Важно тайну хранить

      Самое прекрасное утро, когда тебя будят не птицы, зазывно чирикающие под окнами, не слуги, ходящие вокруг тебя на цыпочках, а ласковые руки и губы. Сокджин улыбается сквозь ускользающий сон, поворачивает голову так, чтобы открыть шею для поцелуев. Омеге внутри не страшно, она, наоборот, тянется за любовью, чувствуя жуткую потребность в ней. Особенно сейчас, когда тело и душа так нежны. Глаза открывать не хочется, и он жмётся ближе к теплу. Запах зелёного чая еле уловимый, совершенно чуткий, но Джин улыбается, пытаясь спрятаться в нём. Ребёнок так приятно отзывается внутри, чувствуя себя защищённым рядом с альфой. Рядом с отцом.       — Солнце уже высоко, — голос тихий, но глубокий, подобный шелесту листьев на деревьях. — Пора вставать.       — Пожалуйста, ещё несколько мгновений, — тянет сонно Сокджин и своевольно цепляется за чужую ладонь, кладя её на живот, который скрыт лишь тонкой ночной рубашкой. — Мне было так холодно сегодня ночью.       — Прости, моя луна. Слишком много дел в преддверии Чхусока, пришлось задержаться до рассвета с советниками, — Намджун оставляет на пухлых губах поцелуй с нотками извинений. — И как бы я хотел остаться сейчас здесь, с тобой...       — Нет-нет, ты прав, нужно вставать. Мы ведь столько сделали для этого дня, — Джин с трудом выпутывается из одеяла, подбираясь к краю кровати с характерным кряхтением, спуская ноги на холодный пол. И улыбается, когда Намджун наклоняется к нему, целуя в висок. Он уже одет, бодр насколько это возможно и скорей всего успел позавтракать. Но тёмные круги под глазами выдают его вековую усталость.       — До встречи на приёме.       Намджун исчезает как сладостный сон, оставляя своего супруга на попечительство многочисленных гуннё, которые вихрем начинают кружить вокруг своего короля. Сокджин уже вздыхает устало, хотя день только начался. Но сегодня он слишком загруженный, наполненный фальшивыми улыбками незнакомым людям, лестными словами, которые тут же превратятся в яд за спиной. В такие моменты Джин безумно скучает по тем временам, когда Намджун был лишь наследным принцем, а он сам сыном обычного обедневшего наместника. Эти неловкие первые касания, долгие разговоры, поцелуи. Они тогда, ещё неженатые, виделись как будто чаще, чем в нынешнее королевское время.       Но если для них это было время расцвета их любви, то для страны время упадка. Отец Намджуна был отменным полководцем, но бестолковым реформатором. Главной идеей процветания он считал лишь нарастание военной мощи и захват новых территорий. И думать о том, что вечные войны разоряют казну и сокращают рабочее население страны, ему не хотелось. Об этом пришлось думать уже Намджуну, когда пришло его время править. Однако остановить процессы, запущенные отцом, мгновенно не получилось. Войны продолжались ещё долгие годы, а точечные восстания в присоединённых провинциях вспыхивают до сих пор.       И Сокджин видит, как его супругу с трудом даётся бремя правления. Он вкладывает все свои силы в то, чтобы народ не знал бедности, войны и голода. Ему понадобилось целых шесть лет, чтобы наконец-то найти союзников среди соседних государств, наладить торговые пути, заново отстроить города. И нынешний король — да правит он долго — всегда оставался и остаётся причастным к собственным реформам от начала и до конца. Редки те случаи, когда Намджун подолгу засиживался в собственном дворце. И его омега, как верный супруг, всегда ездил по государству вместе с ним, несмотря на то, что на руках была маленькая дочь.       Дочь, которую не признавали наследницей трона. Ведь омеги не могут управлять королевством.       Пока Намджун вёл борьбу с внешними и внутренними врагами, у Сокджина был бой с самой Судьбой. Их прекрасная дочь была рождена ещё до коронации Намджуна, и тогда на праздновании в честь принцессы все предсказывали им большую семью, крепкого наследника и семейное счастье. Но вот прошли всё те же шесть лет, а наследник у Намджуна так и не появился. И, конечно же, Джин чувствовал, как тучи над ним сгущались с каждым годом всё сильнее. Постоянные разъезды, переживания о судьбе государства, поселившаяся в груди нервозность дали свои плоды. Два выкидыша и смерть сына в младенчестве от хвори. Это заставило его практически сдаться, на протяжении несколько месяцев не покидать собственные покои.       