Ариозо для птички с оркестром

      Вдыхая пропитанный приторной сладостью воздух Конфетной Фабрики и глядя на новоиспечённую проблему Перосперо в лице Айрис, Беа испытывает сложный коктейль эмоций. Коктейль этот сдобрен злорадством, приправлен удовлетворением от собственного успеха, но в его основе, как это ни странно, лежит раздражение. Раздражение на саму себя. И теперь оно направлено вовсе не на пробелы в собственных навыках — скорее, наоборот. Понадобилось же ей этими самыми навыками выделываться перед пиратом! Зачем, скажите на милость, она помогла ему вычислить диверсантку? Эта секта — это ведь и есть то, что хотела обнаружить Беа на острове. Зияющая червоточина в обманчиво-идеальном карамельном яблочке! Пусть бы Перосперо охотился за ними, психовал и отвлекался — Беа уж нашла бы, как использовать это в свою пользу! И вместо этого…       Вместо этого она по привычке захотела «выслужиться». Захотела блистать. Захотела утереть Перосперо нос. Как это ни назови — но это мнимая победа. Даже с уязвлённой гордостью Леденец всё ещё в очевидном выигрыше. В ушах Беа как наяву звучит издевательский голос Калифы, прерываемый пьяными смешками Джабуры: «О? Ты самовольно отправилась в пиратское логово, чтобы… делать за пиратов грязную работу? Надеюсь, тебе хотя бы платили за это сверхурочные? Хотя подожди-ка, это же пираты Большой Мамочки. Должно быть, на них ты работала за еду!»       Беа прикусывает губу, чтобы боль вернула её в реальность. Впрочем, в реальности тоже не слишком-то комфортно. Сектантка безостановочно бормочет что-то про конфеты, а Перосперо расхаживает взад и вперёд по комнате, бросая острые взгляды то на неё, то на саму Беа. Ещё не лучше! Это выглядит так, будто про себя он их уравнивает! «Птичка, вот как ты выглядела на Чаепитии» — нет, подобного сравнения Беа точно не собирается ему прощать. Он обязан расплатиться с ней и за него, и за помощь в допросе, и за много-много чего ещё, начиная с её похищения! И если для начала платой будет еда, Беа это… устроит. Но только если приправой к ней послужит его уязвленное эго.       — Господин Перосперо-о-о, — выводит Беа самым капризным тоном, на который способна. Долговязая фигура перед ней замирает, и Беа с мстительным удовольствием припечатывает: — Здесь только и разговоров, что про «страну изобилия», всё вокруг сделано из сладостей, но меня — уже в который раз! — без малейших угрызений совести морят голодом!       В повисшей после этого заявления тишине, как по заказу, слышится отчётливое урчание желудка. Беа картинно прикладывает к животу ладонь, наблюдая, как у Перосперо нервно дёргается язык.       Так-то лучше! Леденец что-то подзабыл о главной опасности для своего драгоценного Тотленда, с которой точно какая-то жалкая секта пожирателей конфет даже рядом не стояла! Если Беа захочет, то станет не просто червём в яблоке — она станет ядом, пропитавшим весь яблочный лоток!

