Б и З
— Ваше оружие? — уточняет Кадзуха, когда ему впервые показывают набор из луков, стрел и мечей. Больше всего его привлекают именно мечи, хотя он признает изящество луков. Даже наконечники к стрелам узорчатые и очень изысканные. Будто вовсе не для сражений, а в качестве декораций используются.
Мечи стоят отдельным рядочком: от деревянных до металлических и увесистых. Руки Кадзухи, конечно, тянутся к самому пугающему на вид.
— Не поднимешь, мальчишка, — молвит наставник, игнорируя прошлый вопрос. Он с интересом наблюдает за воспитанником, и тем, как мечутся его глаза.
— А вы поднимете? — Кадзуха в недовольстве пытается поддеть его, указывая на пол и не очень выдающиеся физические параметры. Для омеги наставник неимоверно красив, но как воин совершенно не выглядит.
— Мне ни к чему пытаться его поднимать, — смеётся наставник, прикрывая алые губы ладонью. — Воин должен выбирать оружие себе под стать. Какой смысл в большом клинке, если с ним ты — муравей с булыжником?
В ответ Кадзуха может только насупиться и отступить от стоек. Он не пытается скрыть обиды в словесном поражении: наставник будет издеваться ещё хлеще.
— И какое у вас оружие? — подходит Кадзуха к нему, высматривая что-нибудь колющее или режущее. Ему думается, что в таких тонких руках хорошо смотрелся бы лук.
Из фиолетовой искры появляется, вопреки ожиданиям, катана. Черная кожа оплетает рукоятку, ромбики между ней сверкают золотом, лезвие покрыто узорами и на нем же выгравированы имя и фамилия наставника. Куникудзуши Райдэн.
— Можно мне… — восхищённо вздыхает Кадзуха, наглея и протягивая ладонь. Но под пальцами в той же вспышке молнии катана растворяется.
— Боюсь, что подходящий тебе клинок вон там, — наставник показывает ладонью на стойку. На самый её конец, где издевательски выделяется небольшой мечик. Деревянный.
Честности ради стоит сказать, что и сам наставник во время тренировок использовал деревянный меч.
Раскрепощение Кадзухи замечается в мелочах. Маленькая ручка с большим нажимом отодвигает седзи и иногда забывает за собой закрывать, несмотря на недовольства наставника, с полочек понемногу пропадает печенье, а тонкий голосок чаще что-то спрашивает. От названий животных до содержания книг, что читает Куникудзуши. Из них на полу детской комнаты строятся замки и непонятные сооружения. Безобидные проказы Кадзухи, как он сам считает, иногда проходят мимо глаз Куникудзуши. Конечно, это не так. Куникудзуши знает обо всем, что происходит вблизи него и, тем более, в его доме. Разъяснительные беседы случаются не редко: от объяснения личного пространства и до запрета на стаскивание пресловутого печенья. Если маленькая рука все равно тянется к сладости сверх меры — в игру вступает холодный и тихий тон, после которого Кадзуха выглядит очень расстроенным и извиняется, ластясь под руку. Воспитание ребенка оказывается действительно сложным, особенно когда Куникудзуши пытается не сорваться и не высказать злости за испорченную любимую вещь. Порой Кадзуха излишне навязчив, иногда слишком настырен и не желает слушаться. Временами сильно устает Куникудзуши. Но бывают, конечно, и приятные моменты: чужие маленькие победы воспринимаются как собственные, отчего на душе теплеет; детская непосредственность и любопытство, смешанные с подрагивающими лисьими ушками, выглядят безмерно мило, а руки так и тянутся прижать к себе. Правда Куникудзуши боится это делать, убежденный, что потеряет авторитет. Кадзуха же выглядит довольным и теми толиками чувств, которые не видно на лице, но слышны в голосе и отмечаются в жестах. Помимо физических тренировок Кадзуху учат грамоте, оттачивая почерк и вынуждая читать книги. Возможно неподходящие для детских глаз, но Куникудзуши подбирает наиболее нейтральное чтиво, что может найти. Первые двадцать, а то и сорок страниц не вызывали у ребенка ничего, кроме поджатых губ и разбитого взгляда, однако Куникудзуши остался непреклонен: его воспитанник обязан иметь хотя бы минимальное образование. Отношение ребенка меняется после покупки маленького сборника стихотворений.Стоя в прихожей, Кадзуха переминается с ноги на ногу, нетерпеливо ожидая, когда дверь в их дом наконец откроется. Он ожидает, что ему принесут новую порцию сладостей, на которые наставник не сильно скупился в первый день после покупки и щедро выделял побольше, когда в другие дни порции мельчали. Прибыть он должен с минуты на минуту. Руки за спиной сминают пальчики, а ушки трепещут.
На улице раздается шарканье гэта, неусидчивость Кадзухи заметно возрастает, особенно с открытием двери. В прихожую проходит наставник, его длинные волосы собраны в хвост, но всё равно мешаются, залезая на щеки, когда он ставит сумки на пол.
— Я вернулся, — сообщает наставник, разуваясь. Холод леса ещё не успел остудить его тело и на голой коже виден блеск пота.
— С возвращением! — восклицает Кадзуха и перекатывается с носков на пятки, ожидая разрешения перенести сумки и разобрать их. Наставник кивает, и детская радость заставляет маленькое тело тащить сумки на кухню с максимальной скоростью, какую может ему позволить тело, чтобы побыстрее добраться до сладостей.
— Осторожнее, там яйца! — слышится восклик, Кадзуха его улавливает, но воспринимает отдаленно. Раскрыв сумку, первым, что он видит, является книжка с мягкой обложкой. Даже на книжку не похожа — большая тетрадка. На обложке красуются два слова «Сборник стихотворений».
На страницах оказываются небольшие произведения. От малюсеньких до невероятно длинных, но все кажутся тщедушными на фоне огромного пустого белого пространства. Вот такие книги Кадзуха только бы и читал, а не эти скучные взрослые романы с мелким шрифтом.
— Тебе нравится? — спрашивает подошедший наставник. Он склоняется над сборником, но смотрит лишь на Кадзуху. Тот кивает. — Тогда забирай. Я не большой любитель поэзии.
— Спасибо, — быстро кивает Кадзуха и осторожно предлагает: — А можно мы его на занятиях по литературе читать будем?
— Размечтался, — хмыкает Куникудзуши, доставая наполовину разбитые яйца из сумки.
С годами меняются не только размеры одежды мальчишки, но и голос прорезается чаще: почувствовав себя в полном комфорте и привыкнув к обстановке, Кадзуха начинает высказываться и спорить. Деревянный меч в его руках лежит криво, а в глазах горит желание победы над своим наставником, что вызывает у него только усмешку. На отчитывания Кадзуха реагирует отведенным взглядом, фигура согнута, раскаивание перекрывается бунтарством. Ему всего шестнадцать. Если приравнивать к человеческом счету — восемь, а он уже подступает к пубертату.Седзи тихо приоткрываются, и Кадзуха голыми ногами проходит по татами до кровати. От его тела пахнет потом и слезами, Куникудзуши сквозь дрему слышит, как тот теребит рукав своей ночной юкаты.
— Наставник, — шепчет он, а после повторяет, но более протяжно и жалобно. Сердце Куникудзуши покрывается ручьями боли от этого тона, и он переворачивается лицом к ночному гостю.
— В чем дело, мальчишка? — голос хрипит, но без раздражения. В нем переливаются интонации, чтобы была заметна теплота, которая так нужна запуганному Кадзухе.
— Можно я посплю с вами? — маленькие пальчики тянут за край одеяла. Даже сквозь темноту комнаты Куникудзуши замечает слезы у красных глаз и отодвигается, откидывая одеяло. Кадзуха сразу все понимает и забирается под него, прижимаясь к горячему телу.
— Все будет хорошо, я рядом, — шепчет Куникудзуши в мохнатое ухо, рукой гладя детскую спину. Ночь — единственное время, когда он позволяет себе быть мягче, чем обычно. Он знает, что Кадзухе снятся кошмары и позволяет спать с собой, если тому совсем страшно. Это повелось еще с первой их совместной ночи.
Слушая сопение забитого после плача носа, Куникудзуши думает над тем, что стал гораздо мягче, нежели раньше, и влился в эту жизнь наставника с головой. Будить, залечивать разбитые коленки, кормить и напоминать принимать ванну. Учить и направлять.
