Часть 1
26 апреля 2024 г., 00:01
– Виктор Михайлович, а вы женаты?
Последние десять минут они ехали в полупустом троллейбусе в молчании, так что он даже не сразу понял, что к нему обращаются. Он как раз вспомнил, как лет пять назад возил Ленку в ту же самую школу на районные соревнования… вроде бы тоже по лёгкой атлетике, но тогда наверняка бы ездил кто-то ещё. А они точно были одни. Что же это могло быть? Потому что в тот же год, но ближе к лету, он ездил на городские уже со всей футбольной командой – один! Как только Савченко позволил. Тот день он как раз помнил очень хорошо: двенадцать подростков в битком набитом автобусе – и он один с ними. И даже свистеть нельзя!
– Вы меня слышите?
Ангелина сидела напротив, доверительно наклонившись к нему, и явно ждала какой-то реакции.
– Что ты сказала?
– Я говорю – вы женаты?
Он нахмурился.
– Это что ещё за вопросы? Это тебя не касается.
– Значит, нет. – Ангелина вздохнула без особой грусти. – А как так вышло – такой видный мужчина – и не женат?
– Савина, ты с ума сошла? Отставить личные вопросы!
– Уж и спросить нельзя!
И она снова мирно погрузилась в учебник по химии.
Что всё-таки это было? На лёгкую атлетику они наверняка ездили толпой. А в этой школе не то что толпу не собрать, он и гимнастку Савину из 11 “Б” едва уговорил побороться за честь школы. Его предшественница явно не горела желанием готовить детей к соревнованиям – да и вообще, казалось, больше интересовалась хорошими оценками, чем реальными спортивными достижениями.
***
Про тот случай в троллейбусе он и не вспомнил бы, если бы спустя неделю Савина (которая на соревнованиях, кстати, ожидаемо с треском провалилась) не постучалась к нему, как раз когда он пытался до конца перемены успеть заполнить журнал шестого “А” и отдать его старосте, которая мялась за дверью. – Виктор Михайлович, вы заняты? – Очень занят. Что случилось? – Вы любите театр? – Какой театр? Не отрывать линейку от строчки, которую надо заполнить – а то опять потеряется. Не годится в первый же месяц в новой школе посадить в журнал помарку. – Ну театр… Тут просто билет лишний на пятницу… – Ангелина помахала перед ним билетом с крупной надписью “МУЗ”- что-то там. – Мне дала Ири… – Савина, что ты тут забыла? До конца перемены три минуты! Театр я не люблю и в пятницу у меня планы. Прекрати дурью маяться! – Ну ладно-ладно, извините! – совсем не расстроившись, пробормотала Ангелина – и выскочила за дверь, чуть не снеся несчастную старосту шестого “А”. В спешке закончив с журналом – староста убегала из зала уже под звонок – он задумался. Эта Савина подкатить к нему задумала что ли? Иначе что за фокусы? Какой ещё театр? Тут только он вспомнил, что на прошлой неделе Ангелина задала ему этот странный вопрос – женат ли он. А он даже не помнил, что ответил. Он-то, конечно, не женат, но ей какое до этого дело? Лучше б о лёгкой атлетике думала. И он переключился мыслями на то, что восьмые классы уже давно должны были начать играть в баскетбол, а у них не то что баскетбола – у них и мячей-то нормальных нет. Это, конечно, непорядок, но, пожалуй, стоило начать нововведения с чего-нибудь не требующего дополнительных трат. Опять же, чтобы не накалять отношения с руководством, которое, казалось, вовсе не считало его предмет настоящей учебной дисциплиной. А вот с Савиной надо поговорить серьёзно. А то мало ли что она там себе вообразит. Но сначала подумать над программой для восьмых классов.***
