то. А ещё появляется потребность больше времени проводить с подругой. У Леры были неутешительные догадки по поводу своего состояния. И это всё усугубляла сама Злата. Нечаянно. … — Лер, а что такое любовь? Ну, где она появляется: в сердце или в мозге? Макарова чуть не захлебнулась в своей кружке кофе. Да, не так она себе представляла спокойное утро. — Моя бабушка говорила, что всё от головы. Но она, наверное, имела в виду болезни. Она у меня, знаешь, была суеверной очень. Предпочитала народную медицину — после этой фразы девушка хихикнула, но сразу посерьёзнела. — Любовь тоже от головы? Это ведь в каком-то смысле болезнь… … Спустя неделю совместной жизни редкие зрительные контакты стали ещё реже, и были все взгляды максимально неловкими и случайными. После них часто следовали неуместные извинения. В целом находиться друг с другом стало ощутимо сложнее. Но вовсе не потому, что кто-то кого-то раздражал. Скорее, наоборот. Физически невозможно не смотреть на Злату, когда та, задумчиво закусив нижнюю губу, с выбившимися прядями из причёски, с лёгкой сонной полуулыбкой, сидит в непонятной позе перед мольбертом и творит с ним что-то невидимое. Она порой качает головой в такт музыке в своих наушниках, тихо подпевает, а потом, закончив какой-то этап работы, вздыхает и долго пялится на мольберт. Результат всегда неизменно удивляет. И не только Леру. Ястребова сама порой отходит метра на два от мольберта и смотрит на свою работу с непонятным выражением лица. И всегда неясно, она недовольна тем, что видит, или, наоборот, слишком довольна. А Макарова смотрит с неподдельным восторгом, радуясь почти как ребёнок даже лёгкому карандашному наброску. Обычно они стоят так перед мольбертом в тишине минуты 3, пока Лера не шепчет какой-то короткий комплимент из одного слова. Затем Злата смущённо улыбается, благодарит и возвращается к работе либо куда-то уходит. Так происходит каждый день, и обеим кажется, что такой распорядок идеален. Они слишком быстро привыкли к совместной жизни. И ещё быстрее почувствовали, что это как-то неправильно. Макарова чувствовала себя таким же мольбертом, на котором Злата рисует всё, что ей вздумается, и делает это совершенно скрытно, незаметно для Леры. … Макарова начинала думать, что всё действительно начинается с головы. Эти странные химические реакции, заставляющие вдруг путаться в словах и сильно нервничать при каждой встрече, непременно рождаются в мозге. А далее происходит уже какое-то шевеление в сердце, в желудке (те самые насекомые отряда чешуекрылых). Спрашивать о подобной чепухе у кого-то из преподавателей ей было банально стыдно. Вроде будущий медик, почти выпускница, лучшая студентка, а в голове всякая чушь. Это Злата на неё так повлияла. И все её эти сериалы, которые Макаровой приходилось слышать каждый раз, когда девушка скучала. И чтобы ни делала Лера: писала курсовую, заканчивала лабораторку по вскрытию трупов, фоном у неё так или иначе постоянно слышался какой-то «Постучись в мою дверь» и прочее. Злату она убедила, что ей это совсем не мешает. И правда, как тренировка для мозгов. Концентрироваться на задаче, не отвлекаясь ни на что. Пусть лучше сериалы молча смотрит, чем сидит за мольбертом в одной только длинной футболке или мирно спит где-то у подоконника. Так она хотя бы не приковывает взгляд Макаровой. Потому что оборачиваться на Ястребову, когда та смотрит сериал, и видеть очередной романтический бред ей не хочется. Нет, пусть так. Когда Ястребова тихо и незаметно что-то делает за спиной Леры (а иногда и перед ней), той вообще никак не сосредоточиться. Всё появляется желание поднять глаза и как бы невзначай проверить, что она делает. А потом Макарова просто залипает, задумывается и возвращается к своим микробам и клеткам, только когда ловит ответный непонимающий взгляд Златы. — Извини, я задумалась. — обычно тараторит в оправдание Лера и снова утыкается в тетради. Нет, решительно невозможно так жить. Ещё была у Златы особая страсть к старым русским сериалам нулевых-десятых годов. Здесь порой Лера составляла ей компанию, чаще всего от скуки. А потом незаметно втянулась и даже стала получать от просмотра удовольствие. Тяжело было признавать, но некоторые сериалы действительно западали в душу, к примеру, те же «Интерны». … Было что-то, чем она выделялась среди всех знакомых Леры. То ли своими кудрявыми волосами, то ли яркой одеждой, то ли неизменным ароматом карамели. А может быть, тем, что была творческим человеком и училась на дизайнера (или художника-иллюстратора). Макарова не могла объяснить. Но и назвать её такой же, как все, у неё тем более не получалось. В жизни Леры просто не было такого человека, как Ястребова. Никогда. Ну то есть никто из её знакомых или подруг так пристально не следил за здоровьем Леры, никто не танцевал по комнате в наушниках, никто не будил запахом свежих оладьев. Это подозрительно походило на поведение влюблённых пар из сериалов Златы, чтоб их. И Макарова решила, что видит связи там, где их нет и быть не может, как раз из-за этой банальной романтики в ушах. … У Ястребовой было так много странностей, что казалось, будто