всё хорошо

      на вопрос «как ты докатился до жизни такой?» все начинают подробно расписывать, через какое дерьмо они прошли и продолжают проходить, веря, что кому-то на это не насрать и вопрос был не риторическим. сатору же, слыша этот вопрос, вспоминал въедливый трек из видосов в интернете и смешные вставки из жизни персонажа какого-нибудь комедийного фильма, и ответа никогда не давал, потому что у него всё хорошо: положение в обществе, шестизначные цифры на карте каждый месяц, уважающие его ученики и куча сладкого по всем шкафчикам кухни в квартире.       всё прекрасно настолько, насколько может быть у человека, сидящего на полу той самой кухни в той самой квартире и ложками запихивающего себе в рот нутеллу из большой банки. потому что сатору не курит. ему до рвотного рефлекса и свербящей слизистой носа противен табачный запах. сатору не пьёт, потому что алкоголь путает сознание, а годжо помешан на самоконтроле до подозрения на обсессивно-компульсивное расстройство. ему нормально сидеть у плиты возле выдвинутого шкафчика с кошмарным сном диабетика. ему нормально облизывать с ложки до сушняка во рту сладкую пасту и ждать, когда чайник начнёт противно свистеть.       у сатору всё хорошо, поэтому он грызёт металл столового прибора, игнорируя чайник, свист которого сверлит барабанные перепонки в ушах и раздражает нейроны мозга в черепной коробке. пусть. этот свист не мешает ему услышать поворот ключа в замке входной двери и тихие шаги по паркету. сатору никого не ждал, но всё равно не дёргается в сторону коридора, чтобы посмотреть, кто там слишком в себя поверил. он и так знает, поэтому лишь загребает ложкой очередную порцию нутеллы и запихивает в рот, не отрывая взгляда под повязкой от стены напротив. сатору не отрывается от стены даже тогда, когда звук шагов и шорох одежды слышатся возле него, а свист чайник, наконец, прекращается под щелчок колёсика на плите.       теперь тишину квартиры нарушает лишь стук зубов о несчастную и пожеванную ложку. её у сатору наглым образом забирают и кладут в раковину. там она пролежит, пока остальные ложки не закончатся и не окажутся в одной кучке в той же раковине.       — мы на сегодня не договаривались, — годжо опускает голову и смотрит на банку в руке, думая, что пальцами ковыряться в шоколадной пасте тоже вариант, потому что ему лень тянуться за ещё одной ложкой.       — и что? — мягкий голос раздаётся сверху. в нём слышна больше издёвка, чем действительно что-то мягкое и искреннее. — ты против?       — да, — пальцы не такой уж и вариант, потому что паста слишком вязкая и приходится поднести банку прямо к лицу, чтобы не загадить форму шоколадом.       — вот как, — банку с пастой у сатору тоже отбирают, не в состоянии смотреть на издевательство то ли над едой, то ли над своим зрением, потому что здоровый шкаф, вылизывающий собственные пальцы, такое себе зрелище. — нет настроения?       сатору кривится и пытается чистыми пальцами оттереть всё-таки попавший на форму шоколад, но только размазывает и делает хуже. супер, теперь у него нет ни настроения, ни ёбанной нутеллы, ни чистого пиджака. и вот теперь на вопрос «как ты докатился до жизни такой?» сатору готов подробно расписать, насколько его заебали старики из совета, возложенные из-за волшебных глазок ожидания и обязанности, нескончаемые задания одно за другим и бывший лучший друг, который забрал последнюю каплю счастья на дне сраной банки с диабетом и лесным орехом. бывший лучший друг, которого, так-то, ему приказано казнить на месте за гениальные планы по геноциду, основание секты и, вишенка на торте, массовых убийств. и вся эта тирада была бы под тот самый прилипчивый мотив из того же видео. для атмосферы и полного понимания, насколько же у него всё до смешного хорошо.       на вопрос сатору не отвечает и, встав с пола, уходит в гостиную, по пути скидывая куда-то в угол грязный форменный пиджак. несколько лет назад он бы наныл сугуру обо всём и со всеми подробностями, но сейчас последнее что ему хочется, вести задушевные разговоры с главой культа. у них в принципе проблемы с душевными разговорами, знаете ли. последний такой произошёл на людной улице возле, мать его, kfc и сатору, кстати, до сих пор терпеть не может куриные ножки. как-то не заладилось и не то, чтобы сильно хотелось.       не сейчас, когда их встречи проходят по расписанию раз в две недели. сатору с этого по тупому смешно и одновременно хочется захлебнуться своим моккочино с четырьмя ложками сахара, взбитыми сливками и шоколадной крошкой, когда они, сидя в кофейне возле его дома, выбирают день. причём желательно захлебнуться на этапе сливок, чтобы не участвовать в этом сюре.       «сугуру, как на счёт среды? а, ты вербуешь в свою секту шамана из африки? ну ладно. тогда четверг? оу, так у тебя уже в графике массовое убийство? блин, остаётся пятница»       сатору даже удивляет честность гето о его планах непризнанного гения, потому что да, сугуру без какого-либо стеснения вываливает их на белобрысую голову с этой своей сладкой улыбочкой, от которой даже у годжо сводит зубы до фантомной боли. ещё сатору раздражает, что он ведётся на все приглашения, как послушный пёс, которому кинули кусок мяса для подкормки. раздражает уверенность сугуру в том, что сатору не исполнит приказ о казни вот прямо в кофейне, наплевав на людей вокруг. и, пожалуй, последнее не раздражает. оно, сука, бесит до крови на ладони от силы, с которой сжимается кулак в этом бешенстве на собственную сентиментальность и ощущения, что полная картина колышет только сатору, а сугуру так, вышел прогуляться со старым другом по старой памяти.       они гуляют по старой памяти, смотрят тупые передачи по телеку у сатору на диване по старой памяти и трахаются по старой памяти. и всё это сатору позволяет и ко всему этому тянется сам, потому что скучает. скучает по тому спокойствию рядом с сугуру, которое было только рядом с сугуру. рядом с ним не надо было держать фасад идеальности, не надо было следить за каждым движением, чтобы, не дай боги, показать малейшую слабость и не оправдать несбыточных ожиданий. потому что сугуру от него ничего не ждал, кроме заранее потрясённой банки колы, нытья о больной из-за техники башки и отвратительно пошлых и банальных шуток про рабочую глотку.       сейчас сугуру ждёт, что сатору будет устраивать цирк перед стариками из совета каждый раз, когда те по новой пытаются вытрясти из него местоположение гето, как будто уверены в том, что он знает. ладно, он знает, да, но, оправдывая ожидания, действительно устраивает клоунаду, открывая заметки на телефоне, где записаны нужные адреса, и начинает травить шутки, мол, ой, это список анекдотов, смотрите, этот смешной.       только на анекдот похоже то, как сугуру аккуратно складывает кинутый пиджак на спинку дивана, садится возле сатору, словно так и надо. словно в порядке вещей провести пальцами в шоколадной пасте по губам и довольно усмехаться, когда сатору языком слизывает уже в печёнках сидящий за этот вечер шоколад. ну всё, осталось переодеться в розовые пижамы, налепить на лицо масочки и сплетничать обо всём подряд. пижамная вечеринка с подружкой: картина маслом в цвете.       — ну же, сатору, не будь таким холодным, — гето, видимо, совершенно наплевать на такой «тёплый» приём и он за локоть притягивает сатору к себе, заставляя усесться на свои колени, перекинув ногу через бёдра. — вот так другое дело.       — я же сказал, что не хочу, — но он всё равно послушно открывает рот и также послушно слизывает остатки пасты с чужих пальцев.       также послушно позволяет играть со своим языком, позволяет протолкнуть их глубже и сам подставляет шею под кусачие поцелуи. знает, что сугуру поебать, что там сатору хочет или не хочет, потому что в любом случае не откажет. самое настоящее блядство, и годжо готов поспорить, что даже человек со стокгольмским синдромом уже со всей силы сжал бы зубами эти чёртовы пальцы и не подавился бы.       но у сатору нет стокгольмского синдрома. у сатору есть больная привязанность к образу из прошлого. шесть глаз отказываются исправно работать и показывать картину, которая есть сегодня. хотя сатору больше склоняется к тому, что он сам отказывается видеть. зарываться головой в песок и игнорировать — это годжо может, это пожалуйста. особенно тогда, когда сухие губы царапают кожу, а холодные руки забираются под рубашку, с нажимом проходятся по рёбрам и бокам, спускаясь к пояснице.       — уверен? — сугуру однозначно издевается, а сатору молчит.       молчит и тогда, когда чужие ладони сжимают ягодицы. сам оплетает руками шею и прижимается ближе, но сразу чувствует, как сугуру поднимает руки выше и тянет за ткань рубашки назад. ну да, куда там. годжо не забыл о правилах их встреч: не говорить о прошлом, не говорить на личные темы, не снимать повязку с глаз, не трогать, не целовать и ещё несколько. их все установил сугуру, но сатору наивно надеялся на какие-то поблажки. надежда дохнет с предсмертными хрипами где-то на ковре под кофейным столиком, и с каждым разом эти хрипы всё тише. сатору не ждёт, когда она заткнётся окончательно, потому что уже слышит вопль здравого рассудка.       