Поговорить с Савиной он, конечно, забыл. И без того было чем заняться. Но прошло всего три дня, и она сама напомнила о себе. Да не одна в этот раз, а с подружкой. Низенькой и кудрявой, вроде бы из того же класса. У неё по какому-то наверняка липовому поводу было пожизненное освобождение, так что имени её он не помнил. Дело было в четверг, и он как раз собирался идти домой – в первый раз за месяц не задерживаясь. У Ленки как раз что-то отменилось, и она обещала вернуться пораньше и даже, возможно, что-нибудь приготовить. А если не приготовит, то и шут с ней. С начала четверти они ни одного вечера толком не провели вместе. Она вроде не обижалась, но всё равно самое время куда-нибудь выбраться. В кино, например. С лета не ходили, между прочим. Целоваться на последнем ряду она бескомпромиссно отказывалась, но всё равно была в походах в кино какая-то старомодная романтика. Улыбаясь этим мыслям, он уже складывал в стол тетрадь с поурочным планированием, как вдруг в открытую дверь постучали. Низенькая подружка стратегически осталась на пороге, а Ангелина подошла к нему с какой-то коробкой. – Ой, а вы уже уходите? Я вам тут печенье принесла. Она бухнула на стол квадратный контейнер и призывно открыла крышку. Пахло неплохо. – Да, ухожу. Зачем мне печенье? Не надо. Запоздало он вспомнил, что собирался объяснить Савиной, что она ведёт себя некорректно, а значит, хамить ей с порога всё-таки не стоило. Но она снова не обиделась, а только весело заулыбалась. – Ну как же не надо! Надо. Это Ирина Антоновна испекла. Песочное, в нём белков много. Полезно же. – Какие белки в песочном печенье, Савина? И кто такая Ирина Антоновна? Зачем мне её печенье? Если уйти прямо сейчас, можно будет выйти из школы, не попавшись на глаза родителям первоклашек, которым почему-то всегда страшно нужно знать, как их Машенька и Петенька побегали и попрыгали на физкультуре. – Ну как какие, куриные… В смысле из яиц! А Ирина Антоновна – это чертичка наша. Она вот испекла для нас, в смысле… – Кудрявая подружка что-то усиленно зашептала от двери. – Ну в смысле для вас. Вот. Чай пить. – Так, ты вообще соображаешь, Савина? Какое печенье, какой чай? Я твой учитель вообще-то! – Эти слова неприятно обожгли язык, и он закончил резче, чем хотел. – Забирай свою коробку и шагом-марш домой! Уроки закончились уже. – Нет-нет, это вам! И Ангелина, не попрощавшись, выпорхнула из кабинета. “Ну и что ты творишь? Ты всё не так…!” – успел он расслышать голос подружки на фоне удаляющихся шагов. Вот так новости. Неужели Савина умудрилась в него… втрескаться? Слово “влюбиться” даже звучало здесь не к месту. Как можно было вообще воспринимать её всерьёз? Слишком уж дико было это всё – вопросы в лоб про его семейное положение, билеты в театр, теперь это печенье… Которое якобы испекла чертичка. Чертичка! Кто это слово вообще придумал? А контейнер с печеньем он всё-таки решил забрать домой – и заодно повеселить Ленку историей про Савину.***
История Ленку не повеселила. Поджав губы, она задала несколько вопросов, а потом, пробурчав что-то вроде “и правда ведь мужчина видный, чего греха таить”, ушла в дальнюю комнату, сославшись на головную боль. Поход в кино отменился сам собой. Чушь какая-то! Ревновать его к какой-то школьнице? Тут он снова мысленно пнул себя. Надо же быть таким ослом! Ему-то и в голову не пришло, что то, как он пренебрежительно рассказывает о старшекласснице, таскающей ему печенье, может её обидеть! Может, она и не ревнует вовсе… Ну она-то за ним не бегала. Это он, великовозрастный дурень… Неужели прошёл почти год? Он и не хотел помнить, но помнил: как она смотрела на него – то с нежностью, то с упрёком, то со злостью; как обнимала его изо всех сил, будто если отпустит хоть на секунду – утонет; как кричала на него, не боясь проходящих мимо людей; как вообще, казалось, ничего не боялась. А он – боялся. И поэтому делал вид, что ничего не видит, ничего не слышит и ничего не понимает. И ничего не чувствует. Казался сам себе взрослым и разумным, хотя на деле просто трусил. Ладно, в этом он уже давно себе признался. И даже простил