Единственное, что смогло вернуть его к жизни — это мысль о супруге и маленькой дочери. А ещё возродившееся внутри желания исполнить свой долг. Ведь он хорошо знает историю. Знает, что бывает, когда у правителя нет прямого законного наследника. И к самому большому сожалению об этом знали и другие, считавшие, что стараний Сокджин не достаточно. За последние два беспокойных года случилось несколько покушений на короля, которыми руководили его собственные советники. Первое из них готовилось в пользу единокровного брата Намджуна — Юнги. Но заговорщики не учли того, что тот любит своего брата сильнее, чем желает получить власть. И именно поэтому он был тем, кто заносил меч после объявления приговора. Второй несостоявшийся переворот был в пользу их общего младшего брата Тэхёна, который по своей природе был омегой, но в этот раз ставка делалась на его возможных детей, которыми они смогли бы управлять как марионетками в театре. Но и эта попытка была провальной. Потому что Тэхён избрал своим супругом бету Чонгука, а следовательно детей у них быть попросту не могло.       И поэтому всё, что им оставалось после нескольких неудачных попыток смещения неугодного короля — это подчиниться. Кто-то искренне желал чете Ким наследника, кто-то наоборот всеми возможными силами старался этому помешать. А всё, что оставалось Сокджину — это молиться. И, кажется, его молитвы были услышаны, раз в какой-то момент в их дворце появился странный шаман, назвавший себя будущим супругом Юнги.       — А я думал, что вы за развитие, а не за возвращение к диким временам, — роптал Хосок рядом с королевской парой, пока шаман по имени Чимин осматривал Сокджина. Рождение наследника для королевского лекаря тоже было делом принципа. И ему очень не понравилось появление чудака, который считал себя умнее остальных.       — Если бы ты умел думать, то понял, что мы с тобой очень похожи, Хосок-и, — парировал ему в ответ Чимин, аккуратно проводя дымящимися травами над Сокджином, а второй рукой касаясь обнаженного живота. — Мы стремимся к одному. У нас одна цель с тобой.       — Да? И какая же?       — Счастье нашего короля, — Чимин неожиданно покорно склонил голову.       Мгновение и все в покоях сморщились, когда шаман надрезал себе палец кинжалом и кровью нарисовал никому незнакомые символы на нежной коже. Джин как будто и не дышал в тот момент, лишь нервно косился на Юнги, который привёл этого юношу во дворец сегодняшним утром. А тот смотрел так спокойно, прижавшись плечом к стенке. Как будто для него это уже дело привычное.       — Ты ещё сможешь выносить здоровье дитя. И я вижу его счастливое будущее на троне, — зашептал Чимин, улыбнулся слабо, прикрыв веки. — Но ты должен молчать об этом, чтобы не потерять малыша и в этот раз... У тебя много завистников, Сокджин. Ты ведь не раз находил странные вещицы в покоях, верно? Скверные это вещи. Не нужно было их трогать.       — Кто их подложил? — хмуро уточнил Намджун. И тут же поймал на себе недовольный взгляд Хосока. Тот никак не ожидал, что сам король поведётся на это. — Не смотри на меня так. Ты знаешь, через что мы прошли. Я готов весь мир уничтожить, но добиться правды.       — Даже если ты найдёшь этих людей, то на их место придут другие, мой король. Просто сейчас это должно остаться тайной. Тайной, которую будут хранить только самые близкие. Конечно, до поры до времени.       И отчаявшимся Намджуну и Сокджину ничего не осталось, кроме как поверить. Остальным просто пришлось с этим смириться.       Но это не означало, что Хосок перестал биться все эти месяцы за здравый смысл. Только все его слова не находили отклик в сердцах правителей. А когда Джин действительно узнал о беременности, то пришлось попридержать своё недовольство, чтобы не создать сложных ситуаций. В конце концов и его стена в душе пала — Чимин смог найти те слова, что растопили сердце лекаря, сделав его не таким враждебно настроенным. Не то, чтобы их перепалки куда-то исчезли, нет. Но теперь они скорее шуточные, нежели реальные.       И вот сейчас Сокджин улыбается, когда уже за дверьми слышит их голоса. Одна из молоденьких гуннё учтиво спрашивает разрешение на то, чтобы впустить их сюда. Но этим двоим оно и не нужно. Они пользуются своей наглостью и королевской любовью, что вызывает зависть и ненависть практически у всего королевского двора. И иногда Джин даже думает о том, чтобы преподать им урок или устроить взбучку, но каждый раз забывает об этом, когда слышит смех Хосока или ласковый голос Чимина. Эти двое магическим образом действуют на его состояние и ребёнка внутри.       — Я нашёл наименее тугой, — Хосок достаёт из принесённого сундука красивый корсет под цвет кожи Сокджина. Сегодня его одеяния хоть и многослойны, но практически прозрачны. А живот уже большой, его просто под ханбоком не скроешь.       Сокджин, руки которого аккуратно моют в розовой воде, хмуро рассматривает вещь. Сегодня предстоит насыщенный день, он волнуется за ребёнка и даже собственное состояние.       — Это не навредит?       — Конечно же, лучше без него, — взгляд Хосока уже по привычке скользит в сторону Чимина, который устроился в королевской кровати. — Но раз выбора нет, то это лучший вариант. Мы зашнуруем его аккуратно, чтобы тебе не было больно.       С этим приходится только согласиться. Он знает, что если бы у него был выбор, то остался сегодня в покоях и никто ему ни слова не сказал. Но сегодня он нужен Намджуну. В конце концов, это ещё одна его королевская обязанность — быть рядом. Но Сокджин всё равно мысленно молится о том, чтобы сегодня всё прошло хорошо. Чимин же молится об этом вслух, когда помогает одеться перед выходом.       И вначале всё идёт действительно спокойно. Джин вместе с королём встречает гостей и послов, поддерживает лёгкую беседу, когда показывает красивые сады вокруг дворца, рассказывает о том, что ждать на ежегодной ярмарке, которая откроется уже завтра и начнёт процесс подготовки к зиме. Некоторое время Сокджин даже как будто не чувствует тяжести, упоительно смеясь над шутками и рассказывая собственные вдогонку. Но когда солнце постепенно начинает опускаться за горизонт, ноющие ощущения внизу живота становятся сильнее. К счастью в саду есть лавочки, на которых он отсиживается, пока не приходит время зайти в тронный зал для официальной части. Подбадривающая улыбка Намджуна, его нежный взгляд и мягко окутывающий запах чая делает жизнь немного легче. Однако ненадолго. Когда раздаются звуки чангу, а всё внимание обращено к королю, Сокджин чувствует нарастающую тревогу вместе с болью.       И как оказалось это было не случайно.       Знакомый аромат ударяет в нос быстрее, чем Джин успевает увидеть его обладателя. Он не смеет оборачиваться. Во-первых, не положено. Он стоит в первом ряду за спиной короля, вместе с его братьями, дочерью и первыми советниками. Одно лишнее движение и всё пропало. Во-вторых, Сокджину просто не хочется смотреть этой гадюке в лицо. Он не любитель слухов, но слова об этой придворной даме доходят даже до его ушей. И каждый раз они сводят его с ума.       — Ваше величество, вы сегодня обворожительны, — шепчет, почти шипит придворная дама Пак. Сокджин с трудом сдерживает тяжёлый вздох. — Золотой цвет вам к лицу.       Сокджин вздрагивает, когда чувствует, как длинные костлявые пальцы проводят вдоль позвоночника. Там, где под тканями скрыты завязки корсета. Легкий страх колко касается пальцев и плеч. Ему становится не по себе. Если эта особа сможет сопоставить факты, то слухов не избежать. Тогда и их почти законченное дело пойдёт под откос.       — Вам не жарко под таким большим количеством тканей и украшений, ваше величество? — голос как будто ещё ближе. Сокджин чувствует дыхание у шеи. И это заставляет чувствовать себя жертвой. — Даже корсет... Это ведь корсет?       — Неужели вам всё нужно знать, госпожа Пак?       — Мне просто любопытно... Вы всегда славились точёной фигурой, а тут вдруг корсет. Неужели вы от нас что-то скрываете, ваше величество?       Сокджин выдыхает нервно, упорно продолжая смотреть на затылок супруга, сжимая пальцами дорогие ткани. Из-за бушующей внутри тревоги он чувствует, как головные украшения, дорогие и тяжёлые перстни, все шелка на нём становятся невыносимыми. Воздуха как будто меньше, хотя они стоят в просторном зале. Но в следующую секунду весь дух выходит из Джина, когда он чувствует, как чужая рука скользит от спины по боку, к животу, который спрятан под корсетом. Она не давит, просто держит, как будто пытается удостовериться в правдивости собственных мыслей.       — Ох, ваше величество... Это то, о чём я думаю? Хотя не говорите, всё и так очевидно. И почему же вы молчали? Это же такая новость для двора и всего государства...       