он игнорирует его, позволят стянуть с себя рубашку и не двигается совершенно, когда сугуру припадает губами к его груди. лишь через зубы тихо выпускает воздух. сатору добровольно даёт себя целовать, трогать и делать с телом всё, что захочется сугуру. по старой памяти, помните? по старой памяти бесконечность рядом с гето отключается на таком же автомате, что и включается в окружении других.       — пойдём-ка на кровать, — лёгкий шлепок по бедру, хитровыебанная ухмылка и годжо уже по пути в спальню стаскивает с себя остатки одежды.       на кровати проще. можно спокойно и зарыть голову в подушку, выставить задницу и позволять сугуру делать всё, что он посчитает нужным. сатору же делать ничего не надо, ведь ему всё ещё нельзя ничего, кроме как принимать то, что ему дают. а дают ему тихий смешок и холодные кончики пальцев, которые ведут от шеи до самой поясницы, заставляя выгнуться в спине ещё больше и вздрогнуть от пробежавшихся мурашек. сатору много не надо. гето это знает, потому дразнится, почти не касается, пока сильнейший шаман современности старается позорно не заскулить и не опуститься до нечленораздельных просьб.       сугуру сегодня добрый, потому долго не дразнит. с нажимом проходится по спине, пересчитывая позвонки, свободной рукой достаёт из прикроватной тумбочки смазку, зная, где годжо её хранит, и без церемоний выливает приличное количество прямо в ложбинку по-блядски выставленной задницы, отчего сатору не сдерживает гортанный тихий стон. холодная. сатору в который раз проклинает собственную чувствительность, слыша очередной смешок за спиной. но весь мат в голове прерывается, стоит почувствовать, как гето без церемоний вставляет сразу два пальца, заставляя зашипеть сквозь зубы.       сатору ёрзает бёдрами, призывая не тянуть кота за яйца и начать двигаться. ему откровенно похер, что сугуру пытается в заботу, давая привыкнуть к этим чёртовым пальцам, а не сразу пытается растянуть мышцы внутри. сатору не нужна эта мнимая забота, будто они сладкая парочка в медовый месяц. это сугуру может жить в каких-то своих больных фантазиях и идеях, но годжо прекрасно понимает, что все их встречи и траходромные марафоны лишь последствия ностальгии и попытки создать иллюзию того, что когда-то было.       молчаливые намёки были поняты, и сугуру откинул все церемонии, двигая кистью резко и разводя пальцы ножницами внутри, пока свободная рука дотянулась до чужого полувставшего члена, начиная двигать по длине под сдавленный стон. сатору явно не шутил, когда говорил, что настроения сегодня как-то не хватает, но гето до больного льстит, ведь годжо не выкинул его за шкирку из своей квартиры, а добровольно расставил ноги пошире, позволяя пальцам входить глубже, и подставляясь под лёгкие поцелуи, которые пересчитывают позвонки. вернее не так. годжо позволяет всё это делать, отключив бесконечность. позволяет, как позволял раньше, и от этого у сугуру противно скребёт где-то за рёбрами до тихой злости.       пальцы начинают входить реще, быстрее, и сатору давится воздухом при попытке что-то сказать. понимает, что сугуру снова взбесился с непонятной для него, сатору, причины. это не редкость, но годжо принимает даже это, сжимая зубы и простынь под собой до треска ткани.       — ничего не скажешь, сатору? — обманчиво мягко спрашивает гето, пока пальцы внутри беспощадно раздвигают стенки и неаккуратно проезжают по простате, вырывая из глотки жалобный протяжный стон.       сатору сказать нечего. у него хозяйничают в заднице, как вздумается, пока сам он получает от этого больное удовольствие, выбрасывая из извилин мозга последние восемь лет, будто ничего и не было. не было того ёбанного задания с сосудом, не было ёбанного фушигуро тоджи и не было той ёбанной деревни, которую сугуру уничтожил. получается паршиво, потому что это, блять, было. и во всём этом годжо налажал.       — делай, что хочешь, — выдавливает из себя сатору, пытаясь заставить ноги перестать дрожать.       — ну хорошо, — годжо напрягся, когда из него резко вытащили пальцы под тихое шипение, а за спиной послышался шорох снимаемой одежды.       никакого предупреждения, ни слов, ни просьб. только сильный укус в плечо и резкий толчок, которые вырвали из глотки громкий вскрик, переходящий в стон. сугуру не посчитал нужным входить плавно и не на всю длину разом. сатору принимает и это, пытаясь расслабиться и не сжать член внутри, пока гето сильнее смыкает челюсти у него на плече в неясном порыве… чего? злости? на что? сатору не хочет с этим разбираться. он хочет отодрать чужие зубы от своего плеча и чтобы гето отмер и начал двигаться.       