Ему кажется, что он вовлечен в это все даже слишком для наставника. Влияет ли на это возраст — он не знал, только делал по инерции. Возможно во всем виноваты материнские инстинкты, которым подвержены все омеги? Он слышал о них от бабушек, сидящих с внуками. Раньше Куникудзуши не задумывался над созданием семьи и своем становлении, как омеги, будучи заинтересован исключительно в себе.
Он знал о том, что привлекателен, и помнил о своей сути. Это ни сколько не мешало ему самореализовываться вдали от всех. Но похоже волею судьбы, — если он может называть себя самой судьбой, конечно, — стал матерью ребенка. Судя по всему, альфы. Ирония жизни, не иначе.
❥｡｡｡ᕗ
Пропуская Кадзуху вперед себя, Куникудзуши вышагивает по дорожке. В его лесу всегда холодно и лишь изредка — тепло, однако это ничуть не мешает выбирать одежду по вкусу, нежели по температуре. Фиолетово-красное кимоно спадает с плеч, удерживаемое лишь полосками ткани, повязанными на шее бантом. Волосы распущены, а на голове красуется украшение, чтобы закончить пестрый образ. В красоте и уходе за собой Куникудзуши точно себе никогда не отказывал, привлекая внимание проходящих мимо альф и омег изящным изгибом напомаженных губ и большими красными стрелками, делающими его глаза еще более хищными, чем они есть. Бакэнэко не травоядные, в конце концов.Наблюдая день изо дня за своим наставником, Кадзуха не может не признать, что находит его красивым. Все те дорогие вещи, коими он обвешивается, — очень ему подходят. Колечки, ободки, заколки и браслеты. Всего на теле наставника в избытке, но от этого он лишь выглядит роскошным омегой, привыкшим к определенным условиям.
Правда дома он наряжается реже, предпочитая небрежно накинутую на плечи юкату и растрёпанные волосы, собранные в хвост, чтобы не мешались.
Перевоплощение из аристократичного в домашнего омегу Кадзуха считает самым очаровательным, что может наблюдать. Всего час назад строящий прохожим глазки наставник возится с тестом, игнорируя налипшие кусочки на длинные ногти, на щеке след от муки, а голые ступни переминаются с ноги на ногу.
Не самым изящным жестом наставник чешет нос, марая и его в муке, а после отфыркивается. Кадзуха подносит к нему домашние тапочки, смотря с каким облегчением аккуратные ступни их надевают.
— Спасибо, — благодарит наставник и снова уходит в готовку с головой: ещё одно его любимое занятие помимо шитья. Вечер обещает быть сладким.
Зонтик завершает образ и не дает солнцу укусить бледную кожу своими лучами, когда вдвоем с Кадзухой они выходят из-под кроны деревьев. Белый хвост с красным кончиком виляет из стороны в сторону, пока хозяин бегает от одного дерева к другому, срывая по листочку; с земли собираются камни и травинки, все это оказывается в маленькой сумочке, выделенной любопытному всезнайке. — Наставник, посмотрите, — вытягивает он в руке ярко-оранжевый лист с зеленым кончиком. По нему ползет какая-то букашка, которую смахивает длинный ноготь. — Кленовый лист, — кивает Куникудзуши, улыбаясь краешками губ. Вся эта обстановка заставляет его чувствовать себя лучше после недели головных болей. Смотреть в озорные алые глаза лисенка гораздо приятнее, чем успокаивать и убеждать в своем «конском» здоровье. Тогда мальчишка ему заявил, что все дело в слишком открытой одежде… И Куникудзуши задумался над его словами, в следующий раз нарядив Кадзуху в зимнюю одежду. Определенно подходящую для тренировки летом. — Мы можем приходить сюда чаще? — спрашивает тот, бережно укладывая лист в сумку. Забыл, наверное, уже куда они идут и зачем. — Я подумаю над этим, — выдыхает Куникудзуши, довольно отводя ушки назад. Из-за травы он ступает криво, однако держит все недовольство при себе, где-то далеко, на подкорке сознания. Это первый раз, как они с Кадзухой вдвоем выходят в общество ёкаев, и, несомненно, десятки глаз будут обращены на них. Куникудзуши не распространялся о том, что кого-то взял на воспитание — многие будут шокированы, но он не собирается отвечать на их вопросы. Когда начинают виднеться первые домики, Куникудзуши берет мальчика за руку и спрашивает: — Помнишь о чем мы говорили дома? — Со взрослыми не говорить, не принимать предложений, никуда не уходить, — ответственно перечисляет Кадзуха, покрепче сжимая руку. — Правильно, мы идем за продуктами и по вопросам моей работы, — кивает Куникудзуши. Щебетание птиц исчезает. Скрытая далеко от людей деревня ёкаев встречает их радостными переговорами жителей. Воинственный мальчишка жмется ближе к Куникудзуши, как напуганный котенок. Их сопровождают взгляды и Кадзуха на них отвечает. Позволяет себе рассматривать разнообразных полулюдей, разодетых чуть ли не настолько же вычурно, как наставник, ведь чувствует себя в безопасности. В первую очередь они идут к месту работы. Дверка дома открывается и они входят. Кадзуху сажают на стул у самого входа и многозначительно приподнимают брови, напоминая о трех заповедях. Дожидаются кивка, а после оставляют одного. Ноги свисают со стула: долгожданного скачка роста не произошло — они не достают до пола. Алые глаза следят, как мерно тикают часы у стены. Встретившая их на входе женщина занимается своими делами, не проявляя к нему интереса. Просто сидеть и ждать наставника скучно. Сложив руки на коленях, а на руках — голову, Кадзуха уставился взглядом в пол. Все, что он знал о работе наставника — она связана с бумагами. Наставник мог сидеть над ними часами, исписывая чернилами и капая чернь на древесину стола. Иногда Кадзуха сидел рядом и просто наблюдал, пока не переключался на осмотр книг, коих по всему дому валялись огромные залежи. И эти залежи наставник убирать не любил. Кадзуха, как самый ответственный и добрый альфа, ходил по дому и расставлял их по своим местам, прежде чем идти готовить обед. Дел в их доме не так много, чтобы они не превратились в ежедневную рутину, поэтому тренировки и часы, уделенные на учебу, были самыми приятными. Во время них наставник раскрывался, как сильный и очень умный омега. Вообще, Кадзуха никогда не видел других омег, кроме матери и наставника. Все, что у него было, — книги. Поэтому ему подарили сборник детских сказок и из них удалось узнать, что омеги — существа хрупкие и нежные. А еще, что их всегда спасают альфы. Глядя на наставника, Кадзуха не мог сказать, что спасать нужно именно его, а не злодеев, повстречавшихся ему на пути. Дверь приоткрывается и через щель видна спина наставника. Кадзуха приподнимает уши, чтобы лучше расслышать о чем он говорит с работодателем. — … Мы были бы рады видеть вас чаще, господин Куникудзуши, — очаровательно улыбается мужчина, и в ответ получает такую же улыбку от наставника. — Я был бы рад, однако от шума у меня болит голова, что неизбежно вблизи жилых домов, — он драматично вздыхает. Мужчина, альфа, кладет ему на плечо руку и сжимает. — Я могу предоставить вам условия, в которых ваша голова будет чувствовать себя великолепно — только попросите, — заверяет он его и склоняется, чтобы прошептать: — Мы могли бы сегодня вечером поужинать вместе, что скажете? — Довольно привлекательное предложение, — отвечает наставник, немного отстраняясь. Дальше он не продолжает, потому что Кадзуха утыкается ему в бедро лицом, размазывая по кимоно слезы и завывая, чем отвлекает от разговора. Ему очень больно от того, что он услышал. Горечь плетет сети внутри грудины, а хвост встревоженно поджался. Кадзуха знает, что выглядит неприглядно, и знает, что привлек много внимания, но это того стоило: наставник прижимает его к себе и уводит в сторону, садится на корточки и заглядывает в лицо, пытаясь понять, что не так. Голубые глаза рыскают в поисках ответов по лицу, а Кадзуха лишь невинно вытирает рукавами веко, пока из другого текут целые ручьи, специально выдавленные, чтобы наставник воспринял его серьезнее и пожалел сильнее. Красные губы раскрываются, вопрошая: «что случилось, лисенок?» и Кадзуха злорадствует, ведь тот альфа скрывается за дверьми кабинета, раздосадованный этой сценой. — Я не хочу, чтобы к нам домой кто-то приходил, — жалобно, охрипшим тоном, просит Кадзуха. Руки наставника бережно вытирают слезы, убирая маленькие ладони, раздражающие глазницы сильным трением. Темные брови изгибаются. С неверием в детское лицо вглядываются. — К нам никто и не должен был прийти. Я бы не привел, — заверяет его наставник, нежно сжимая щёки Кадзухи. — И не хочу, чтобы вы к кому-то ходили, — завывает с чувством, снова бросаясь в плач. Кадзуха чувствует себя великим актером, хотя и признает, что заплакал он вовсе не по собственному желанию. Зато воспользовался правильно. — Я ни к кому не пойду, — наставник убедительно глядит на него. В радужке плещется беспокойство и паника. Он в растерянности и готов согласиться на все, лишь бы Кадзуха перестал плакать. — Правда? — Да. После этого Кадзуха успокаивается, но не пренебрегает возможностью прижаться к наставнику. Его не волнует, что приходящие ёкаи на них пялятся и разглядывают. Наверняка они подумали об обычных семейных разборках. Они сходили в магазин, а после Кадзуху отпустили поиграть с детьми, сидящими на пледах у качелей. Наставник сел на лавочку, возле молодых мамочек-омег. До кончиков ушей доходили их вопросы о возрасте Кадзухи. От этого его быстро отвлекли дети, предложившие поиграть вместе. Они раскидывали карты и увлекли за собой Кадзуху. Он знал, что редко сможет с ними играть, но рад приобрести среди них друзей и знакомых. Поедая трехцветное данго на обратном пути, Кадзуха довольствуется собой и успешно выполненной шалостью. Наставник задумчиво глядит вперед себя, о чем-то думая. Лишь бы не о других альфах, — хмыкает про себя мальчик, дожевывая шарик. Когда он слышит рядом с собой тяжелое дыхание, думает, что кто-то к ним подкрался. Не верится, что такие звуки может издавать горло его наставника, но стоит повернуться и он видит, как прижимая ко рту платок, тот закашливается. Белая ткань отходит от рта, по ней размазана красная помада. Но пугает вовсе не это, ведь там же остается красный след из слюны, в которой Кадзуха угадывает кровь. Сколько бы тот не суетился, ответов на вопросы не последовало. Наставник замалчивал свои проблемы искуснее самого лживого прохвоста, притворяясь, будто все в порядке, пока кашель раздавался из его комнаты все чаще. И все же, несмотря на него, он выглядел полным сил и таким же жизнерадостным.— Локти ниже, — требует Куникудзуши, поправляя стойку Кадзухи. — Сильнее присядь. Это влияет на качество и длину рывка.
