Время рассудит

      Ребекка очнулась от адской боли, что заполнило ее тело. Кости болели, будто её били ночами, не давая сделать вдох воздуха. Она медленно привстала и облокотилась на локти, дабы изучить местность и понять, где она. Но девушка увидела лишь огромное пространство, по форме напоминающее квадрат, но не человеческих размеров, будто туда должен поместиться гигант. — Мой Лорд, человеческая самка очнулась, — сказал неизвестный голос отовсюду. Ребекка медленно начала вставать на ноги. Но помещение покачнулось, девушка немного потеряла баланс. Было понятно: эта штука не на земле. Под ней нет опоры, она на чем-то летит. — Какая она хрупкая, мелкая, беззащитная… — Глава Десептиконов подошел к монитору, где с камеры показывалось, что происходило в камере содержания Ребекки. — Она под вашим распоряжением. Проводите эксперименты, но так, чтобы не убить ее. Как только она мне понадобится, принесете мне ее. В это время молодая особа решила изучить место своего пребывания. Серое, холодное и иногда потряхиваемое место, ну и еще с двумя камерами по углам. — Какая это белковая слабая, мелкая и беспомощная….Так забавляет — говорит Мегатрон — Начинайте эксперименты и допросы. Она наверняка что-то знает об автоботах, — приказывает лорд. — Как скажите… — кивает Нокаут и уходит. Бот не спеша шагает по коридорам. Мне не хочется касаться этой белковой, она для него мерзость. Но что поделать, таков приказ Лорда, ослушаться — значит идти против системы и быть жестоко наказанным. К тому времени Нокаут уже подошел к дверям, где ни о чем не подозревавшая девушка ждет момента начала ада. Двери отъехали с металлическим скрежетом. В проеме, заполняя его собой, стоял Нокаут. Его оптика, холодная и сфокусированная, просканировала Ребекку с бездушной точностью сканера. Он не смотрел на нее. Он оценивал образец. — Объект: гуманоид, женский. Обозначение: «Белок-7». Демонстрирует признаки двигательной активности и примитивного когнитивного функционирования. Требуется перемещение в лабораторный блок для базового анализа, — его голос был ровным, лишенным интонации, словно он диктовал отчет для внутреннего архива. Он сделал шаг внутрь. Ребекка инстинктивно отпрянула, прижимаясь спиной к стене. Но вместо того чтобы схватить ее, Нокаут трансформировал свою руку. Не в оружие, а в нечто более унизительное — в сложный манипулятор с мягкими, но неумолимыми зажимами из энергетического поля. Он не схватил ее. Он иммобилизировал. Щупы, похожие на щупальца, обхватили ее туловище и ноги с такой силой, что выжали воздух из легких. Она завизжала, когда холодное энергополе впилось в ее кожу, не оставляя синяков, но вызывая глубокую, тупую боль, будто все тело зажали в гигантских тисках. Ее подняли в воздух так, как поднимают пробирку — без малейшего намека на бережность. — Осуществляю транспортировку. Сопротивление минимально и неэффективно, — констатировал Нокаут и повернулся, вынося ее из камеры.

Путь по коридорам «Немезиды» стал первым кругом ада.

Ее несло по бесконечным, пульсирующим синим светом туннелям, мимо гигантских, равнодушных фигур десептиконов. Взгляды их оптических сенсоров скользили по ней с мимолетным любопытством или откровенным презрением. Звуки — гул двигателей, скрежет металла, резкие, непонятные команды на кибертронском — обрушивались на нее, оглушая и дезориентируя. Она болталась в захватах, как трофей, и каждый вираж, каждый толчок корабля отзывался новой волной боли в сдавленных ребрах. Наконец они прибыли к массивной бронированной двери с символом, напоминавшим атом. Дверь отъехала, открыв пространство, от которого у Ребекки застыла кровь в жилах.

Медблок. Или то, что десептиконы считали медблоком.