***

      Перосперо разрывается между желанием придушить ехидную шпионку и удушливым стыдом. Значит, все эти капризы и «поклёвывания» его министерского эго птичка устраивала лишь из-за того, что была голодна? Честно говоря… Это единственная причина, которую Перосперо не может просто так проигнорировать или высмеять.       В Тотленде никто не должен голодать! Это прописано в официальной хартии Мамы «О сохранении и приумножении славы и богатств архипелага Тотленд» особо крупным шрифтом. И он, как Старший Сын… как Министр Конфет… позволил подобному произойти. Неважно, что птичка из Сайфер Пол. Будь она хоть адмиральшей — он всё равно должен был «держать марку». А теперь он уподобился отбросам вроде Кайдо с его прихвостнями!       Даже проблема с сектантами временно отходит для него на второй план. В конце концов, эта паршивка Айрис уже никуда не денется, и позже он допросит её — наверняка в его карамельных застенках та уже не будет такой смелой. Пока же он затыкает ей рот карамельным кляпом, фиксирует руки и ноги, а для надежности ещё и надевает на неё принесенные срочно вызванными по ден-ден-муши помощниками наручники из кайросеки — кто её знает, какие неприятные сюрпризы та ещё может преподнести. Затем он наказывает им перевезти Айрис в свою резиденцию, в атмосфере строжайшей секретности, и поместить её в камеру… скажем, под номером три. Помощники ощутимо содрогаются при упоминании этой камеры, в то время как Перосперо довольно ухмыляется. Возможно, одной тамошней атмосферы будет достаточно для сектантки, чтобы уже к вечеру он получил от неё имена подельников…       Но пока что их с Беатриче ждёт самый роскошный ресторан в Конфетном городе, «Карамельный каприз». По счастливому стечению обстоятельств, тот расположен недалеко от фабрики, в абсолютно очаровательном местечке. С террасы открывается чудесный вид на Леденцовые Сады… Перосперо испытывает некое странное ощущение за грудиной, пока ведёт птичку туда. Неужели он… взволнован? Если подумать, то это будет их первый совместный приём пищи наедине. Опасно близко к тому, чтобы называться свиданием. Интересно, понимает ли это сама Беатриче? Или ей всё равно? Мысль об этом заставляет Перосперо крепче стиснуть трость. Забавно. До встречи с этой невыносимой шпионкой он и представить себе не мог, что его будет выводить из равновесия подобная чепуха.       «Каприз» встречает их блеском карамельных фонтанов, чудесными ароматами и тихой музыкой. Птичка, склонив голову набок и очаровательно улыбнувшись, замечает:       — О. Так госпожа Линлин не преувеличивала? В Конфетном городе и правда все слушают мои оперы? И это твоё личное распоряжение?       Перосперо издаёт сложноразличимый звук. Маленькая лживая птичка-перевёртыш кажется такой заинтересованной, такой… сладкой. Вовсе ничего похожего на её истинное «я», утыканное шипами почище его Конфетной Девы! В воздухе разливается нежнейшее ми-бемоль арии Фоссаны. «Ты был моим всего лишь миг один. Растаял в блеске дня рассветный луч…»       — Никогда не любила петь Фоссану, — разбивает хрупкое очарование момента реальная Беатриче, присаживаясь за столик. — Да, музыка прекрасна, но эти её страдания по Цироно… Он их абсолютно недостоин.       — Вот как, — Перосперо прищуривается, даже с некоторым облегчением возвращаясь в режим пикировки. — Потому что он ей не ровня? Недостаточно красив?       — Потому что он вздыхает не по ней, а по тому образу, что сам для себя создал, — безжалостно отвечает Беатриче, знакомясь с меню.       — И кого же, в таком случае, предпочла бы ты, перорин? — Перосперо щёлкает пальцами, подзывая официанта. Беатриче поднимает на Перосперо глаза, пару секунд изучает его лицо и роняет:       — Из персонажей опер? Никого.       Это вертится в голове у Перосперо, пока они оба делают заказ. Птичка насмехается над ним? Или на что-то намекает? Может ли быть, что она…       — А вот твои вкусы слишком очевидны, — прерывает его размышления Беатриче, тонко улыбаясь. — Разумеется, Рамина.       Перосперо откидывается на спинку стула и отрывисто смеется. Птичка думает, что за эти три дня проникла ложечкой в самую глубину десерта, не так ли? Как самонадеянно.       — Если бы это было сражение, то я дал бы тебе ещё две попытки прежде, чем превратить в сосуд для самой сладкой и тягучей карамели… Но ты моя гостья, поэтому попыток будет больше. Удиви меня, ку-ку-ку.       — С тобой невозможно разговаривать. — Улыбка сползает с лица Беатриче. — Хочешь, чтобы я потеряла аппетит от подобных намёков?       — О, птичка, в Тотленде потеря аппетита приравнивается к оскорблению повара и карается штрафом. Ты ведь не хочешь знать, что я могу потребовать в качестве штрафа? — Кислая мина шпионки всё больше и больше раззадоривает Перосперо. Когда она не занимается опасным саботажем, а просто собирается пообедать с ним наедине, он снова чувствует пьянящую власть над ситуацией.       Беатриче предпочитает промолчать, сосредоточившись на принесённых деликатесах. Сам Перосперо предпочитает пожирать её саму — пока что только взглядом, хотя ему хотелось бы… О, ему определённо хотелось бы узнать, похожи ли её губы на вишнёвый леденец по вкусу так же, как и на вид.       С переменой блюд Перосперо убеждается в том, что у птички великолепный аппетит. И что ест она крайне эстетично — так, что наблюдение за этим превращается в отдельный вид удовольствия. Плавные, аккуратные движения рук и губ. Он соскучился по такому изяществу — в его семье мало кто утруждает себя подобным.       — Не смотри карту десертов, дорогая, — Перосперо хозяйским жестом вытаскивает из пальцев Беатриче дополнение к меню. — У меня есть особый сюрприз для тебя. Но ты получишь его только в моей резиденции. В соответствующей… атмосфере.       — Боюсь представить, — хмуро откликается Беатриче, отпивая из бокала (Перосперо невольно облизывается, представляя, как раскрывается винный букет на её языке).       — Десертов не стоит бояться, моя прелесть… Даже если они смертельны — смерть от изысканной сладости лучше любой другой.       — Вешай эту карамельную лапшу на уши кому-то вроде Айрис, — насмешливо говорит Беа, и с Перосперо слегка слетает лоск. Кажется, эти губы смазаны вовсе не карамелью, а змеиным ядом. Впрочем… Ядовитая птичка — неимоверно интересный экземпляр для коллекции редкостей. Но Перосперо не собирается держать её в книге братца Монт Д’Ора. Он собирается пропитать её собственной карамелью до такой степени, что та разбавит яд, оставив от него лишь дразнящее островатое послевкусие.