Тело воспитанника напрягается, а коленки заметно дрожат. По покрасневшему лицу стекает капля пота, а губы поджаты. Куникудзуши внимательно за ним следит, становясь напротив.
— Начинай, — требует он, готовясь отражать атаку.
Кадзуха срывается с места, замахиваясь для поражения слабых точек. Концентрации достаточно, однако не хватает силы и легкости удара. Он выглядит вымученным, и Куникудзуши с лёгкостью отбивается, как и от последующей череды.
— Ты должен ощущать клинок продолжением руки и двигаться с ним слаженно. В твоих движениях должна быть лёгкость, а не потуги. Расслабься, — Куникудзуши вскидывает уши, и сам же следует своему совету. Он полностью отдается моменту и ветру, что возникает от их движений.
Владение мечом для него — хобби. Десятилетия назад он тратил на это сутки, оттачивая мастерство и вызывая на бой разных противников. Сейчас это осталось лишь в качестве навыков, так как с взрослением подростковый пыл утих, как и желание доказать, что несмотря на свой пол, он чего-то стоит.
— Ты должен уметь защитить себя, не говоря о будущем, когда появятся супруг и дети, — меланхолично воркует Куникудзуши. Кадзуха тяжело дышит, отходя на пару шагов. — На сегодня хватит.
Мальчик падает на коленки, выдыхая. Меч ударяется о землю.
— Тебе вроде понравился тот блондин из деревни? — задумчиво уточняет Куникудзуши, припоминая, что те довольно долго играли вместе, задорно смеясь. Он догадывается, что примерно в этом возрасте должны появляться первые симпатии, хотя в деревне говорили, что альфы начинают интересоваться другим полом позже.
— Не понравился, он мой друг, — мотает головой Кадзуха, принимает чашу холодной воды и жадно осушает до дна. — Мне уже нравится другой ёкай.
— Вот как? И кто же это? — спрашивает Куникудзуши, ставя деревянный меч на специальную стойку. Ему любопытно кто мог понравиться его воспитаннику: они не часто выходили в деревню, но друзей в ней тот успел завести.
— Вы.
Меч скатывается вниз, проходя мимо отведённого под него отверстия. Куникудзуши застывает, глупо хлопая глазами. Кажется, будто из-за своих действий он не расслышал ответ или неправильно понял, но он повторяется в голове из раза в раз. Сначала вызывает удивление, а потом смех. Прикрывая губы ладонью, Куникудзуши смеётся, совершенно не воспринимая всерьез признание в чувствах.
— Это пройдет, мальчишка. Ты ещё мал, чтобы меня любить, — он весело улыбается, хотя видит, как тускнеют алые глаза, в которых борются непринятие и самоуверенность с болью. — Ну-ну, ты поймёшь меня, когда вырастешь и найдешь милую омегу.
Несмотря на собственную забаву, Куникудзуши отправляет затихшего Кадзуху домой и следит за передвижениями, чтобы не натворил чего, поддавшись обиде. Тот, однако, закрывается в своей комнате, недовольно сопя носом и перекладывая книги одну за другой. Как позже узнает Куникудзуши — расставляет по цветам.
Навострив уши, Куникудзуши вслушивался в действия ребенка всю ночь, сидя в своем кабинете и исписывая листы чернилами. Шли часы, а тот все никак не ложился, надувшись и думая о чем-то своем — детском. Не желая потакать чувствам юности, Куникудзуши изображал безразличие и был крайне удивлен, когда утром он встретил то же выражение на маленьком лице.
Кадзуха больше не сказал ни слова о разговоре и проведенной ночи, даря улыбки и давя неловкость, резко возникшую между ними. Она быстро растворилась, ведь детская несерьезность заставила закрыть глаза на этот инцидент. Однако в следующую ночь, когда Кадзуха попросился в постель к наставнику, его не пустили, сопроводив до своей комнаты и там прочитав сказку.
Так была подведена черта между ними, которую пришлось установить. Тогда, сидя в своем рабочем кабинете, Куникудзуши обдумал это происшествие и испугался: вдруг Кадзуха и правда его мог возжелать? Подходит самый сложный период его ёкайской жизни, и Куникудзуши боится. Что не совладает, что сделает ошибку. Что-то мрачное подсказывало, что он слишком увлекся наставничеством, выходящим за его рамки. Даже матери не спят со своими детьми до двадцати лет, а значит — он что-то делает не так. Не пройденная сепарация в один из дней обернется к нему хвостом, давая понять, что невозвратимое упущение допущено. Нужно это пресечь на корню.❥｡｡｡ᕗ
Когда незаметно на шее Кадзухи повисает больше дел и обязанностей, скука исчезает, будто ее скинул своей рукой наставник. Утром встречала кухня, на которой нужно приготовить; дальше поджидает тренировка, за которыми все чаще просто наблюдают, а не принимают активное участие; с обедом помогает наставник, забирая основную часть на себя; несколько часов чтения и письма стихотворений, ужин и принятие ванны. Забирая с реки ведро чистой воды, Кадзуха плотнее кутается в подаренный шарф. Он успел подрасти, а вместе с тем укороченные хакама сменились длинными. К ним добавился приличный набор одежды небольшого количества оттенков: больше всего в расположение входили красный и черный. Наставник оценил его выбор, удовлетворенно кивая, когда они подбирали комплекты для ношения. На пояс добавился простенький металлический меч, который с гордостью таскался почти всегда: этот кусок железа воспринимается как неотъемлимая часть. Его выиграл сам Кадзуха на сомнительном конкурсе владения фехтованием. Он не ожидал ничего большого от жульнического состязания, но наставник подтолкнул его в спину, убеждая записаться и попробовать свои силы. Отказать Кадзуха не смог. Тем более зная, что увидеть его в бою хотел сам наставник. Он смотрел все состязание так пристально, что Кадзуха почти чувствовал это. Эти взгляды голубых глаз оглаживали его тело, придавая смелости, но рассеивая внимание. Первое место тогда занять не вышло — только второе, а к нему прилагался как раз меч.— А ты ещё не хотел идти, — напоминает наставник, с прищуром поглядывая на Кадзуху, что разглядывает свой трофей.