Ответить не успевает. Потому что церемония постепенно заканчивается и уже самому Сокджину приходится выступить с небольшой речью. Жизнь во дворце научила многому. И в первую очередь тому, что в любой ситуации необходимо держать лицо. Вот и сейчас он улыбается, говорит без запинок, крепко сжимая ладонь Намджуна. Позволяет себе неровный сорвавшийся выдох только когда гости аплодируют, заглушая даже игру музыкантов.       Первое, о чём думает Сокджин — это сбежать. Официальная часть закончилась, теперь никто не обратит внимания на то, что его нет среди гостей. Но уйти — значит сдаться. А Джин уже много раз сдавался, запираясь по несколько месяцев в покоях и в самом себе. Не то, чтобы он перестал бояться. Скорее сейчас страх потерять ребёнка сильнее, чем когда-либо. И это ослепляющее чувство вдруг делает его бесстрашным перед препятствиями. Конечно, он мог бы сказать Намджуну или Чимину с Хосоком. Но их вмешивать сюда не хочется. В первую очередь — это его ребёнок. И Сокджин должен сам его защитить и не дать забрать, когда мечта так близко.       Мысль об этом взвинчивает ему голову. Глаза лихорадочно бегают от одного гостя к другому, ища знакомое миловидное личико. И находят в считанные минуты. Госпожа Пак как всегда окружена мелкими сошками, готовые в рот ей заглядывать, лишь бы получить несколько золотых монет за мнимое обожание. И окончательно добивает терпение Сокджина её надменный взгляд, который он ловит на себе в ответ. Она не один раз насмехалась над тем, что королевский супруг не в состоянии выносить королевское дитя, а её отец — старый наглый советник — каждый раз пытался предложить королю в качестве наложницы свою дочь.       И обычно терпения Сокджина хватало. Но не сегодня. Не когда он носит под сердцем их с королём дитя.       На приёме запрещено ношение оружия, но почему-то никто не подумал о том, что даже специально затуплённый нож для фруктов может стать в умелых руках прекрасным инструментом для убийства. А руки Джина умелые. И он без колебаний вытаскивает этот небольшой нож из яблока, прячет в рукаве ханбока. Теперь осталось только дождаться подходящего момента. Сокджин не подходит первым, лишь выжидает, подстерегая госпожу Пак. И когда та скрывается за дверьми, покидая зал, Сокжин следует за ней практически бесшумной тенью.       — Ваше величество! — испуганно выговаривает девушка, вздрагивая, когда её в тёмном коридоре разворачивают за плечо. Завидев короля, она расслабляется. — Вы меня напу...       Но Джин не даёт договорить, зажимает рот, толкает к стенке и, достав ножичек, подставляет к горлу. Лезвие тупое, но даже оно неприятно давит на кожу.       — Только попробуй пикнуть. У меня рука лёгкая, нож быстро окажется в твоей белой шее... Когда я уберу руку, ты будешь только отвечать на мои вопросы, поняла? — и смотрит, склонив голову. А когда не получает ответ, перемещает руку с лица на волосы, сжимая и оттягивая их. — Я не слышу!       — Да, ваше величество!..       — Кому ты уже успела разболтать?       — О чём вы? Я... я не понимаю.       — Не делай из себя дурочку, — шипит Сокджин, сильнее наматывая тёмные волосы на кулак. Натянутая кожа на шее легче поддаётся напору и на ней виднеются первые капли крови. — Кому ты разболтала о ребёнке?       — Я никому... Никому не говорила! — всхлипывает госпожа Пак, зажмуриваясь. Боль и страх за жизнь заставляют говорить правду. — Я клянусь вам!       — Но ведь хотела верно? — в ответ слышится согласный писк. — А теперь послушай... Если я вдруг узнаю, что ты проболталась — а я узнаю — то тебе не спастись! У этого дворца есть глаза и уши, которые принадлежат только мне. Я ведь пойму, кто пустил слух. И если после этого с моим не родившимся ребёнком, с моей дочерью или моим супругом что-то случится, то я клянусь тебе, что лично буду снимать с тебя твою отбеленную кожу!.. Надеюсь, на этот раз я объяснил достаточно понятно?       Госпожа Пак только кивает, сильно дрожа от чужого напора. Сокджин выдыхает шумно, одним движением отрезает ножом прядь волос.       — Возьму на память. Чтобы скрепить наш договор.       И как только он убирает руки, девушка убегает, оставляя Джина наедине со случившимся. И это как будто заставляет очнуться, вынырнуть из глубоких тяжёлых мыслей. Нож выпадает из рук, звонко стукаясь о деревянный пол. Руки покраснели от напора и чужой крови, что осталась на пальцах. Сокджин судорожно пытается стереть её, но она впитывается в дорогую ткань, растекаясь по ней пятнами.       