Это была не комната с белыми стенами. Это была лаборатория патологоанатома, спроектированная для существ в десять раз крупнее ее. Повсюду — стойки со светящимся, пульсирующим оборудованием неизвестного назначения, крюки, зажимы, лучи сканеров, прорезающие темноту. И в центре, под массивным многослойным светильником, стоял стол. Не кушетка. Стол для препарирования. Металлический, холодный, с желобками для стока жидкостей и ремнями-манипуляторами. Рядом с ним, спиной к ним, возился у консоли другой десептикон. Его силуэт был угловатым, одним плечом массивнее другого, а вместо левой руки у него была….пушка. Шоквейв. Нокаут подошел к столу и просто разжал захваты. Ребекка рухнула на ледяной металл с глухим стуком, больно ударившись локтем и головой. Прежде чем она смогла даже попытаться откатиться, из пазов стола выскользнули тонкие, но невероятно прочные металлические ремни. Они обхватили ее лодыжки, запястья и туловище с шипящим звуком, пригвоздив к поверхности. Холод металла проникал сквозь одежду, леденил кожу. Только тогда Шоквейв обернулся. Его единственный красный оптический сенсор медленно, с немигающей интенсивностью, сфокусировался на ней. На его лицевой пластине не было и намека на выражение, только жесткие, безжизненные линии. — Так-так. Новый образец органики, — его голос был тише, чем у Нокаута, но в нем чувствовалась скрытая, опасная вибрация, словно жужжание высоковольтного провода. — Начинаем с базовых показателей. Нокаут, отойди. Твое присутствие нарушает стерильность процедуры. Нокаут, не возражая, отошел к стене, приняв позицию наблюдателя. Шоквейв приблизился. Его пушка-рука трансформировалась с серией щелчков, превратившись в сложный инструментарий: иглы, излучатели, сканирующие насадки. Он наклонился над ней, и Ребекка увидела в его линзе свое искаженное, полное ужаса отражение. — Первичный осмотр. Регистрация реакции на внешние раздражители, — прошипел он. Он начал не с боли, а с вторжения. Тонкий щуп с холодным наконечником коснулся ее глаза, заставляя веко дёргаться. Он прижал его к зрачку, измеряя реакцию на свет, который бил прямо в сетчатку, ослепляя. Потом щуп прошелся по ушной раковине, введя тонкую иглу в слуховой канал. Резкий, высокочастотный писк пробил мозг, вызвав не боль, а тошнотворное головокружение и ощущение, что череп вот-вот треснет. — Слуховая чувствительность в пределах прогнозируемого диапазона для вида, — бормотал Шоквейв, записывая данные. — Переходим к тактильным рецепторам. Скальпель, тонкий, как луч лазера, выдвинулся из его запястья. Он не резал. Он прикоснулся острием к коже на ее внутренней стороне предплечья. Легко, почти нежно. Потом медленно, с хирургической точностью, начал вести линию. Боль была острой, чистой, невыносимой. Он не углублялся, лишь рассекал верхние слои, наблюдая, как выступает кровь и дергаются мышцы. Ребекка закричала, дергаясь в ремнях, но они лишь врезались глубже в кожу. — Болевая реакция: интенсивная, эмоционально окрашенная. Интересно, — сказал Шоквейв, останавливая лезвие. Он поднес к ране другую насадку, которая испустила легкое шипение и нанесла на порез пенящееся вещество. Жжение стало втрое сильнее, но кровь остановилась мгновенно. — Заживляющий состав эффективен. Продолжим. Он переместил скальпель к ключице. Начал новую линию. Медленно. Методично. Каждый миллиметр разреза был актом холодного, расчетливого насилия, лишенного даже гнева. Это была просто процедура. — Показатели стресса растут. Частота сердечных сокращений критическая. Пора перейти к более глубокому анализу нервной проводимости, — решил Шоквейв, и из его инструментария выдвинулся инъектор с длинной, устрашающей иглой, наполненной мерцающей розовой жидкостью. Игла приблизилась к ее шее, к месту у позвоночника. Ребекка замерла, ее крик застрял в горле, глаза расширились от животного, всепоглощающего ужаса. Шоквейв на секунду задержался, его красный сенсор поймал ее взгляд. — Расслабьтесь, образец, — прошипел он почти интеллигентно. — Это будет….познавательно.