вовсе не существует людей, даже отдалённо на неё похожих. У Златы был свой вкус в одежде и исключительное видение прекрасного. Её мировоззрение выходило за рамки стандартных и общепринятых, но пока что не дотягивало до отдельной философии. В общем, Ястребова была непонятным романтиком. Непонятным настолько, что порой Лере казалось, будто они говорят на разных языках. И это, впрочем, ничуть не мешало их дружбе. Макарову ещё больше тянуло к бесконечным загадкам чужой личности. Её странное мышление, почти детская наивность, при этом строгость и твёрдость характера — всё это создавало в голове Леры противоречивую и очень абстрактную, но очень интересную картину. Витающая в облаках и мечтательная, но крепко связанная с землёй и земным, Злата была похожа на воздушный шарик. Шарик, привязанный к правому запястью Леры, который вот-вот либо упадёт камнем прямо ей в руку, либо унесёт Леру с собой далеко в небо. Возможно, все художники такие. Макарова не знала. Но ей нравилось считать, что Злата одна такая на свете. … Немного позже добавилось ещё больше странных метафор. Лере казалось, что её недавно вскрыли, вытащили сердце и вручили Злате: «Делай, девочка, всё, что угодно». И она делает, не замечая, не задумываясь, не подозревая. Просто творит что-то такое, что сильно усложняет жизнь Макаровой. … Злата невольно заинтересовалась анатомией. Ну, только слегка и очень поверхностно. Один раз в выходной день она с энтузиазмом сообщила Лере, что у неё появилась гениальная идея, и попросила зачем-то какой-то учебник. Макарова уже не помнит, какой именно. Когда количество книг в комнате перевалило за 20 штук, она просто перестала их различать. Она не помнит, говорила ли Ястребова что-то конкретное или упоминала о задумке совсем вскользь. Макарова как-то прямо на ходу проваливалась в свои размышления, навеянные ещё тем наивным вопросом подруги. Вообще-то ей, как медику, просто запрещено сваливать все неоднозначные чувства на бедное сердце. Ей, как студентке медицинского, давно должно быть очевидно, что все её ощущения — не более чем самовнушение, и навязаны они уставшим мозгом. Только спорить с собственным мозгом во всех отношениях сложнее, чем с сердцем. Да и совсем не романтично. Лера задумалась, когда это в её словарном запасе появилось слово «романтика» и почему оно вдруг приобрело такое значение. … Уже через два дня Ястребова очень энергично схватила за руку Макарову и потащила её к мольбертику демонстрировать, что же она изобразила. Лера осталась стоять посреди комнаты, а Злата одним движением убрала с работы ткань, демонстрируя её крайне удивлённому взору подруги. Лера буквально впала в ступор. Ястребова успела за пару минут сменить на лице весь спектр эмоций: от восторга и предвкушения до полного смятения. Ей начало казаться, что в её работе что-то недоработано, что-то испорчено или просто сильно смутило Леру. Возможно, цветовая палитра. Злата ещё раз взглянула на изображение огромного человеческого сердца посреди холста, убедилась в том, что акрил до конца высох и не отпечатал на себе рельеф ткани, и посмотрела на лицо Макаровой. Лера пялилась на это сердце, решая для себя, какие эмоции и чувства, помимо восторга, она может в себе отыскать. Оно было настолько реалистичное и анатомически верное, что по нему вполне можно было бы изучать детальное строение. Если бы не яркие и случайные цвета каждого отдельного предсердия и желудочка и золотистый отблеск кровеносных сосудов, Злату бы в медвузе с руками и ногами оторвали и заставили бы рисовать им в учебниках схемы. А ещё общая палитра изображения отдалённо напоминала Лере неправильную радугу. Но она надеялась на то, что это случайность, а не тонкий намёк (и одновременно надеялась на обратное). — А, Злат.. — протянула Лера, совершенно не понимая, что именно ей говорить. Все эпитеты резко закончились, и Макаровой приходило на ум только то, что это сердце явно не курящего человека. Но такой комплимент Ястребова вряд ли оценит, только если как шутку. Она посмотрела на Злату, которая тоже была слегка растеряна, пытаясь отыскать ответ в её голубых глазах. Нашла лишь подтверждение тем мыслям, которые не хотелось подтверждать никогда. — Это невероятно!.. — наконец прошептала Лера, пребывая в шоковом состоянии от огромного и неожиданного осознания всего, что с ней происходило и происходит. Злата лишь широко улыбнулась, громко поблагодарила и, возможно, как-то пошутила. Макарова этого не слышала. Слышала только, как нарисованное сердце громко стучит в её голове. Или это её собственное? Злата убежала быстро и так, как будто за ней была погоня. Сказала напоследок что-то про то, что будет поздно. Лера уже не обращала внимания. В её голове вновь раздались слова Ястребовой: «Любовь — это болезнь…» И Макарова наконец согласилась с ними. Болезнь. И причём сильная. Жаль, что вылечить саму себя у неё не получится. Хотя бы потому, что она не хочет от этого лечиться. … Лера сидела неподвижно на кровати и так же неподвижно пялилась на виновника всех своих проблем, даже с каким-то злобным прищуром. Потом вздохнула и негромко произнесла: — Ну здравствуй, сердце…