— Не хотел, — качает он головой, проводя пальцами по лезвию. Пока у него не было ножен и их приобретение входило в список дел.
Они гуляют по хаотичным улочкам ёкайской деревни, осматривая окрестности. Где-то недалеко должен был быть оружейный магазин, если верить подсказавшим прохожим. Это была семья, держащая за руки маленькую девочку, — они наслаждались солнечным днём на лавочке.
— Вы хотели бы когда-нибудь завести семью? — вырывается вопрос. Он ошеломил наставника.
— Нет, — отвечает тот, поведя плечом, будто отмахиваясь от этого предположения.
— Почему? Многие ведь её хотят.
— Семья предполагает определенный иерархический конструкт, — мотает головой, сворачивая на дорогу к магазину. — А я, пожалуй, слишком люблю быть хозяином своей жизни. Не отрицаю, что лет через двадцать моё мнение изменится: всякое может случиться. Может и влюблюсь в кого-то, но пока я не готов к семье.
Кадзуха понимающе кивает. Он догадывался, что привычный уклад жизни для такого своенравного человека не подходит, но от этого не менее тоскливо. Ему хочется быть тем, на кого сможет положиться наставник в сложную минуту.
Перераспределение обязанностей проходило каждый год, становясь все более равномерным, пока взору алых глаз не удалось увидеть чего стоит наставнику не просто выполнение домашних обязанностей, а обычное хождение по дому. Сколько бы он не скрывал недомогания — хрипы и кашель слышались, кажется, из любого угла.— Вы не в порядке, — шепчет Кадзуха на просьбу закрыть окно. Оно выходит во двор из рабочего кабинета.
Куникудзуши знает. И делает вид, что не слышит этого утверждения. Ему хотелось верить, что ошибается, когда впервые прорезался сухой кашель. Хотелось списать на обычную болезнь из-за легкой одежды и поддаться предположению лисенка, высказанному больше десятилетия назад. Но он не смог. Тревога ходила по пятам, напоминая о том, сколько знакомых Куникудзуши погибло подобным образом.
И меньше всего хочется пугать Кадзуху, который словно чувствуя вину, начал крутиться вокруг, предлагая помощь.
Отсчет пошел еще когда осенним вечером Куникудзуши допустил странный звук из своего рта. Здоровье его правда было «конским», пока не выяснилось, что злой рок судьбы решил наслать на него напасть, лишая самого ценного, что у него было — свободы.
И сколько бы Куникудзуши не сидел в кабинете, он так и не понял: почему именно он? Неужели не нашлось другого омеги, готового к созданию семьи с любимым альфой?
Взгляд застывает на юноше, который угрюмо смотрит на улицу, где хлещет дождь. Рядом с ним Куникудзуши сам чувствует себя ребенком, которому нужны ласка и забота. Во взоре алых глаз плещется больше смелости и стойкости, чем можно найти во всем теле омеги.
«Обрати на меня внимание. Пожалей.»
Куникудзуши до боли кусает себя за язык. Оставшийся вечер они сидят в тишине с чаем и книгами.
С детства Кадзуха мог слышать запах феромонов своего наставника, даже ощупать пальцами их ласковые тона, однако с годами они менялись: в них пробилось нечто, что постепенно созревало, поглощая собой сладость. Первое время Кадзуха пытался убедить себя, что ошибся, но ошибки не было. А кашель тому только подтверждение. Наставнические мигрени стали обыденностью, а десятки настоек исчезали на глазах, переставая помогать. К лекарю идти наставник отказывался. Гордость то или нежелание столкнуться лицом к лицу с проблемой — Кадзуха не знал, но никакие ссоры и попытки убеждения не помогали. Буянство самого кицунэ сменилось смирением. Самый тяжелый период прошел, и голову Кадзухи заполонили чистое спокойствие и рассудительность. Вместо скандалов он заваривал очередную траву и относил наставнику, садясь рядом со сборником хокку.— Хм… Чего бы вы хотели поесть сегодня? — бормочет Кадзуха, открывая все полки, чтобы проверить список имеющихся продуктов.
— Шими Тядзукэ, — просит Куникудзуши, откидываясь на спинку стула и вытягивая ноги. Перед ним на столе лежит книга, уже наполовину прочитанная. В ней сюжет завязан на картонках, пытающихся в персонажей, но не умеющих говорить ртом. Тоже от издательства Яэ.
— Это довольно долго, — предупреждает Кадзуха и вопросительно приподнимает брови.
— Я подожду, — невозмутимо отвечает Куникудзуши. У него нет аппетита как несколько недель. Даже голод он чувствует смутно: за постоянными головными болями и не заметно от чего именно ему плохо.
— Перекусите пока, — на стол ставится тарелочка с орехами, а сам Кадзуха отворачивается к подготовленной посуде. Куникудзуши зачерпывает горсточку и впихивает в рот, не обращая внимания на вкус. Всё его внимание уходит на увлеченную делом фигуру Кадзухи.
Ростом он не выдался: абсолютно обычный для альфы, но всё равно выше Куникудзуши. Успел раздаться в плечах, а на руках стали заметны мышцы. Изменения в Кадзухе проходили как-то мимо Куникудзуши. Только спустя года он останавливался, чтобы приглядеться и с трепетом понять, что тот растет и развивается.
Сумки с едой, которые в детстве волочил по полу, ныне спокойно лежат в руке, будто и не ощущается их тяжесть. Несколько раз Куникудзуши ловил себя на том, что засматривается на силу растущего воспитанника, какой у него самого никогда не будет. На прямую спину, с которой его приучили писать, на напряжённое лицо, когда он придумывает новое стихотворение. Куникудзуши до сих пор с нетерпением ждёт, когда к нему подойдут с просьбой оценить старания.
С лица Кадзухи ушла детская припухлость, черты стали грубее. Характер тоже поменялся, отпуская юношеский максимализм, давая разглядеть нечто, похожее на отлично заточенную сталь катаны с узорами, идеально вписывающимися с его творческой натурой.
Феромоны, им источаемые, также претерпели изменения, давая понять, что Кадзуха повзрослел, и совсем не тот мальчик, который прятался за его кимоно, встречая собаку. Теперь уже он прячет наставника за своей спиной, и Куникудзуши не знает, что думать, ведь к своему ужасу замечает, как это приятно. Настолько, насколько же неправильно.
Наставники не должны чувствовать подобного. Не должны восхищаться телосложением воспитанников. Не должны чувствовать, как поджимаются пальчики, когда воспитанник заботится о них. Не должны желать подчиниться, когда воспитанник о чем-то просит или требует.
Жизнь с Кадзухой пахнет сладостями, дождем. Оседает на пальчиках мягкостью пледа и теплыми взглядами. Чувствуется ярче в спорах и участившихся прикосновениях. Она полна ненормальными эмоциями и желанием близости.
Куникудзуши прекрасно понимает, что дело в первую очередь в его натуре. Он не может отодвинуть свою сущность в сторону и сделать вид, что ее не существует, как не может и признать, что симпатия выходит за рамки его половой принадлежности.
Подумать только: он боялся, что Кадзуха его возжелает, но бояться надо было в первую очередь себя.