по старой памяти сугуру понимает всё без слов, по одному неуклюжему движению бёдер, и медленно двигает тазом, выходя почти полностью, чтобы также резко вогнать член до шлепка кожи о кожу и хлюпанья подсохшей смазки. чтобы слышать вскрики и стоны, которые отбиваются звонким эхом от стен комнаты. чтобы чувствовать, как сильнейший шаман современности сжимается при каждом точном толчке. чувствовать мнимое превосходство, хотя и зная, что сатору до сих пор слишком ему доверяет, чтобы не включать свою технику в его присутствии. сугуру знает, что годжо может в любой момент свернуть ему шею, но беспощадно наращивает темп, вколачивая бывшего друга в матрас и заставляя кровать ходить ходуном, видя, как сатору прогибается под ним и мечется по простыням, сминая ткань под собой. видя, как он захлёбывается собственным голосом, как краснеет бледная кожа под пальцами и как он сам двигается навстречу, гето не может удержать себя всякий раз. упивается этой дозволенностью и не может отказать себе в этих встречах даже тогда, когда знает, что сатору каждый раз катается на эмоциональном аттракционе.       но не сейчас. сейчас у сатору в голове каша с комочками из зачатков мозга и отсутствие каких-либо мыслей. слова в предложения он не сложит и при большом желании, поэтому его хватает только на неразборчивые просьбы и надсадный хрип из-за пересохшей глотки. ему мало рук на своём теле, мало прикосновений, мало смазанных поцелуев в спину. ему мало, но достаточно одновременно, чтобы бессознательно двигаться навстречу, сбивая установленный сугуру темп. ощутимый шлепок и шипящее «уймись» лучше ситуацию не делают, потому что сатору больше не может и хуя с два он послушается. наоборот, нарывается по-новой, пока гето мёртвой хваткой не сжимает до синяков бледные бёдра и не начинает двигаться ещё сильнее и ещё быстрее. у сатору перед глазами белый шум, в лёгких лава, а член готов взорваться от отсутствия прикосновений. невыносимо до позорных всхлипов, особенно, когда чужой член таранит несчастную простату, каждый раз заставляя чувствовать, словно по телу проходит электрический ток. годжо сдаётся и тянется к паху, двигает рукой хаотично, даже не пытаясь подстроиться под темп сугуру. он просто не может и хочет кончить, чтобы провалиться в ёбанную бездну и остаться там, где нет ничего, кроме неги, приятной боли в мышцах и онемевших конечностях. где нет ни переломного прошлого, ни паршивого настоящего, ни призрачного будущего.       пара движений, пара толчков, и сатору вскрикивает, выгибаясь до хруста и сжимаясь внутри так, что сугуру даже больно и двигаться просто невозможно. он замирает и даёт возможность годжо провалиться из реальности в пик удовольствия. ничего, он подождёт, будет едва оглаживать спину, бока, надавит на оставленный им след зубов, вырывая уставший тихий стон. срабатывает, как и всегда: сатору расслабляется, и гето ничего не мешает покинуть оттраханное тело, закончить в пару движений руки, чтобы наблюдать, как собственная сперма вязкими каплями стекает по ягодицам и бёдрам вниз.       сугуру знает, что до сатору сейчас не достучаться, да и не сильно хочется, когда у самого тело ватное. хочется повалиться рядом на кровать, отдышаться самому, но гето себе этого не позволяет. приводит одежду в порядок, находит в прикроватной тумбочки и, как шутил сатору, убирает за собой беспорядок, который навёл между чужих ног, пока надежда мира шаманов размазанной по кровати соплёй приходит в себя.       а в себя годжо приходит лениво и неохотно, морщится, когда сознание подкидывает мысль, что не мешало бы доползти до ванной и поменять постельное, но тело красноречиво протестует против такого издевательства. сатору протест поддерживает, наблюдая за тем, как сугуру приводит себя и его в человеческий вид. наблюдает, как, закончив, гето встаёт и уходит. молча, без прощаний или даже едкой фразы. прощанием служит хлопок входной двери в квартиру и поворот ключа. годжо ехидно думает, что такой занятой своими планами сугуру выкроил немного времени, чтобы в очередной раз доказать, что сатору не эмоциональный инвалид. потому что сейчас ему хочется вернуться на кухню, найти несчастную банку с пастой, доесть её на полу под депрессивный трек из сумерек и позорно скулить уже от того, насколько всё паршиво и как они с неловких первых шагов к друг другу докатились до того, что имеют сейчас.       вместо этого годжо плюёт на всё и заворачивается в одеяло с головой. похер, завтра у него занятия с первогодками, очередное задание за два колодца от токио и план, как в очередной раз довести ягу до бешенства. завтра всё снова будет — как обычно — хорошо и он снова будет вспоминать смешные нарезки из фильмов под въедливый трек.