себя за это. А она – простила? А вдруг до сих пор думает, что это она за ним – “бегала”? Даже слово мерзкое. Как всё выглядело с её стороны? Да нет же, она всё понимала. Она ведь умная, умнее его. И дело было совсем не в том, кто именно настоял на том, что нужно подождать. Подождать и вправду было нужно. Но не так, как он это сделал. Не обманом, не притворством. А честным разговором. В этом было её главное качество – да и то, может быть, главное, что он в ней ценил. Кристальная честность. “Лучше по морде дай – а не соври,” – сказала она ему однажды. Не ему лично, а просто рассказывая о чём-то отвлечённом. Но именно эти слова ему запомнились. Не потому ли, что он сам толком не умел быть честным – ни с собой, ни с другими? Конечно, честность – это важно. Но разве не важнее поступать правильно? Правильно с точки зрения логики, с точки зрения морали? А главное – так, чтобы не создавать проблем другим? Такой подход казался идеальным и никогда не давал осечек. Наоборот – всякий раз, когда он ставил искренность выше долга и разума, случалось что-нибудь дурное. Шесть лет назад, дав волю эмоциям, он лишился любимой девушки и почти одновременно – лучшего друга. Чуть больше года назад – потерял любимую работу. Не лучше ли и дальше поступать правильно, не задумываясь о своих “чувствах”? А вот это уже была фальшь. Лена, которая спала сейчас на диване в комнате для гостей – не была правильным поступком. Правильным было бы жениться на Светочке и выкинуть остальное из головы. Сейчас он уже не питал иллюзий, что смог бы привыкнуть и может, даже, полюбить её. Но это абсолютно точно было бы правильным поступком. А он выбрал не то, что правильно, а то, чего хотелось. Так сильно, как ещё никогда ничего не хотелось. Неужели и этот выбор обернётся катастрофой? Был он трусом или нет, но эта мысль пугала его сильнее всего на свете. Даже не вспомнив о Савиной и о том, о чём вообще-то собирался подумать, он встал и решительно направился в дальнюю комнату.***
Лена, казалось, спала, но когда он вошёл и осторожно присел рядом, поёжилась и, открыв глаза, повернулась к нему. Боясь молчания, он расправил плед и убрал с её лица волосы. – Как себя чувствуешь? Она провела по лбу рукой и сонно пробормотала: – Кажется, голова и правда начинает болеть. – Ты на меня сердишься? Она нахмурилась, пытаясь сфокусироваться. Похоже, и правда спала. – Из-за печенья что ли? С ума сошёл? – Нет, конечно. Причём тут печенье. Я просто понял, что так и не попросил у тебя прощения. Она поймала его руку, до сих пор машинально перебиравшую её волосы, и положила себе под щёку. – За что? – Да за всё. За прошлый год. За то, что вёл себя, как кретин. И эгоист. – Я думала, это я вела себя как эгоистка. “Но я должен был проявить больше понимания”. Этого он вслух не сказал. – Ты простишь меня? Она прикрыла глаза ладонью и беззвучно усмехнулась. – Конечно, прощу. – И, чуть помолчав, продолжила, не отнимая руки от лица. – Как я могу тебя за что-то не простить? Не прощают, когда держаться не за что. Когда дорожить нечем. Когда любить больше нечего. – Он слушал затаив дыхание. Стоило застать её врасплох, сонную и уставшую, чтобы послушать, как она вот так без стеснения говорит всё то, что они оба толком не умели говорить вслух. – Просить прощения было не обязательно. Я вообще не особо верю в слова. В поступки верю. – Она наконец открыла глаза и посмотрела на него из-под разметавшейся чёлки. – Как раз когда ты говорил мне всякие слова, верить тебе совсем не хотелось. Да я и сама не мастер говорить. – Тут она лукаво улыбнулась. – Но если бы мне пришло в голову испечь тебе печенье… Может, твоё сердечко бы растаяло, а? – Скажешь тоже! – рассмеялся он помимо воли. – Да и не умеешь ты печенье печь! – Ты во мне сомневаешься?! – Она