***
— Сону-я! — кричит Рики, стараясь делать это не так громко: уже слишком поздно. На небе давно расплываются мелкие-мелкие звёзды, крошкой рассыпанные по всей тёмно-синей поверхности, а свет от лунного диска падает на бледные щёки.
Светлая макушка выглядывает, однако не сразу, — Сону где-то копошится, прежде чем открыть окно нараспашку и высунуться прям на улицу. Его лицо забавно перекашивается в вопросительной гримасе — Рики только смеётся и поправляет кожаный ремень от гитары на своём плече.
— Откуда гитара? И почему ты не называешь меня хёном, а? Беспредел, — вздыхает Сону и упирается локтями в подоконник, свесив бледные кисти рук.
— У Чонсон-хёна взял! Он разрешил. — Рики упорно игнорирует вопросы, связанные с обращением; не то чтобы ему очень стыдно за неформальности, не то чтобы ему не нравятся возмущения Сону.
— Это удивительно. — Сону склоняет голову к плечу и улыбается одними уголками губ. Это выходит совсем бессознательно, потому что у него на постоянной основе улыбается сердце, в котором так часто приятно покалывает что-то тёплое. Хочется стукнуть себя по лбу — Сону воздерживается. — Ну, что в этот раз?
— Эй, звучит обидно.
— Нет, просто я жду, что ты приготовил. Не зря же ты взял в руки гитару, на которой сто лет не играл, верно?
Рики в ответ усмехается и снова поправляет инструмент в руках: ужасно потеют ладони. Он вспоминает нужный аккорд, расположение пальцев и как-то тяжело вздыхает — всё никак не может перестать нервничать. Но как только начало мелодии будто само по себе начинает плыть по струнам, все переживания уходят на второй план. Теперь в голове крупным планом виднеется написанный за пару недель (при помощи, конечно же, Чонсон-хёна) текст.
Когда Сону слышит первые строчки, он прикрывает рот рукой и негромко смеётся — текст очень в стиле Рики. И когда в песне мелькает слово «
малышка», очень хочется возразить, однако Сону терпеливо ждёт конца и просто слушает приятный голос любимого человека. Улыбка снова трогает губы — не то чтобы до этого он не улыбался. Глаза совсем немного слезятся, но хорошо, что со второго этажа этого не видно, — Сону чувствует себя особенно важным и нужным, когда спонтанно получает от Рики вот такие подарки: в них слишком много любви, которая теснит рёберную коробку и иногда плывёт по щекам счастливыми слезами, и так много вложенного труда; Рики на всё готов, чтобы видеть улыбку
на этих губах на этом лице с порозовевшими щеками.
Сону не сразу вспоминает, который час на дворе, даже несмотря на то, что в воздухе витает приятный запах вечернего дождя и влажной асфальтированной дорожки, ведущей на главную дорогу. Он поднимает голову на туманный лунный диск и почему-то легко плюёт на то, что соседи могут выйти на крыльцо и пожаловаться на посторонний шум — время ведь давно убежало за одиннадцатый час.
Песня заканчивается спустя минуты три, когда в тексте в очередной раз повторяется слово «
малышка», за которое хочется стукнуть по голове разок (Сону — всё ещё его хён, как-никак!), и когда Рики немного путается в аккордах, наверняка устав играть одну и ту же мелодию. Он тихонько извиняется за косяк в конце и кланяется под бурные аплодисменты одного главного поклонника нишимурового творчества.
— Очень здорово, Рики-я! Спасибо большое.
— Может, спустишься ещё?
— Минуту, — говорит он уже тогда, когда выныривает из оконной рамы и несётся со второго этажа по лестнице. Его совсем не слышно — слышно лишь то, как хлопает входная дверь.
Рики, осторожно откладывая гитару на траву и молясь всем богам на свете, чтобы Чонсон это ни в коем случае не увидел, выглядывает из-за дома — надеется уже увидеть Сону, которого не видел всего лишь пару дней. И улыбка снова лезет на губы, когда он замечает бегущего юношу, который поправляет большую рубашку на плечах.
И когда Сону врезается в чужое тело, утыкаясь носом в шею, и крепко-накрепко обнимает, потому что соскучился не меньше, жизнь становится чуточку лучше. Рики укладывает ладонь на осветлённый затылок и осторожно зарывается пальцами в чуть отросшие волосы — внутри же вскипает кровь, которой наливаются щёки и кончики всё тех же пальцев. Дела теперь у него в полном порядке. Иначе он чувствовать себя не может.
Сону только затихает — успокаивается в чужих руках и надеется на то, что эти объятья ни за что и никогда не закончатся. Ему не хочется прощаться с человеком, которого можно назвать собственным тихим местом.
— Я тебе, кстати, прощаю «малышка» в тексте, — говорит негромко, но смеётся и обжигает дыханием фрагмент кожи, сразу же покрывающийся мелкими мурашками.
— Ещё бы ты не простил.
— Эй! — Он осторожно ударяет ладонью по чужой пояснице, оставляя её там и пригревая себе новое место. — Совесть имей, Нишимура Рики! Малышка тут только ты, если смотреть правде в глаза.
— Зато я выше.
— На больное, — усмехается Сону и отстраняется ненамного, чтобы смотреть на родное лицо с очевидными теплом и восхищением в глазах; Рики легко их считывает и снова улыбается — да так глупо, что сводит все мышцы лица. Дурачок, потому что влюблён.
— А что-то помимо словесных благодарностей будет?
Он надеется — и очень надеялся тогда, когда только-только садился за написание текста, и тогда, когда клянчил у Чонсон-хёна гитару, а ещё тогда, когда шёл сюда, вытирая влажные ладошки о кофту.
— А хочешь?
— Очень. — Даже кивает пару раз головой, чтобы подтвердить свои слова наверняка. И Сону по-другому делать не станет — он ведь сам очень хочет расцеловать чужое лицо, и даже причина ему для этого не нужна. Просто тут подвернулся удобный момент, поэтому пухлые губы пару раз касаются одной и той же щеки, выклёвывая тёплый след на коже, а после перебегают на лоб и виски. Сону приходится приподняться на носочки, чтобы наверняка дотянуться и не промазать.
Губы бережно касаются всего лица — это то, чего Рики всегда хочет, когда оказывается рядом с этим человеком. И другого желать не дано. Он в ответ только коротко целует в щёку, боясь коснуться аккуратных губ, но Сону почему-то хорошо читает его мысли — сам целует, игриво прикусывая нижнюю.
— Больше никаких «малышка», Рики. Никогда больше. Не забывай, что я твой хён, малыш.