***

      Обратная прогулка к Карамельной Резиденции проходит под раздражающее насвистывание Перосперо. Насвистывает тот попурри из её собственных опер, чем быстро доводит Беа до белого каления. Чертов Леденец! Быстро же он придумал, как обратить свой фанатизм по Беа против неё же! И ведь ни единой фальшивой ноты!       А что он устроил в ресторане? Как он там на неё пялился… Ей пришлось срочно припоминать все правила застольного этикета — с него ведь сталось бы пошутить про то, что утончённые оперные дивы путают десертную вилку с закусочной!       Беа в принципе раздосадована настолько быстрым возвращением Перосперо в бесяче-насмешливое состояние. Возможно, она переоценила значимость конфетоголовых смутьянов? Беа бы не удивилась, если бы в Тотленде каждую неделю обнаруживалось по тёмному культу, связанному с едой, — обстановочка-то к этому всячески располагает…       Ход её мыслей прерывает громкий задорный лай. Из-за угла вылетает огромный лохматый пёс, стремительно несущийся прямо им навстречу. Беа инстинктивно отшатывается. Она не любит собак. На своих заданиях Беа навидалась разных крупных псов, которых любят заводить мафиози, — те дружно рычали на неё, а голос Сирены на них не действовал. Приходилось утихомиривать их руками владельцев. Но этот пёс размерами превышает самую крупную породу из тех, что Беа доводилось видеть, — и раза этак в полтора, — а хозяина рядом, как назло, не наблюдается. Даже если бы он был — что она сделала бы в кайросеки? Беа подавляет совсем уж стыдный порыв спрятаться за Перосперо (про себя она оправдывается тем, что это все равно вряд ли получилось бы — он же тощий, как палка!). Может, стоит использовать рокушики? Раскрыть себя?       Перосперо тоже не добавляет ей оптимизма. Вместо того, чтобы хотя бы выставить карамельный барьер между собой и этим чудовищем, он только суматошно взмахивает руками. Пёс, явно нацелившийся на его леденцовую трость, разочарованно повизгивает, прыгая вокруг. Беа спешно отходит подальше, пользуясь тем, что к ней, похоже, гигантская зверушка интереса не проявляет. Пускай Перосперо сам справляется с выращенными на собственном острове мутантами (в то, что это обычная собака, Беа верить решительно отказывается).       Тем временем из переулка выбегает пухленькая курносая девочка лет десяти, и что-то внутри Беа нехорошо ёкает, когда та устремляется прямиком к Перосперо, осаждаемому гигантской собакой. Беа уже готовится кинуться вперёд, чтобы перехватить чересчур смелого ребёнка, как Перосперо тоже замечает ту и практически взвывает:       — Альма, убери от меня это слюнявое чудовище! Моему милосердию есть предел! Я закарамелю ему лапы, как и в прошлый раз!       — Простите, господин министр! — Альма пытается оттащить лохматую громадину, но пёс обращает на неё внимания меньше, чем если бы та была пушинкой, севшей ему на нос. Щёки Альмы пунцовеют от натуги, когда она тянет пса за ошейник. — Не надо его карамелить, пожалуйста! Мама его в прошлый раз еле отмыла, ругалась жуть! Не на вас, конечно, на меня — что не уследила… Но вы же знаете, он хороший и совсем не со зла, просто ему ваша палка очень нравится! Фу, Грильяж, фу! Не надо, плохой пёсик! Мы пойдем поиграть в Леденцовые Сады, там много палочек! Фу, оставь в покое дядю министра!       