Ведро ставится у стола. Наступает время готовить завтрак, но на кухне уже стоит причина беспокойств молодого ума и чистит овощи. — Доброе утро, — с легкой улыбкой наставник поворачивается к нему, — тебе придется подождать, потому что сегодня я буду готовить сам. — Вам стало лучше? — Кадзуха скептически приподнимает брови, оглядывая его тело. Такое тонкое и хрупкое, оно стояло в коротких носочках, орудуя ножом. В любой момент он готов подскочить и придержать, если это понадобится. — Да, ты зря переживаешь, — хмыкает тот. Однако, как выяснилось, не зря. Сила болезни набиралась постепенно, пока Куникудзуши не слег. Никакой речи о длительных прогулках и походах до деревни больше не шло: все, что мог — Кадзуха взял на себя, чтобы облегчить ношу омеги, подарившего ему счастливую жизнь. На место хобби и тренировок пришли небольшие подработки, связанные с помощью знакомым и не очень. Денег катастрофически не хватало, ведь основной доход приносила работа наставника на небольшое издательство. Садился за работу он теперь крайне редко, отдавая предпочтение сну и бессмысленному взгляду в окно, теребя полы правильно накинутого кимоно, что ему тоже несвойственно. Вся откровенность и пошлость, какую любил демонстрировать, ушли. Вместо них остались неряшливость и тщедушность. Под глазами залегла усталость в виде синяков, губы стали сохнуть, а волосы выпадать. Их Кадзуха видит в мусорке каждый архонтов день, задерживаясь на несколько минут, чтобы опустошить голову от тревожных мыслей. Больше всего Кадзуху пугали кашель с кровью и раны на шее. Расчесанные некогда опрятными ноготками они выглядывали из-под ворота кимоно, коим наставник пытался скрыть свои травмы. Разочарование постигло Кадзуху, когда во время одной из подработок он спросил престарелую пару не знают ли они каких болезней с похожими симптомами. Одна из бабушек причмокнула губами, а после задумчиво посмотрела в небо, прежде чем кивнуть. — Да много их таких, — ответила та, вынуждая Кадзуху склонить голову от печали. — Но есть только одна, какая бродит среди нас. Сам подумай, милый: если кашель — наверняка по воздуху передается, но эпидемии нет. — Да говори ты уже, видишь же, что мальчику надо для успокоения души, — просит ее жена, складывая на плечо голову, а после отнимает чужую кружку. - Это аномалия: железы поражает. Не один у нас так умер, — качает головой, кидая печальный взгляд на пустеющую кружку. — Несколько лет и от шеи ничего не остается. Признаться, не знаю как работает — не интересовалась. Знаю лишь, что если перекусить их — пропадет зараза. Кадзуха благодарно закивал, уже ощущая подступающее отчаяние: уж кто-кто, а наставник ни за что не согласится, чтобы на нем поставили метку. Встречаются они на крыльце: наставник облокотился на перила и вглядывался в окружающий его лес. Ушки даже не двинулись при звуке приближения, а хвосты так и остались завернуты вокруг оголенной ляжки. Не долго думая, Кадзуха снимает с себя верхнее кимоно и накидывает на тонкие плечи, приобнимая за них же, чтобы было теплее. Наставник кажется невесомым и смертельно холодным. Под пальцами не кожа — голые кости. — Как прошел твой день? — начинает разговор наставник, не сопротивляясь прижавшемуся к нему теплу. — Все хорошо. Как вы? Выпили настойку? — Да, — наставник замолкает. Рядом курлыкают кузнечики, но Кадзухе это кажется самым тревожным звуком из возможных. — Я думаю, ты знаешь, что нам нужно поговорить. О, Кадзуха знает. Он избегал этого разговора так долго, как только мог, словно боялся, как и в детстве, услышать правду. Признать ее и смириться — выше его сил. — Я слышу, как изменился ритм твоего сердца. Сочту это за «да», — бесцеремонно начинает наставник и костлявые руки сильнее сжимают перила, голос остается ровным. — Я болен. Боюсь, что это не то, что можно вылечить. И ты должен знать, что и этот дом, и лес останутся на тебе. В ответ Кадзуха лишь вжимается лицом в чужое плечо и закусывает губу, не позволяя себе расплакаться. Изо рта доносится болезненный скулеж, от которого содрогается тело наставника. Нет, омеги. Омеги, променявшего жизнь на независимость. Кадзуха не скажет, что хотел бы, чтобы тому оставил метки альфа. Он хочет оставить их сам. Он не готов делиться, но знает, что у Куникудзуши есть граница, за которую они почему-то не могут перейти. — Мне жаль, — шепчет тот, поглаживая обнимающую его руку. — Позже ты будешь счастлив, верь мне. — Не говорите чуши, — вырывается грубее, чем предполагалось. Пальцы дрожат, собирая ткань фиолетового кимоно в кулак, а сам Кадзуха не поднимает глаз, зубы сжаты до боли. Он готов прямо сейчас сорваться и… сделать то, что требуется, лишь бы самоуверенный и чрезмерно самодостаточный Куникудзуши остался жив. Однако тот замолкает, более не провоцируя. Он и сам догадывается к чему приведут последующие слова. Они стоят так долго, пока ноги Куникудзуши не начиняют ныть и он не хлопает ладонью по чужой руке, призывая отпустить. Кадзуха доводит его до комнаты и укладывает спать, позволяя себе слабость поцеловать другого в лоб. Наступает день рождения Кадзухи. На улице неимоверный холод, какой обычно и бывал осенью, только в этот раз все иначе. Утро начинается с разглядывания каждой детали обставленной комнаты: книги и заметки, исписанные хокку листы, живописные картины, которые он рисовал с наставником, а потому доведенные до совершенства. Купленные статуэтки и мягкие игрушки, которые шились долгими ночами нежными пальцами для успокоения детской психики. Однако маленький Кадзуха наоборот боялся только больше, но наставнику не сказал, ведь ценит каждый подарок. Стоит выйти из лисьего логова и встречает чистый коридор с цветочными растениями по углам, которые наставник перманентно забывал поливать, пока не заболел и не перестал это делать вовсе. Недалеко открыт рабочий кабинет, в котором давно не зажигались свечи. Стоит подойти и кажется, что тот ведёт в ад. Не меньше. С тяжелым вздохом Кадзуха проходит дальше, чтобы проверить наставника, коего в спальне не оказывается. Зато он сидит на кухне, потягивая чай из кружки. Мятный. С печеньем, которое Кадзуха делает в свободное время, чтобы вернуть отголосок прошлых десятилетий, когда у них все было хорошо. В этот раз наставник принарядился, напоминая прошлого себя: яркий макияж, откровенно-спущенное кимоно и высоко собранные волосы, будто день рождения был вовсе не у Кадзухи. Жаль, что всю грудину покрывают бинты, за которыми можно найти страшнейшие гематомы. — С днем рождения, — нежно произносит наставник, вставая из-за стола. Его руки находят лицо парня и большие пальцы приглаживают щеки. — Теперь ты совсем взрослый, а ведь недавно был мне по колени. — Спасибо, — Кадзуха выдавливает улыбку в ответ и придерживает, чтобы не упал. В голубых глазах виден блеск, он выглядывает из-под тонны белила, нанесенного чтобы скрыть синяки. Тусклый, словно догорающая звезда. — Давайте присядем. На столе появляются пирожные, небольшой торт и конфеты. Завтракающие накладывают себе понемногу. Можно было бы найти символизм в этом: поминают уходящее детство (и чью-то жизнь). Только это притягивание за уши непослушного ёкая: у Кадзухи не было времени на готовку и он ограничился покупкой сладостей, а Куникудзуши не в состоянии приготовить что-то, кроме чая. Кусочки торта исчезают в красивом изгибе рта. Один с бисквитом, а остальное — исключительно крем. Кадзуха боится предположить, что вот-вот и у Куникудзуши начнут выпадать зубы. Но поражение желез не должно же приводить к этому? Невольно ложечка откладывается в сторону, забывая о торте, о котором в детстве он мог только мечтать. — Какие у тебя планы на дальнейшую жизнь? — вдруг прерывает молчание Куникудзуши, тоже откладывая ложечку. Его глаза полны как теплоты, так и тоски. — Я не думаю, что уйду отсюда, — сразу обозначает Кадзуха. Он откладывает мечты о путешествиях с Куникудзуши на потом, и выбирает душащее настоящее. Они вряд ли смогут покинуть лес. — Вот как? Уже присмотрел симпатичную омежку? Ты долго не ходи — всех хорошеньких разберут, мы еще и далеко живем, — улыбка на его лице становится