резко села и тут же поморщилась. – Да что ж головой-то. – Потому что режим кто за тебя будет соблюдать? Сколько ты дней уже не высыпаешься? – Да сплю я… Почти каждый день. – А я, между прочим, собирался позвать тебя сегодня в кино. Она снова обмякла, упершись тёплым лбом ему в плечо. – Да хоть в два кина. Мне плевать, где спать. Могу дома на диване, могу на тебе в кинотеатре. – Ну вот ещё – водить тебя в кино поспать. Давай-ка мы тебя уложим как следует, выспишься наконец… – Только если ты возьмёшь меня на ручки. Он усмехнулся. – Я ж возьму. – Ты ж возьмёшь, – согласилась она и рывком встала с дивана. – Короче всё. Я спать. И если ты принесёшь мне чаю и найдёшь аспирин, то станешь лучшим мужчиной на свете. И, подставив щёку для поцелуя, она нетвёрдым шагом направилась в спальню.***
Головная боль оказалась первой ласточкой начинающегося гриппа, который свалил её на целую неделю. Температура была кстати: о Савиной они молча условились не говорить, но мерзкий червячок всё равно сидел в голове. А когда одну половину суток пытаешься сбить жар, а другую – лежишь в ознобе, думать на посторонние темы (да и вообще на какие угодно) не получается физически. Она даже съела почти всё песочное печенье во время редких приступов голода. Витя пыхтел и ворчал, что во время болезни надо питаться как следует, но почти полгода совместной жизни не прошли даром: в какой-то момент даже он понял, что есть ряд вопросов, в которых её упрямство принимает патологические формы. В конце концов она сказала себе, что ситуацию с Савиной Витя в состоянии разрулить сам, а ей можно просто забыть об этом как о досадной случайности. Тем неприятнее было однажды вечером, спустя примерно полторы недели после истории с печеньем, услышать звонок в дверь. Витя встречался с друзьями, а она, сославшись на не до конца отпустившую простуду, осталась дома. Ничего страшного во встрече с друзьями не было, но она никак не могла отказать себе в удовольствии провести редкий вечер в одиночестве. Отложив гитару и ноты, она подождала несколько секунд в надежде, что это ошибка и тот, кто позвонил в квартиру, благополучно осознает её и отправится куда шёл. Но звонок повторился. На пороге стояли две девушки – одна высокая с длинными чёрными волосами, а вторая – низенькая и кудрявая. Увидев её, они, кажется, растерялись. – А… Виктор Михайлович дома? Она сложила руки на груди. – Нет. А вы, собственно, кто? – А я Ангелина Савина… – А я – Настя Иванова… – Мы из его школы. – А-а… С печеньем? Девочки синхронно закивали. Она сама не понимала, хочется ей разозлиться или рассмеяться. Неужели это и правда та девица, которая бегала к Вите с билетами в театр и странными вопросами? Оно, конечно, заявляться к школьному учителю домой – форменное хамство, но с другой стороны, может, она совсем отчаялась и пошла ва-банк? Тогда её надо пожалеть. Но смешно всё равно было. – Ну входите, раз пришли. Она неохотно отступила назад, пропуская девочек в квартиру, не приглашая, однако, дальше прихожей. – Вы извините, что мы без приглашения, – начала Настя. – Мы просто хотели… – Ангелина пихнула её локтем. – А вы его… дочка? Смешно быть перестало. – Я его… невеста. Если она и заколебалась, то всего на долю секунды. И уж точно она не собиралась копаться в себе, выясняя, зачем ей понадобилось сказать именно это слово. Девочки испуганно переглянулись. – Ой!.. А он просто говорил… что не женат. – Ну он правда не женат. Она вдруг почувствовала какую-то непонятную власть над этими двоими. Это было какое-то очень некрасивое, но одновременно приятное чувство превосходства. И из этого чувства превосходства естественным образом рождалась жалость. Не сочувствие даже, а именно жалость — снисходительная и потому удивившая её саму. И… совершенно, как