Оторопь отпускает Беа, и она тихонько давится от смеха, наблюдая эту картину. Её так и подмывает сострить, что слюнявое чудовище тут явно не только пёсик…       — Опять Грильяжик разыгрался? — слышит Беа у своего плеча дребезжащий, но задорный голосок. Она опускает глаза и видит презабавную старушку в какой-то пёстрой хламиде, с головой, замотанной тканью в весёленький цветочек. — Любит он господина Перосперо, что поделать…       — Похоже, его всё же больше интересует трость, — пожимает плечами Беа, располагающе улыбаясь. Как удачно! Перосперо вовсе не смотрит в их сторону, занятый распеканием Альмы. А старики обычно жутко болтливы. Вдруг ей всё же удастся заглянуть поглубже за приторный фасад этого городка? Поэтому Беа продолжает самым милым голоском: — Но впрочем, я ещё совсем не знаю, как у вас тут всё устроено… Мой будущий супруг решил провести мне экскурсию, но кажется, пока что ему не до того…       — Ой! — всплёскивает руками старушка, близоруко щурясь на лицо Беатриче. — Деточка, ты наша будущая министерша? Конфетная леди? Прости, не признала тебя! Ты наживую-то повыше будешь, чем я представляла… Впрочем, оно так и сподручней. Давно господину Перосперо надо было найти хорошую девушку в жены, да всё никак…       — Ох, ну что вы! — наконец-то Беа чувствует себя в своей стихии. Старушка жадно ловит каждое её слово, поблескивая маленькими карими глазками. Наверняка вечером станет звездой среди своих товарок — ещё бы, говорила с самой будущей министершей! — Я так надеюсь не упасть в грязь лицом — всё же, у меня скромное происхождение, совсем нет приданого… А господин Перосперо, хоть и пират, но аж целый министр! И наследник госпожи Линлин…       — Ой, да не так всё и просто, деточка… — Старушка оглядывается через плечо и заговорщически понижает голос. — Пойдём туда, в тенёчек, под навес… Тебя ведь Беатрис зовут?       — Просто Беа, — несколько озадаченно улыбается та. Старушка вовсе не похожа на уроженку Мари-Джоа, где в ходу именно такой вариант имени «Беатриче».       — Беа… Хорошее у тебя имя, нежное, мужу будет приятно шептать тебе на ушко… Да и наш господин министр любит пышность, ухаживать будет красиво, в цветах утопит, в конфетах! Мой-то дурачина, пусть его душу волны укачают, любил бывало подкрасться и заорать: «Ну что, Лаура! Ты чисто скульптура! Сидишь всё себе, в окно глазеешь, не шелохнешься даже! Глядишь, господин Перосперо так тебя спутает со своими карамельными, да и выставит на площади!» Тьфу! Я ему твердила-твердила: «Ударение на «а»! Лаура! Муж, называется — как жену зовут запомнить не может!» — а он так и помер с «Лаурой» этой своей…       Беа не может понять, её этот рассказ больше смешит или огорчает. И почему-то, помимо прочего, наивное заверение старенькой Лауры о том, что Перосперо обязательно оценит её имя, вызывает в ней целую волну возмущения и желания поделиться тем, что тот и вовсе почти не называет её по имени! Только этой глупой кличкой… Даже не её позывным…       — …А я тогда как раз из этого ада вылезла, только оправилась. Вот и полюбила сидеть так, чувствовать себя. Руки почувствую, потом ноги, а потом и всё тело к ним прибавится. И я могу им, телом этим своим, распоряжаться как хочу. Для той, кто полжизни горбатился на этих насильников, кровосмесителей и убийц довольно роскошно.       — Кровосмесителей? — эхом повторяет Беа, возвращаясь из собственных мыслей. Ох, это многое бы объяснило в поведении Шарлотт, очень многое…       — Деточка, ты что, тоже в облаках витаешь? — меленько и дробно смеётся Лаура. — Конечно, кровосмесителей, разве ты не знала? Они потому и уроды такие, эти шменрьюбито, чтоб их Ника всех расплющил и на Луну закинул!       Беа смотрит на престарелую жительницу Тотленда, будто впервые её увидела. Бывшая рабыня?       Опыта общения с рабами у Беа до сих пор было не то чтобы много. Честно говоря, она старалась про них и вовсе не думать. Тенрьюбито получали что — и кого — хотели, это была известная аксиома. Тем не менее, на рабские аукционы обычно попадали пленные пираты, представители экзотических рас и жители неподконтрольных Мировому Правительству островов, так что у обычных честных людей шанс оказаться в рабстве был мизерным. Если, конечно, те сами не лезли на рожон. По крайней мере, так Беа убеждала саму себя, старательно сохраняя равнодушное выражение на лице при виде случайно встреченных в коридорах Пангеи юных рабынь. И всё же петь ту же самую Шпанетту ей было отчётливо… неприятно.       