слабой. Чем чаще он поднимает эту тему, тем больше Кадзуха убеждается, что наставник хочет знать, что его воспитанник в надежных руках и не пропадет один. — Да, присмотрел, — не утаивает и говорит честно. За эту ночь Кадзуха взвесил все «за» и «против». Возможно он поступит как полный эгоист, возможно он самый бесчестный и отвратительный ёкай из всех существующих, но он принял решение. В конце концов, он имеет право на подарок в свой день рождения? Осталось только решиться. — Не планируешь нас знакомить? — Куникудзуши пытается изобразить игривую улыбку, что выглядит крайне скверно. Он и сам это понимает, но гнет свою линию до конца. Что-то в этой жизни все равно остается прежним. — Сложно сказать, — усмехается Кадзуха. Боится, что знакомства не случится. — Боишься познакомить старика с избранником или избранницей? — Куникудзуши прищуривает глаза, за ресницами пытаясь скрыть всю боль, что испытывает. Тот страшно себя стесняется, став блеклой тенью себя прошлого. Однако в глазах Кадзухи он все еще красив. Болен, но красив. И безмерно любим. — Вы не стары, и нет. Ничуть, скоро вы с ним встретитесь, — качает головой Кадзуха. «В зеркале», — мысленно дополняет он. — «Если не побоитесь в него взглянуть.» — Время вручения подарка? — резко меняет тему Куникудзуши, и Кадзуха соглашается, испытывая легкое облегчение — уходить от ответов будучи уставшим достаточно тяжело. — Держи, теперь он твой. Из-за спины Куникудзуши достает свою любимую катану, протягивая вперед. Кадзуха медлит, не зная как поступить, ведь он не хочет забирать такую дорогую сердцу любимого вещь. Никогда не должно было произойти этой передачи имущества, и вот они здесь. Нерешительно рука тянется, чтобы забрать предмет, но радость не отражается на лице. Театр двух актеров. Болезненный и жесточайший. Будь Кадзуха зрителем — не стал бы досматривать. Ушел бы еще на середине, когда все пошло под откос. Отвратительные сцены они разыгрывают, вместо важных разговоров и проведения времени в объятьях друг друга. Однако Куникудзуши выглядит вовлеченным во все это. Настолько, что Кадзухе тошно. Он хочет оказаться в Сумеру из книжек, бродить по тропикам, держа любимого омегу за руку, колупать его маникюр и получать злобные причитания. Но не может. Глядит на совсем разбитого Куникудзуши, что из последних сил пытается в актерское мастерство, но из глаза вытекает слеза. — Это слишком? — Это слишком, — подтверждает Кадзуха, отставляя катану в сторону. За руку он уводит Куникудзуши в зал, где они читают книги. Точнее делают вид, что читают: Кадзуха наблюдает за чужим состоянием и наслаждается обществом дорогого ёкая, а Куникудзуши бездумно глядит в книгу. Его зрачки не двигаются, но сердцебиение и дыхание есть. Кадзуха прислушивается к нему каждую секунду, боясь упустить момент, когда тому станет хуже. Ближе к вечеру они расстаются: измотанный наставник хочет побыстрее попасть в свою постель и вздремнуть. Ему не противятся, помогая дойти до перины и укрыться. Кадзуха снимает с его тела многочисленные украшения, расплетает волосы и складывает все вынутое на столик рядом. Эта комната осталась такой же теплой и темной. Мягкая на один только вид. Даже плюшевая: везде валяются сшитые мягкие игрушки. — Мне не верится, что придется отпустить тебя во взрослую жизнь, — Куникудзуши шепчет и тянет руки к его лицу, Кадзуха склоняется, чтобы тому не пришлось напрягаться. — Я давно живу взрослой жизнью, наставник, — поджимает губы и закрывает глаза, позволяя распустить хвост, из которого выпадают длинные пряди прямо на одеяло. Одна из них игриво приземляется прямо на лицо Куникудзуши. — Прости меня за это, — он вяло улыбается, сжимая пальцами другой руки эту прядь и отстраняя от себя. — Я не хотел этого. — Произошедшего не изменить. Я не держу на вас зла и хочу, чтобы вы были счастливы, — Кадзуха склоняется к бледному лицу, ладонь наставника спускается с волос на его шею. Но никто не двигается. Один ждет одобрения, а другой борется с внутренними смятениями. — Мы не должны. Нет, Кадзуха, — смятения побеждают, и голова отворачивается, руки соскальзывают и падают на постель. — Утро вечера мудренее, — оставляет место для раздумий на другой ответ Кадзуха, используя вычитанную фразу из снежнайской сказки. Отказ болезненно прошелся по сердцу, но понять Куникудзуши можно. — Спокойной ночи, Куникудзуши. — Спокойной, Кадзуха. В своей комнате Кадзуха не спешит переодеваться: скидывает с плеч кимоно, медленно его складывает и убирает в шкаф. Из окна на него глядит луна, улыбаясь своими уродливыми пятнами, будто напоминая о чужом недуге. Устраивается Кадзуха прямо напротив нее, перетащив низкий столик, чернила и расписное перо, которым раньше писал наставник. На листе бумаги он выводит всего два слова — «веточка грозы» и останавливается. Дальше в голову ничего не идет. Только перед глазами мелькает тонкий силуэт, завернутый в свое любимое кимоно со светлыми узорами. В одной руке чашка мятного чая, а в другой веер, которым обмахивается. От жидкости идет пар… Когда-то Кадзуха влюбился в этого упрямого, игривого и милого омегу. И пронес свои чувства спустя года, наблюдая, как они меняются и колышутся огоньком на ветру, но не гаснут. Крепчают. От внимательных лисьих глаз перестали ускользать непонятные детскому взору детали, вставая на место и обретая смысл. Теперь все иначе. Тогда, в детстве, будучи двадцатилетним юнцом, он имел неосторожность назвать симпатию любовью, выставив себя на посмешище. Оглядываясь назад, Кадзухе хочется посмеяться над этой ситуацией, однако он бы поступил так еще раз. Детская упрямость сыграла только на руку, выстраивая у пламени барьер, защищающий от невзгод. Сейчас он ему ни к чему, ведь Кадзуха уверен в том, что чувствует. В том, что он испытывал последние пятнадцать лет. В том, кого он выбрал в качестве возлюбленного. Он не настолько глуп, чтобы не заметить неловкие взгляды в свой адрес и попытки увильнуть от чувств, ожидая, что Кадзуха найдет себе кого-то другого. Куникудзуши надеялся, что увидев воспитанника с другим или другой — его чувства завянут выброшенной на асфальт розой, но его надежды не оправдались. Если и есть кто-то более упрямый чем он, то это — Кадзуха. Пока он здесь, свечи в этом доме не погаснут, печенье не исчезнет с полок, а шерсть не растворится на мебели. И Куникудзуши будет жить. С этими мыслями Кадзуха поднимается со своего места, слыша душераздирающие хрипы из спальни омеги. Тот пытается не кричать, затыкая свой рот ладонью. С шеи спали бинты, открывая вид на раны и покраснения, которые кровоточили, не успевая зарасти. Кадзуха ставит на тумбочку канделябр и подхватывает отползшего от кровати Куникудзуши, кладя себе на колени. В широко раскрытых голубых глазах читается боль, но он все равно мотает головой, оповещая о нежелании быть спасенным. Руки Кадзухи дрожат, когда он пытается аккуратно развязать бинты. Кожа под ними опухла, кажется, будто она пульсирует готовящимися взорваться миазмами. Запах стоит страшный, трупный смрад заполонил всю комнату. Удерживая вялые кисти подальше от своего лица, Кадзуха склоняется к шее, предварительно вдохнув более-менее чистого воздуха. Он боится сделать что-то не так и медлит, теряясь в чувствах. Открывая рот шире около правой стороны шеи, останавливается, дает себе секунду, а после не оставляя места отступлению, шагает в пропасть. Клыки рвут кожу, проникая глубоко. Слюна мешается с кровью, а рот полон противной горечи. Найти железу получается не с первой попытки, только со второй нечто рвется под его зубами, давая ощутить полный спектр вкуса дряни, что текла по шее его омеги последние года. Куникудзуши подкидывает, из рта доносится тихий скулеж, а после его тело обмякает. Потерял сознание, — понимает Кадзуха, но для уверенности проверяет как бьется нежное сердечко, охваченное лихорадкой. Его собственное так колотится, что слышно даже в пальцах, но он не теряет времени и приникает к левой железе, заканчивая свое дело. И только свеча становится свидетельницей заключения их союза.Веточка грозы
Летит вслед за ветром,
Болезнь и здравие.