И игла вошла.

Игла вошла не с резким проколом, а с медленным, неумолимым ввинчиванием. Это было настолько медленно, что Ребекка ощутила, как металл раздвигает мышечные волокна, скользит между позвонками, ищет путь к спинному мозгу. Боль была новой — глубокой, внутренней, тупой и невыносимо яркой одновременно. Она не могла даже крикнуть. Воздух покинул ее легкие в беззвучном стоне. В глазах потемнело, поплыли разноцветные круги. Розовая жидкость хлынула в ткани. Сначала — ледяной холод, разливающийся по шее, плечам, затылку. Поток холода, противоречащий жжению от порезов. А потом….Потом началось горение изнутри. — Ввод нейроактивного трассирующего состава «Когнис-9», — голос Шоквейва доносился сквозь нарастающий гул в ушах, словно из-под толстого слоя воды. — Цель: картирование периферической нервной системы и оценка пороговых значений болевого отклика. Холод сменился огнем. Не метафорическим. Чистое, белое, химическое пламя, которое лилось по ее нервам, как бензин по фитилю. Каждый нерв, каждый синапс вспыхивал сигналом невыразимой агонии. Она выгнулась на столе, как в эпилептическом припадке, но ремни держали ее с железной силой. Мышцы свело судорогой, челюсти свело так, что она боялась сломать зубы. Мир распался на отдельные вспышки: ослепительный свет лампы, красный глаз Шоквейва, холодное отражение в полированном металле стола. — Реакция экстремальная. Вегетативная система на грани коллапса, — комментировал Шоквейв, наблюдая, как датчики на его консоли зашкаливают. — Интересно….органическая нервная система демонстрирует хаотичную, но мощную проводимость. Адреналин, норадреналин, кортизол — выброс на уровне, угрожающем целостности сердечной мышцы. Он не останавливался. Его инструменты продолжали работать. В то время как нервная система Ребекки горела, скальпель вернулся, делая новый, более глубокий надрез на ее плече — уже не для теста, а чтобы «взять образец ткани». Боль от лезвия почти терялась в море химического пожара, но тело все равно дернулось, исторгая новый, хриплый звук. С другой стороны консоли, Нокаут наконец нарушил молчание. Его голос прозвучал сухо, с оттенком критики: — Ты рискуешь повредить образец до непригодности, Шоквейв. Мегатрон приказал сохранить ее жизнеспособность. Твои методы….избыточны. Красный глаз Шоквейва на мгновение оторвался от Ребекки и метнулся к Нокауту. — Мои методы точны, — прошипел он. — Ты хочешь получить поверхностные данные? Я изучаю саму архитектуру ее страдания. Чтобы сломать что-то эффективно, нужно знать каждую точку напряжения. Посмотри. — Он жестом указал на консоль, где среди кибертронских символов пульсировала трехмерная карта нервных импульсов Ребекки, вспыхивающая алыми всплесками. — Я не просто причиняю боль. Я ее картирую. Каждый крик, каждый спазм — это точка данных. Скорость передачи сигнала, адаптационные возможности, порог потери сознания… Это не пытка, Нокаут. Это диссертация на тему «хрупкость органической жизни». В этот момент эффект розовой жидкости начал меняться. Огонь в нервах стал спадать, оставляя после себя не онемение, а гиперчувствительность. Каждый атом воздуха на коже ощущался как удар раскаленной иглы. Холод металла стола стал ледяным ожогом. Шорох собственной одежды по телу превратился в скрежет наждачной бумаги. А свет….