Но даже так, с точки зрения Беа, жить под патронажем пиратов должно было быть ещё хуже, разве нет? Это же преступники, отребье вовсе без моральных принципов! Беа сама видела, что они творят со своими слугами на недавнем Чаепитии (при воспоминании о высушенной досуха девушке и стальном взгляде Смузи по позвоночнику Беа пробегает липкая дрожь). Но когда Беа осмеливается аккуратно озвучить идею о «пиратстве», с Лаурой происходят резкие перемены. Она подбирается и смеривает девушку настолько неодобрительным взглядом, что Беа ощущает себя как на экзамене, который только что с позором завалила:       — Дорогуша, господа Шарлотты — это ангелы небесные, посланники Ники, не иначе! Посмотри, что они создали для нас, беглецов и отверженных! Целую страну безопасности и изобилия! И никакого тут рабства нет и быть не может — за каждую работу господа Шарлотты оплачивают по справедливости. Многие, правда, кто к ним в услужение идёт, денег за это и сами не берут…       — Я не помешаю вам, дамы, перорин? — Беа чуть не подпрыгивает от знакомого слащавого вкрадчивого тембра. Зато её новая знакомая всплескивает сухенькими загорелыми ручками и расплывается в настолько радостной улыбке, что у Беа аж зубы ныть начинают. Ещё одна подхалимка! И везёт же ей на тех, кто, видимо, и правда беззаветно предан… Пиратам, похитителям и просто липким приставалам!       — Что вы, что вы, господин министр, как вы можете помешать! Мы вот с вашей будущей жёнушкой славно поболтали — она прелестная девушка, прямо вам под стать!       — О, вы мне льстите, дорогая! — Перосперо просто источает любезность. Беа кажется, что в подобном приторно-маслянистом лицемерии вполне можно утонуть, но её новая знакомая явно так не думает, расплываясь в польщённой улыбке. Кошмар какой-то, даже в театре всё не настолько искусственно!

***

      — Ты так мило болтала с нашей дорогой Лаурой… Тебе удалось узнать что-либо компрометирующее, перорин?       Голос Перосперо полон сарказма. Значит, он изначально уверен в том, что она ничего не выяснила. Беа автоматически отмечает, что имя её недавней собеседницы он произносит правильно — ну конечно, та ведь, как и все вокруг, поёт ему дифирамбы вместо неприятной правды!       — Ещё более компрометирующее, чем ваша местечковая секта любителей шоколадного шашлыка? О, такое трудно переплюнуть! — роняет шпильку Беа. И, не удержавшись, добавляет: — Разве что то, что бывшим рабыням легко задурить головы показным пиратским добродушием и роскошью.       На лицо Перосперо на мгновение наползает тень — или Беа так кажется из-за его дурацкого цилиндра. Он невыносимо медленным движением облизывается.       — Такое презрение к рабам… А ведь ты должна была хоть немного понять, что это такое, птичка. — Беа чувствует, как пальцы Перосперо скользят по её запястью, едва не касаясь изящной вязи браслета, и тут же отдёргивает руку.       — Вот именно! — слетает с её языка. — Хоть убей, не пойму, в чём смысл менять шило на мыло!       Перосперо растягивает губы шире в одной из своих максимально приторных улыбок, но его глаза начинают напоминать Беа бокал гренадина, полный невероятно острых льдинок. Беа не успевает удивиться этому в высшей степени неуместному сравнению, как Перосперо склоняется к ней, окутывая флёром своего обманчиво-сладкого запаха, и шепчет:       — Ах вот как, моя прелесть… Ты хочешь, чтобы я поиграл в тенрьюбито? Продемонстрировал тебе разницу, перорин?       