❥｡｡｡ᕗ
Пока ночь сменялась днём, а ветер выгонял из дома запахи, Кадзуха не находил себе покоя, пытаясь справиться самолично возложенной на себя обязанностью. Он несколько часов к ряду отмывал измученную шею от крови, выливая в окно ведра испорченной воды. Несколько раз пришлось сходить к реке. Ни в коем разе Кадзуха не был лекарем. Обычно даже не запоминал лекарства и настойки, что покупал или делал Куникудзуши, а потому боялся, что не сможет совладать со степенью повреждений. Сам омега не приходил в сознание: его лицо, за исключением ярко-розовых щек, было белым. Частое дыхание и болезненные стоны, доносившиеся из глотки, давали понять, что он ещё жив и борется. На лбу каждые десять минут менялись тряпки, первую ночь Куникудзуши рвало сначала сладостями и чаем, а после чистой желчью. За подмогой идти Кадзуха не нашел в себе сил: слишком боялся, что если отпустит — по возвращению найдет остывающее тело. Нутро заставляло оставаться на месте и испуганно металось, когда приходилось отходить. Внутренности горели, словно сдвигались титанические плиты, когда слышались шуршания вблизи дома. В первую очередь нужно защитить больного омегу, а потом идет уже всё остальное. На третью ночь лихорадка начала спадать, и Куникудзуши заснул спокойно. Вместе с этим, Кадзуха, наконец, спокойно выдохнул. Раны на шее, обработанные мазью, не кровоточили, покрывшись не крепкой корочкой. Припухлость прошла. Напоминало о себе лишь прожитое воспаление: красные пятна всё также уродовали нежную кожу на пару с царапинами от ногтей. Глядя на то, во что превратилась шея Куникудзуши, Кадзуха не мог не быть раздосадован. Он винил себя в том, что всё так вышло, что его любимый мучался годами, а он не мог ему помочь. К счастью, все закончилось, и жизнь не покинула омежье тело. Относительно теплым утром Куникудзуши дергает ушком, прежде чем раскрывает глаза. Мир плывет коричневыми кляксами, но он заставляет себя вернуться в реальность. В мозг беспокойным потоком поступает информация о последней ночи, когда он ещё мог осознавать себя. Шея ноет и чешется, но сил, чтобы до нее дотянуться нет: конечности налились металлом. Только глазные яблоки крутятся в глазницах. Его комната. Рядом слышится сопение, и не узнать ёкая, коему оно принадлежит, невозможно. Внутри вспыхивает злость, но гаснет, будто на нее секунда в секунду вылили воды. Что теперь может поменяться, если закатить скандал? С шеи не исчезнут следы, а запах уже не станет прежним. Железы повреждены основательно. Неизвестно, пахнет ли Куникудзуши вообще хоть чем-либо. Удивительно, что он остался жив. Очевидно, усилиями одного настырного мальчишки. Впервые за последние десятилетия, голову не мучают мигрени и стоит тишина, сдавливающая виски изнутри. С пробуждением Кадзухи их ждал короткий, но познавательный разговор: — Я не буду на вас давить, — он пользуется возможностью высказать все, что хочет. Временно Куникудзуши не в состоянии говорить. — Мы перейдем на другую ступень наших отношений, когда вы этого захотите. Я люблю вас и готов ждать сколько потребуется. Голубые глаза смотрят с примесью непонятных чувств. Они бурлят, готовые сорваться с языка непонятно к чему или к кому адресованными ругательствами. Кадзуха поправляет на нем одеяло, пододвигая поближе к ключицам. — Но имейте ввиду: я более не воспитанник. Я ваш альфа и никак иначе, — его тон уверен и тих, через интонации Кадзуха передает твердость своих убеждений и конкретность намерений. Брови нахмурены. На этом они и заканчивают. Продуктивный диалог с одной из сторон, неспособной спорить. Несколько часов Куникудзуши злится, передавая через крепко сжатые на ободке стакана губы негодование, когда пьет воду. Очень агрессивно пьет. На что получает изогнутую бровь, так и спрашивающую: «вы серьезно?» Голос постепенно возвращается, а шея заживает. Их дом наполняется тоскливой жизнью, из которой Куникудзуши так и не может отпустить свободу. Он скорбит по ней день ото дня, стоя у зеркала, выбирая одежду и щипая себя за полнеющие ляжки. Рацион питания восстанавливается. В его спину направлены сожалеющие взгляды, но сожалеющие не о том: Кадзухе жаль, что Куникудзуши не принимает свой статус, избегая своего невольного супруга. Молчит, угрюмо нахмурившись. Жаль, что не принимает радость возвращения к прежней жизни, когда готовил дважды в день, шил игрушки и работал в издательстве. Он сопротивляется этому, стесняясь признать, что будучи в оковах брака… Чувствует себя лучше, чем в одиночестве. Чашка чая греет ладони, когда Куникудзуши стоит на крыльце, опираясь на перила. На тело накинуто несколько теплых кимоно, а на ногах шерстяные носочки. Наступила треклятая зима, собственнически забирая тепло. Из-за двери выходит следом и Кадзуха, но близко не подходит — опирается поясницей на балки в противоположной стороне. Смотрит на спину пронзительно, словно тычет сосулькой под ребра. Куникудзуши выбирает тактику игнорирования. — Куникудзуши, — зовет Кадзуха. По его голосу понятно, что беседа не планируется радостной. — Что для вас — свобода? — Глупый вопрос, — хмыкает Куникудзуши. — Ответьте, пожалуйста, — требует Кадзуха. И у Куникудзуши сжимаются зубы, ведь желания ослушаться некогда своего воспитанника не возникает. — Это когда я ни от кого не завишу и могу делать что хочу, — выдавливает из себя ответ, напрягая шею. Этот диалог кажется бессмысленным, ведь Куникудзуши и без того знает, к чему его подводят. — А сейчас вы нет? — Кадзуха спокоен. Наверняка он прищуривает глаза, и даже светлые реснички не дрожат на щекочущем морозе. Страх иметь дело с этой прозорливой лисьей частью мешается с восхищением, образуя противнейший коктейль из непоняток. — Мне страшно знать, что надо мной имеет власть только достигший совершеннолетия лис, — выплевывает Куникудзуши, поворачивая голову в сторону Кадзухи. Через мимику лица он старается передать все, что чувствует, но понимает, что выглядит жалко. — Вы настолько во мне не уверены? Мы провели десятки лет вместе, делили один кров. Вы ели из тарелок, что я приносил к вам в постель, — Кадзуха отталкивается от перил и сокращает расстояние, ладонью гладит плечо Куникудзуши, а после разворачивает к себе. — И смог позаботиться, когда вам стало плохо. Неужели я не заслуживаю доверия? — Я не могу спать с мальчишкой, которого растил, — предпринимает последнюю попытку защититься, не поднимая взора с коричневого пояса оби. Вопреки этому тайно желая, чтобы его не упрашивали, а поставили перед фактом. Подарили определенность, разбив эти глупые моральные убеждения. Провели через границу. — Правда? — тихий смешок раздается прямо у уха. Ироничный и издевательский. Это не вопрос — это точка. Куникудзуши чувствует, как по лицу скользит мозолистая рука, приподнимая его, и заранее закрывает глаза. Кадзуха склоняется, чтобы соприкоснуться с ним губами. Почти невесомо, прощупывает почву, ведь ни о каком опыте речи не идет. Воздух между ними теплеет, когда Куникудзуши все же берет небольшую инициативу в свои руки. Он обнимает Кадзуху за шею и увеличивает площадь соприкосновения губ, притягивая ближе к себе. Сперва растерянный партнер кладет руки на талию, а после жмется, разрывая контакт и примыкая снова. У Куникудзуши это вызывает усмешку, пока его губы не раскрывают наглейшим образом, проникая языком внутрь. Удивленный звук исходит прямо в поцелуй, но Кадзуха не останавливается, щенком вылизывая рот. Сделав выдох через нос, Куникудзуши расслабляется в сильных руках и направляет супруга на правильный лад, делая поцелуй менее истеричным. — Идем домой, — просит Куникудзуши, отстраняясь. Они оба замерзли, причем Кадзуха наверняка сильнее: вышел в легкой одежде, хотя никогда не выделялся устойчивостью к морозу. За спиной оказываются два кимоно, успевшие слететь с плеч. Кадзуха не церемонится, утягивая за собой в хозяйскую спальню. У Куникудзуши мурашками покрывается все тело от предвкушения, когда за ними закрываются седзи. В полумраке за руку его притягивают ближе, снова вовлекая в неумелый поцелуй. Ладони Кадзухи проводят по его телу, наслаждаясь ощутимыми изгибами. Спускаются с лопаток до ягодиц, стараясь уловить каждую деталь чужого тела. Губы с большей жадностью примыкают к плоти, не стесняясь слизывать слюну. Куникудзуши снимает со светлых волос резинку, когда оказывается вжат в постель. Он уверен, что длина их волос будет им только мешать, но