свет стал невыносимо ярким, режущим сетчатку. И тогда Шоквейв прикоснулся к ней снова. Просто положил кончик холодного скальпеля на неповрежденную кожу на ее руке. Реакция была мгновенной и совершенно животной. Ее тело взорвалось конвульсией такой силы, что металлические ремни на мгновение напряглись, издав скрип. Горло, уже сорванное криками, выдало только хриплый, безумный визг. Боль от простого прикосновения была теперь в тысячу раз острее, ярче, невыносимее, чем от самого пореза ранее. Шоквейв удовлетворенно замер. — Видишь? — сказал он Нокауту, не скрывая странной, извращенной гордости в голосе. — Нейронная сенсибилизация. Я не просто причинил боль. Я перенастроил ее систему восприятия. Теперь даже дыхание для нее будет пыткой. Данные, полученные в этом состоянии, будут бесценны для разработки психо-электронного оружия против автоботов. Представь, если мы сможем так «настроить» их человеческих союзников….или даже их собственные тактильные сенсоры. Он отступил на шаг, его инструменты с шипящим звуком свернулись обратно в форму пушки-руки. Карта на экране медленно угасала, но тело Ребекки продолжало биться в тихой, непрекращающейся агонии. Дрожь проходила через нее волнами, слезы текли из невидящих, широко открытых глаз, смешиваясь с потом и кровью на холодном металле. — Сеанс завершен, — констатировал Шоквейв. — Образец демонстрирует признаки шока и нейронного истощения. Рекомендую период изоляции для наблюдения за отдаленными эффектами и восстановления базовых жизненных показателей перед следующей фазой. Нокаут, молча наблюдавший за этим, наконец кивнул, его лицо оставалось непроницаемым. — Я передам Лорду Мегатрону твой….отчет. А теперь ее нужно вернуть в камеру. Она начинает неприятно пахнуть. Ремни со шипением отстегнулись. Ребекка не упала, а просто обмякла, безвольная тряпичная кукла. Нокаут вновь обхватил ее энергетическими захватами, но теперь, в состоянии гиперчувствительности, это прикосновение было новым витком ада. Каждая точка контакта горела, как раскаленный докрасна прут. Ее вынесли из лаборатории, оставив Шоквейва в одиночестве перед консолью с драгоценными данными. В камере ее бросили на пол, не удостоив даже взгляда. Дверь закрылась. Но боль не ушла. Она жила внутри, в каждом нервном окончании, в каждой дрожащей мышце. Тишина камеры была теперь наполнена не страхом неизвестности, а знанием. Знанием того, что ее тело и разум больше не принадлежат ей. Они стали полем для экспериментов. И следующий визит в медблок будет не лучше. Он будет хуже. Потому что теперь у них есть карта. И они знают, на какие кнопки нажимать.