оказалось, неуместная, потому что Ангелина почему-то совсем не выглядела расстроенной. Скорее уж растерянной и озадаченной. – Ну и ситуация… Вы нас извините, пожалуйста, ещё раз. Мы ничего плохого не хотели, мы просто… – Тут она запнулась, и на неё лице отразилась неподражаемая гамма эмоций. – А вы, наверное… Ой!.. Вы же всё не так поняли, да?! Она сделала глубокий вдох. Ладно, снова стало смешно. – Потрудитесь объяснить? – Да мы просто хотели… – Мы подумали… – Ирина Антоновна – она тоже не замужем… – И мы решили им свидание… – Она черчение преподаёт… – Устроить им свидание! Она слушала этот поток перебивающих друг друга мыслей, а в голове у неё крутился вопрос – неужели они сами всего год назад были такими же глупыми и смешными? – А вы ему не скажете, что мы приходили? – А то так неудобно. Нет, не были. Заверив, что Виктору Михайловичу она, разумеется, всё расскажет, потому что он, естественно, тоже “всё не так понял”, она кое-как выпроводила горе-свах. Ну что ж, итог скорее положительный. По крайней мере никто ни в кого не влюблён.***
– Виктор Михайлович, у вас есть минутка?.. Он нетерпеливо поднял глаза от почти дописанного поурочного планирования для восьмых классов. Чёрт возьми, опять. Савина и, как он недавно выяснил, Иванова стояли в дверях, переминаясь с ноги на ногу и переглядываясь, как нашкодившие первоклашки. – Да, зайдите. Он приказал себе собраться с мыслями и наконец объяснить Савиной, почему её поведение недопустимо. Но пока он вставал со стула и искал подходящие слова, чтобы начать, Савина робко спросила: – А вам что… Вам не рассказали? Он нахмурился. – Что не рассказали? – Педсовет? Чья-то жалоба? Что-то случилось? – Ну мы просто… Тут на помощь пришла Иванова, впервые на его памяти заговорив вслух. – Мы были у вас дома! – Где вы были?! Да вы с ума сошли! Вы соображаете вообще… – Они были у него? А почему Ленка ничего не сказала? Он запоздало сообразил, что вчера после обеда она была дома, а вечером ещё до его возвращения ушла сначала к деду, а потом к друзьям. Вернулась она поздно, и он лёг спать, не дожидаясь её. Ну то есть он-то, конечно, не спал, а просто делал вид, что спит, пока она не зашла на цыпочках в комнату, чтобы улечься рядом. И получается, Савина с Ивановой как раз заходили вчера после обеда, нарвавшись на Ленку. Ну она-то им объяснила что к чему, это как пить дать. – Да нет же, вы всё не так поняли. – Савина набрала побольше воздуха и выпалила: – Это мы во всём виноваты. Мы дружим с Ириной Антоновной, и она тоже не замужем, и мы хотели устроить вам свидание, только вы на неё не сердитесь, она ничего не знала, и она нас уже отругала! И вы тоже… можете. Вот. – Да кто такая Ирина Антоновна? – в отчаянии попытался он уяснить хотя бы самое простое. – Чертичка! – бодро отрапортовали два голоса в унисон. – И вы решили, что из нас выйдет отличная пара, так что ли? – Ну да… Вроде того, – протянула Иванова. То есть две этих пигалицы ничтоже сумняшеся решили устроить личную жизнь любимой учительницы… за его счёт? Вот Ленка-то, наверное, вчера повеселилась. Наконец уразумев, что произошло, а главное, что всё благополучно разрешилось, он неожиданно для себя расхохотался. Значит, никто ни в кого не “втрескался”, и никаких неловких объяснений ему не предстоит. Только перед Ириной Антоновной неудобно. Надо будет поговорить с ней как-нибудь да посмеяться вместе. Отсмеявшись, он наконец сказал неуверенно хихикающим девчонкам: – Ну во-первых, да, я не женат, но у меня есть невеста. – Это было не совсем правдой, но слово “невеста” звучало как-то весомее. Да и чего греха таить, произносить его было приятно. Девочки переглянулись. – Ну да, мы знаем. Ах ну да, они же к нему приходили. Он усмехнулся от мысли о том, какой тёплый приём наверняка оказала