Все воображаемые льдинки из его взгляда будто оказываются у Беа за пазухой, щекоча позвоночник ознобом. По краешку памяти проскальзывает зубоскальство Перосперо по поводу тех самых куплетов Шпанетты. А затем его мерзкая шуточка про Мирицию. Наверняка он представлял это десятки раз — всяческие пошлые сюжеты с ней, Беа, в главной роли. Не то чтобы Беа хоть на секунду забыла о его истинной натуре, обманувшись ролью «заботливого господина». Конечно нет. Она же не одна из его послушных кукол — не Мия, не Гуди и не Лаура. Да если Беа кем-то и является в этой парадигме, так это критиком его дешёвого спектакля! Откуда же тогда эта подступающая к горлу горечь, становящаяся только отвратительней от разлитого вокруг запаха сладостей?       — Тебе не хватает покорных горничных? — горечь жжёт Беа изнутри, заставляя выплескивать её в словах. — Знаешь, тенрьюбито хотя бы честны со своими рабами в том, кем те для них являются!       — Правда? — Перосперо бледнеет так, что его лицо начинает напоминать восковую маску, иссечённую росчерками морщин. — Ты хочешь честности, птичка? А ты уверена, что заслужила её? Или ты сама — образец искренности?       Беа не находится с ответом.       — Что и требовалось доказать, перорин, — сухо замечает Перосперо, протягивая ей руку. Беа отстранённо принимает её — на ощупь та гладкая и холодная, будто тоже сделана из карамели, как и протез. Беа из глупого чувства противоречия сжимает его ладонь крепче, чтобы та хоть немного потеплела. Перосперо стоило бы носить перчатку, а ей самой — поменьше обращать внимание на всякую ерунду.

***

      По возвращении в Конфетную Резиденцию Перосперо кажется, что внутри него плещется океан перегретой карамели вперемешку с кислотой, которая вот-вот перехлестнёт барьеры его здравомыслия и затопит всё вокруг.       Значит, вот как? Он тратит своё драгоценное личное время на то, чтобы устраивать ей экскурсии и походы по ресторанам, но стоит только отвернуться — и она вновь шпионит за его спиной? А потом ещё имеет наглость сравнивать его с тенрьюбито — и это после того, как она видела Конфетный город и говорила с его жителями! Она как будто сорвала все изысканные вензеля с его лучшего творения и раздавила их каблуком!       Кого угодно другого Перосперо за такое закатал бы в карамель — или, возможно, долго и изощрённо пытал, слушая вопли пополам с извинениями — а уже потом закатал бы в карамель. Но с этой женщиной просто быть не может, не так ли?       Тот мафиози, Поччи… Он называл Беатриче ведьмой. Тогда Перосперо подумал, что это из-за её дьявольского фрукта. Но возможно, этот мелкий ублюдок просто разглядел в ней то, к чему сам Перосперо предпочитал оставаться слеп и глух. Например, насквозь гнилое нутро правительственной подстилки.       Об этом Перосперо думает, спускаясь в третью камеру. Сектантка по имени Айрис вскидывает голову на звук открывающейся двери, в её глазах — обожание. Значит, только у таких, как она, он и может вызывать подобные чувства?       Перосперо испытывает почти физическое удовольствие представляя, как в этих глупых чёрных (как её любимая лакрица) глазах обожание сменяется болью. Такая, как она… Червь в карамельном яблоке. С такой, как она, можно позволить себе быть настоящим — не улыбающимся Конфетным министром, не старшим братом, не стратегом. Чудовищем по фамилии Шарлотта.       Перосперо хочет позволить себе это. Но… Но тогда цепная птичка правительства окажется права, не так ли? Он снова смотрит на скованную по рукам и ногам девицу и морщится от внезапного осознания: Айрис — всего лишь беззаветно преданная ему пешка, попавшая в дурные руки. Вряд ли она даже до конца понимает, что происходит. Сорвав на ней злость, он рискует переусердствовать и до конца оборвать ту тонкую карамельную ниточку, что до сих пор удерживает её разум. А так он точно не добьётся никаких подвижек в расследовании…       Поэтому Перосперо разворачивается и уходит, так и не задействовав весь свой богатый карамельный арсенал. Ему нужно хорошенько успокоиться за парой-тройкой чашек чая и придумать наконец достойный план, учитывающий все непредсказуемые переменные.