***

      Время потеряло смысл. Оно измерялось не часами, а пульсацией боли — то затихающей до тупого, всепроникающего фона, то вспыхивающей свежим, жгучим витком при малейшей попытке пошевелиться. Ребекка лежала на холодном полу в позе эмбриона, дрожа. Гиперчувствительность, вызванная инъекцией, медленно отступала, но оставила после себя хрупкое, разбитое состояние, когда каждый звук отдавался в висках, а свет от камер наблюдения резал глаза. Скрип открывающихся дверей заставил ее инстинктивно сжаться, ожидая возвращения красного ока Шоквейва или холодных манипуляторов Нокаута. Но вошли не они. Это был более низкорослый, юркий десептикон, которого она раньше не видела. Его дизайн был упрощенным, практичным, без излишеств — рабочая лошадка, прислужник. В руках он держал два предмета, контраст которых с окружающей жестокостью был настолько нелеп, что у Ребекки на миг отняло разум. В одной руке — емкость. Не тарелка, а нечто вроде прямоугольного контейнера из темного металла, без украшений. Из него исходил слабый, неприятный пар и запах — не отвратительный, а стерильный, химический, напоминающий синтетический бульон с примесью витаминов и чего-то маслянистого. В другой руке — сверток. Сделанный из материала, похожего на серую, грубую техническую ткань, пропитанную антистатиком и слабым запахом озонованного металла Прислужник, не глядя на нее, с глухим стуком поставил контейнер на пол в метре от нее. Сверток швырнул рядом. Его голос, механический и лишенный всякой эмоции, прозвучал как объявление по громкой связи: — Рацион для поддержания жизнеспособности образца «Белок-7». И предмет для минимизации теплопотерь и повреждений от непроизвольной двигательной активности во время циклов отдыха. Потреблять и использовать по назначению. Он развернулся и вышел. Двери закрылись. Оставив ее наедине с этими «дарами». Голод, дикий и животный, скрутил желудок. Она не ела не знаю сколько. Но вид этой «еды» и ее запах вызывали рвотный рефлекс. Это была не пища. Это было топливо. Рассчитанное на поддержание базовых метаболических процессов, без мысли о вкусе, текстуре, человечности. С горем пополам, превозмогая боль в каждом суставе, она доползла до контейнера. Он был теплым, почти горячим. Внутри, под тонкой пленкой застывшего жира, плескалась мутная, бежевая жидкость с плавающими гранулами. Не было ложки. Пришлось поднести контейнер к губам. Первый глоток стал новым испытанием. Жидкость была пресной, с сильным привкусом минералов и синтетических белков, оставляла на языке жирное, мыльное послевкусие. Она давилась, но желудок, спазмируясь от голода, требовал своего. Она пила, зажимая нос, с каждой глоткой чувствуя, как это «топливо» растекается по ее организму, холодное и чужеродное, не приносящее утешения, лишь продлевающее существование. Отставив полупустой контейнер, она взглянула на сверток. «Предмет для минимизации теплопотерь». Она развернула грубую ткань. Внутри лежало нечто, отдаленно напоминающее коврик или тонкий мат. Материал был плотным, пенистым с одной стороны и гладким, непромокаемым с другой. Ни одеяла, ни подушки. Просто барьер между телом и ледяным полом. И еще — сверху лежала сложенная в несколько раз полоска того же грубого материала, напоминающая примитивную подушку-валик. Это была не постель. Это была подстилка для лабораторного животного. Рассчитанная на то, чтобы образец не умер от гипотермии и не натер себе пролежни, которые могли бы исказить результаты будущих экспериментов. Опустошенная, она разложила мат в углу, подальше от глаз камер, и свалилась на него. Жесткая пена лишь немного смягчала леденящий холод пола. Валик, подложенный под голову, пахнет озоном и пылью. Она натянула на себя свободный край ткани, как одеяло. Он был грубым, царапающим гиперчувствительную кожу, но хоть как-то удерживал скудное тепло тела. И вот, лежа на этом «ложе», с химическим послевкусием «еды» во рту и болью в каждой клетке, ее накрыло новой, леденящей волной осознания. Их жестокость была не хаотичной. Она была системной. Ее не просто мучили. Ее содержали. Как оборудование, которое периодически подвергают стресс-тестам, а затем обслуживают, чтобы оно не вышло из строя раньше времени. Еда, этот мат…это было техническое обслуживание. Обновление протокола. Подготовка к следующему сеансу. Они позаботились о том, чтобы она могла есть и спать. Не из милосердия. А для того, чтобы в следующий раз, когда Шоквейв примется за свою «диссертацию», у нее были силы кричать. Чтобы ее нервы были достаточно целы, чтобы передавать новые, более изощренные сигналы боли. Чтобы ее сердце выдержало еще один выброс адреналина. Эта мысль была страшнее любой физической боли. Она закрыла глаза, прижавшись щекой к колючей ткани, и тихие, безнадежные рыдания наконец вырвались наружу, заглушаемые гулом корабля. Сон не приходил. Приходило лишь оцепенение, наполненное жуткой уверенностью: этот цикл — боль, «забота», снова боль — будет повторяться. До тех пор, пока она не перестанет быть полезной. А тогда….тогда в «техническом обслуживании» просто отпадет необходимость.