не может отказать себе в удовольствии зарыться пальцами в их мягкость. Носом Кадзуха утыкается ему в линию челюсти, чтобы немного успокоиться и собраться с мыслями. Растерянный, но сильно его жаждущий: заметно по натянутой ткани кимоно в области паха, и Куникудзуши этому только улыбается. Сейчас всё это чувствуется как единственно верный исход — слияние двух тел под покровами ночи при свете свечи, прямо как в романах, что он читал перед сном. — Я буду подсказывать, не переживай, — изрекает Куникудзуши, когда бездействие задерживается. Он помогает снять кимоно своему партнеру и развязывает свое, открывая вид на собственное тело, и соблазнительно изгибается, чтобы Кадзуха мог оценить ту ценность, что ему досталась. — Ну же. На щеках Кадзухи выступает легкий румянец, когда он смотрит на него, однако в этом взгляде видна неприкрытая любовь, какую он питал к нему годами. Она крутится алыми пятнами, в перемешку с желтыми бликами, словно нескончаемый моторчик. В груди щемит от зрительного контакта и приходится пропустить вдох. Куникудзуши не злится — ласково улыбается, когда чувствует осторожные сухие поцелуи на своей груди. Они избегают сосков, стесняясь и набираясь решимости. Закрутив пряди светлых волос на пальцах, Куникудзуши подтягивает лицо Кадзухи к одному из них, чтобы помочь, и откидывается на одеяло. Длинный язык едва касается кончика, прежде чем начать играть с ним, облизывая и перманентно посасывая. Со рта вырывается довольный стон. Они только начали, а пах уже охватывает удовольствие, рассыпаясь тысячами маленьких бусин по внутренностям, и Куникудзуши поддается ему, сжимая мышцы влагалища и потирая бедра друг о друга. Длительное время он не мог даже удовлетворить себя рукой, опасаясь быть услышанным лисенком. Лисенком, который явно вошел во вкус, сжимая его талию и бедра в руках. Податливая плоть изгибается под осторожными пальцами, посылая нервные импульсы прямо в мозг. — Не задерживайся, — просит Куникудзуши, и Кадзуха откликается на просьбу, спускаясь ниже. Пальцами он подцепляет веревочки фундоси, но не стягивает — рассматривает покрытый белой тканью лобок. Пристально рассматривает, будто пытается что-то заметить или выяснить. Одна из ног отодвигается, давая увидеть промежность, на которой успело съехать нижнее белье. Покрасневшее лицо Кадзухи оказывается прямо возле нее, Куникудзуши видит, что тому неловко и он еще осваивается, а потому прощает медлительность. Ему хочется видеть больше решительности в молодом теле, больше собственничества в прикосновениях и жадности, но не требует. Кадзуха ещё успеет показать на что может быть способен в постели. Большие ладони удобнее располагают ляжки возле лица и язык проходится широким мазком по фундоси, цепляя и открытую кожу. Специально же, маленький засранец. А ведь за всем смущением на лице и не скажешь, что ещё хватает сил на шалости. Тяжелый вздох издает Кадзуха и утыкается носом немного выше клитора, размазывая по ткани смазку и слюну. — Кадзуха, — предупреждает Куникудзуши, и с него все же стягивают фундоси с почти невинной улыбкой, приступая к куннилингусу более основательно: Кадзуха не жалеет слюны, слизывая выступающую смазку, в которой, судя по звукам, чуть ли не захлебывается. Он исследует языком складочки, иногда возвращаясь к выделяющему субстанцию влагалищу. Больше всего заинтересовывает клитор, который он обводит со всех сторон и с упоением посасывает, причмокивая, когда замечает, что это доставляет удовольствия гораздо больше. Куникудзуши сжимает в руках покрывало, не сдерживая голоса и подмахивая бедрами на встречу лицу, что старательно его удовлетворяет. Он не сжимает ляжками чужую голову только чудом, хотя желание велико. Отрываясь от вагины, когда уже сам не может терпеть, Кадзуха смотрит в голубые глаза, которые захлестнула похоть. Он ждёт подсказки, не осведомлённый настолько, чтобы не взять полный контроль в свои руки. Куникудзуши нехотя поднимается со своего места и достает из тумбочки лубрикант и презервативы, придвигается к Кадзухе и утягивает в долгий поцелуй. — Боюсь, что тебе придется немного подождать и поучиться, — сообщает и забирается на середину кровати, пошире раздвигая ноги. Он соврет, если скажет, что это даётся ему с лёгкостью, но выбор его не так обширен: Куникудзуши не может пока позволить Кадзухе себя растягивать. В следующий раз этим определенно будет заниматься он и от этой мысли тело охватывает спазм удовольствия. В мыслях его уже берут пальцы бывшего ученика… Какая пошлость. И от неё возбуждение только растет. Устроившись поудобнее, Куникудзуши выливает побольше смазки себе на руку, растирая по ладони, а после и по вагине. С хлюпом первый палец проникает внутрь, не доставляя особого дискомфорта. Кадзуха наблюдает за этим, как самый ответственный ученик из возможных: сидит напротив, сложив руки на коленях и вперив взгляд. Внимательный и цепляющийся за каждое движение, за каждую дрожь, что проходится по пальцам. Ушки дёргаются, когда до них добираются развратные звуки смазки, так и звенящие на всю комнату, а аккомпонимируют им тихие стоны. К сожалению, присоединиться он не может. За первым пальцем следуют второй и третий. Куникудзуши не делает резких движений и не торопит себя: их с Кадзухой общее желание может и подождать, когда на кону стоят здоровье и комфорт. Влагалище за годы воздержания успело отвыкнуть от каких-либо проникновений, что сейчас вынуждает их ждать, поддаваясь пытке. В глазах Кадзухи больше желания, чем здравого смысла. На одних только инстинктах он мог с ним слиться в акте любви. Он берет презерватив и раскатывает по длине своего члена. — Кадзуха, — подзывает Куникудзуши, дожидаясь, пока Кадзуха займет позицию сверху. — Ты знаешь, что нужно делать дальше. Он смущённо кивает, снимает свои фундоси и располагается между ног поудобнее. Белые реснички дрожат, а по лицу скатывается пот. Куникудзуши рукой смахивает ещё одну стремящуюся упасть каплю и инициирует поцелуй. Нежный, словно крем от торта, что они недавно ели, приторный, до боли в зубах, самый чувственный, что у Куникудзуши когда-либо был. За ним он едва замечает, как Кадзуха проникает в его тело, свершая связь, о которой тот мог только грезить холодными ночами. Не привыкшие к растяжению мышцы ноют, и они вынуждены подождать, прежде чем начнут движения. С первым неуверенным толчком Куникудзуши откидывается на постель, выгибаясь. Руки Кадзухи вновь блуждают по его телу из любопытства и восхищения, что читаются в алых радужках, попутно разгоняя удовольствие. Разместив ладони на тонкой талии, он проникает и выходит, размеренно, чтобы случайно не доставить дискомфорт. Куникудзуши млеет, когда, наконец, ощущает, что над ним взяли контроль и переняли инициативу. Чувствует, как радует белоснежные ушки с красными кисточками своими переливами голоса, и выгибается с именем на губах. Нарастающие движения изгоняют из головы какие-либо мысли, кистями он оплетает удерживающие его на месте руки Кадзухи — единственное, за что он мог схватиться, чтобы ощутить большую опору. Голени быстро вскидываются по обе стороны сильного тела альфы, чтобы ноги сплелись щиколотками за поясницей. На неё Куникудзуши давит, чтобы Кадзуха входил глубже, не боясь навредить. Он не замечает, как вылетают изо рта стоны, только скулит «пожалуйста», тыкая Кадзуху лицом в свой сосок. Они долго не продержатся с резкими толчками, на которые перешли. Бедра Кадзухи бьются о мягкие ягодицы, закладывая уши шлепками и тяжёлым дыханием, что у них, кажется, одно на двоих. Их губы сходятся в поцелуе, и Куникудзуши опускает ладонь к своему клитору, массируя, чтобы прийти к оргазму. Он кончает выгибаясь навстречу телу Кадзухи, соприкасаясь с ним торсом. Следом эякулирует и сам Кадзуха, повязывая Куникудзуши узлом. Благо, они предохранялись. Заходясь в приступе нежности, Кадзуха одаривает свою омегу поцелуями, похожими на щекотание крыльев бабочки. Гладит везде, до куда может только дотянуться, утопая в чувствах, расслабленный, после секса. Куникудзуши смеётся, уложив руки у того за шеей. — Всё ещё считаете, что не можете спать с мальчишкой, которого растили сорок лет? — заискивающе спрашивает Кадзуха, после того как оставляет засос на груди. — Договоришься, и я тебя выпорю, — шипит Куникудзуши, чувствуя, как покрывается румянцем. На это его супруг только ухмыляется: — А вы уверены, что выпорят не вас?