***

      Комната в Карамельной Резиденции Беа не нравится. Хотя та не так уж и сильно отличается от её комнаты в Пирожном Замке — только, разве что, отсутствием клавесина. А ещё карамельная лепнина здесь побогаче — но это уж кто бы сомневался.       Беа подходит к окну, внутренне готовая к тому, что оно не откроется, — но, к её удивлению, то распахивается, стоит лишь слегка потянуть за створку. В комнату врывается свежий ветер. Сквозь вездесущую карамель в нём ощущается и совсем другой аромат — тонкий, цветочный. Беа прикрывает глаза, жадно вдыхая его глубже. Словно весточка из другого мира.       «Ухаживать будет красиво… В цветах утопит, в конфетах…» — мелькает в её голове, и Беа грустно усмехается. О да. Скорее, извратит ещё больше всё то, что Беа привыкла считать своим маленьким утешением. На конфеты Беа уже смотреть не может — похоже, что цветы на очереди. Пока же она позволяет цветочному аромату погрузить её в воспоминания.       Большую часть своей жизни Беа проводила на кораблях, в съёмных квартирках и отелях, либо в жилищах своих целей. При такой жизни много милых сердцу безделушек не заведёшь, да и незачем — всё равно прежде, чем их удастся расставить, вновь придётся сниматься с места. Её и так ужасно утомляло таскать за собой весь свой объёмистый гардероб, но это была необходимость, продиктованная родом её занятий.       Единственное, что оставалось неизменным в вечно меняющемся вокруг неё мире — огромные душистые букеты, которые кидали ей на сцену, оставляли у дверей гримёрки или передавали с горничными в отелях.       Беатриче любила цветы. В детстве она могла часами пропадать в саду, окутанном кипенно-белой пеной цветения. Сладкий аромат кружил ей голову, нежные лепестки приятно щекотали кожу. Иногда она срывала веточку яблони и прикрепляла к платью, как брошь. Иногда и вовсе забиралась (а после того, как съела дьявольский фрукт — взлетала) на дерево и тихонько сидела в ветвях, скрытая белым цветущим пологом. Частенько он представлялся ей театральным занавесом, отделяющим её от толпы, чьего внимания ей так отчаянно хотелось.       Когда её забрали на обучение в Сайфер Пол, брожения по садам и скромные брошки из яблонного цвета ушли в прошлое. Теперь фанаты её сценического альтер-эго старались перещеголять друг друга массивностью и вычурностью дорогих букетов. Они всё равно приятно пахли, радовали глаз яркостью красок и нравились ей. Но иногда ей казалось, что всё это… Чересчур.       Чрезмерная пышность подарков их обесценивала. Она не помнила, а часто и вовсе не знала, кто из многочисленных поклонников принес ей этот букет дорогущих лиловых роз. Он соседствовал с гигантскими орхидеями, георгинами, левкоями… Запахи смешивались и плыли дымной волной, а вместе с ними плыла и сама Беа.       Тогда у неё появился ритуал. После концертов она задумчиво ощипывала букеты — эти символы фальшивой страсти к несуществующей женщине, — стоя над ванной, полной горячей воды. Лепестки устилали воду плотным слоем, скрывая дрожащее отражение. Потом Беа входила в ванну, ложилась на дно, и лепестки скрывали её тоже — ненадолго. Эта ароматная завеса была до смешного хрупкой и ни от чего не смогла бы её защитить.       Поэтому она училась защищать себя сама. Изматывающие тренировки приносили мимолётное удовлетворение, сменяющееся усталостью и разочарованием. Беа училась быть быстрой и незаметной — это удавалось ей хорошо. Гораздо хуже дела обстояли с боевым искусством. Впрочем, начальство заверяло её, что то ей и ни к чему. Главным её оружием был голос. Голос, который, оказалось, так легко у неё отнять…       Беа выныривает из воспоминаний. Если бы Перосперо и принёс ей цветы, то определённо что-нибудь в цвет своего пальто, такое же лживое и жестокое, как и он сам. Из жёлтых лилий и гвоздик, букет — презренья проводник¹. Беа настукивает пальцами воображаемый ритм, прогоняя в голове либретто собственной жизни. Выходит нечто крайне унылое. Беа бы точно отказалась исполнять это на сцене — так почему же она не может поступить так в реальности? К сожалению, это всего лишь риторический вопрос — и Беа это прекрасно известно.