несчастным сводницам Ленка. – Отбрила она вас, поди? Невеста моя? – Да нет, она довольно милая, – вежливо ответила Савина. – Милая-то милая, но на язык остра. – Ну ладно, мы сами заслужили, – смиренно заключила Иванова. – А во-вторых… – Он снова стал серьёзным. – Девчонки, не лезьте в чужую личную жизнь. Это вам совет на будущее. Я знаю, о чём говорю. В мою много лезли, и в последний раз это чуть не кончилось катастрофой. Не надо. Проникновенно покивав и ещё раз попросив прощения, Савина и Иванова попрощались и вышли из кабинета. Вот так история. Интересно, что всё-таки сказала им Ленка.***
Когда он вошёл в квартиру, она не вышла его встретить, и это было странно. Неужели злится? Всё ведь разрешилось. Игнорируя нехорошее предчувствие, он, поспешно вымыв руки, пошёл на кухню. Предчувствие не оправдалось. Закатав рукава, Ленка сосредоточенно резала луковицу. Увидев его краем глаза, она не поздоровалась, а только пробормотала невнятное “угу”, что тоже объяснилось, когда, покончив с луковицей, она наклонилась над раковиной и выплюнула воду, которую всё это время держала во рту. – Ты чего это? Горло что ли полощешь? Он подошёл ближе и обнял её, стараясь не отвлекать от кулинарии. – Я – делаю тебе котлеты, герой-любовник. – Она широким жестом опрокинула нарезанный лук в миску с фаршем. – А вода – это чтоб лук глаза не щипал. Вроде помогает. А вот ты – не помогаешь. – Не пытаясь высвободиться из объятия, она потянулась к специям. Потом на мгновение задумалась и, расцепив его руки у себя на животе, вручила ему соль и перец. С инструкциями “насыпьте на глаз” у неё всегда было недопонимание. И продолжила, когда он, посолив и поперчив фарш, начал размешивать его руками: – Тут твои влюблённые приходили. Он усмехнулся. – Да не влюблённые они. – Да я знаю. – Ты их там не слишком… это? – Я?! Да я была само очарование. Я тебе тут готовить не мешаю? Готовила она исключительно по вдохновению. Яичница, суп, макароны – слишком прозаично. Если уж она подходила к кухне, то рождала что-то фундаментальное, вроде какого-нибудь сложносочинённого рагу или пирога. Котлеты ей категорически не давались, так что они тоже шли в разряд фундаментального. Уважив усилия, прилагаемые к ужину для него лично (сама он к котлетам относилась прохладно), он отступил назад, созерцая бестолковую, но бесспорно вдохновенную суету вокруг миски с фаршем. Какая в сущности разница, нажарит ли тебе любимая девушка котлет? – Да ну их, эти котлеты. Не котлеты главное в жизни! – А что главное в жизни, Степнов? – Она искоса взглянула на него, катая между ладоней что-то больше напоминающее размерами тефтельку, чем котлету. – А главное… – Он весело улыбнулся. Главное – чтобы все трудности оказывались простым недопониманием. Над которым потом можно вместе посмеяться. – Главное – чтобы костюмчик сидел! – Чё-ё? Какой ещё костюмчик? – Закончив с первой тефтелькой, она неуверенно взялась за вторую. – Эх ты, Кулёмина! Классики не знаешь. Давай бросай свои тефтельки и пошли кино смотреть. У меня как раз диск есть. Всё равно они у тебя не получаются. – Он кивнул на первый экземпляр, который стремительно терял форму колобка. – Ты, я смотрю, хочешь тефтелькой в лоб схлопотать? – поинтересовалась она, угрожающе погружая руку в говяжий фарш. – А ужинать чем будем? – А ты есть хочешь? – Я ничего не хочу. Устала как собака. Решительным жестом он бросил недолепленные тефтельки обратно в миску с фаршем и убрал её в холодильник. – Ну вот проголодаемся – и что-нибудь придумаем. – Вот почему тебе твои влюблённые носят только печенье. Нет бы котлеток нажарили. – Сдаваясь, она сполоснула руки от фарша. “Если я начну приносить с работы котлеты, ты меня точно однажды домой не пустишь”, – подумал он, а вслух сказал: – Я обязательно передам.