Понимает, что в таком состоянии и виде возвращаться к гостям нельзя. Поэтому тоже уходит, не позволяет слугам следовать за собой, запирается в покоях. Пальцы дрожат, он не заботится о сохранности украшений, сбрасывает их в сторону. К ним же летит и заморский шёлк, расшитый ханбок, да и сам корсет, который он хоть с трудом, но снимает. Вода в заранее подготовленной купели уже еле тёплая, но этого хватает, чтобы смыть с себя пыль и воспоминания о тяжёлом дне.       Ему одновременно хочется рассказать о случившемся Намджуну и, наоборот, молчать, чтобы не сгореть от стыда. Из-за этого разрывающего чувства как будто даже связь между ними натягивается, становится почти болезненной.       И Намджун, который всё ещё остаётся с гостями, чувствует это. Он тут же осекается в разговоре, теряет его смысл, пытаясь найти глазами супруга. Но Сокджина нигде нет. Поэтому он, спустя несколько волнительных минут, отыскивает Хосока среди гостей, прося его сходить к их покоям, узнать о том, не приходил ли Джин. И он был готов ко всему, к совершенно разным ответам. Но слова лекаря заставляют даже его испугаться и занервничать сильнее.       — Что значит «закрылся и никому не открывает»? — недовольно шипит Намджун. Ему не нравится то, что никто толком не может уследить за Сокджином в его состоянии. Хотя это их прямая обязанность. Хотя какой смысл говорить о других людях, когда он сам не может дотянуться до него через связь?       — Гуннё топчутся возле двери и ничего толком не могут сделать, — Хосок старается идти на один шаг назад, чтобы ненароком не попасть под горячую руку.       Возразить ещё раз король не успевает. Потому что в него практически влетает куда-то спешащий Тэхён, который выглядит не менее испуганно. Хотя в глазах пляшут озорные огоньки. Намджун не даёт брату упасть, ставит его рядом, смотрит хмуро.       — Мне сейчас...       — Сокджин угрожал убийством госпоже Пак! — выпаливает Тэхён на одном дыхании. И улыбается, когда видит появившееся удивление на чужих лицах.       — Откуда ты узнал? — живо интересуется Хосок. С появлением Чимина во дворце он тоже стал любителем сплетен.       — Я сам слышал от неё! Точнее... я подслушал. Просто прогуливался по Западному саду и услышал, как она жаловалась отцу. Говорила, что Сокджин прижал её к стенке, порезал ножом кожу и отрезал волосы. Вся заплаканная, опухшая, как белка, которая спрятала за щеками орехи, — с губ слетает смех.       — Она не назвала причину такого поведения?       — В том то и дело, что нет! Отец выпытывал из неё, как мог, но она молчала и лишь рыдала всё сильнее, — Тэхён склоняет голову и переводит свой хитрый взгляд на старшего брата. — Но мне кажется, она просто узнала то, что не должна была знать...       И в голове у Намджуна как будто перещёлкивает. Всё складывается в целостную картинку, что позволяет хоть немного, но расслабиться. Всё не так страшно, как он думал.       Возле их покоев действительно полно взволнованных слуг. Они щебечут королю о том, что его супруг не открывает им и даже не отвечает на вопросы. Намджун лишь ласково просит их успокоиться, позволяет уйти и кивает Хосоку, который плёлся за ним. Безмолвно просит прикрыть, не дать гостям заскучать. И когда в длинном коридоре никого не остаётся, кроме дворцовой безмолвной стражи, Намджун аккуратно стучит по тяжёлым дверям. А потом вдруг скребётся ногтями в шутку, как делал это в молодости. Это стало их особым знаком, чтобы ни с кем не спутать.       И Сокджин всё ещё помнит об этом.       Он распахивает двери, ещё влажный после воды, с мокрыми волосами, в тонком халате, под которым прячется вся его красота. Джун даже не успевает ничего сказать, как вдруг чувствует тяжесть тела, что бросается к нему в объятья. Джин-и, его милый Джин-и, как же он скучал по таким моментам наедине друг с другом. Ему по-настоящему хочется раствориться в этом моменте, чтобы больше никакие тревоги и проблемы не могли их коснуться. Но Сокджин взволнован, связь между ними всё ещё натянутая до скрипа, несмотря на то, как сейчас они близки физически.       — Мне сказали, что ты хулиганишь, — мягко, с улыбкой начинает Намджун, когда они проходят вовнутрь просторной комнаты, закрывая дверь на замки. Сокджин нервно ходит из стороны в сторону, ноги слегка путаются в подоле халата. — Выгнал всех гуннё, не дал им помочь тебе раздеться. Заставил волноваться Хосока, который узнал эту новость первым. И как оказалось... угрожал госпоже Пак.       Сокджин дёргается, замирая на месте. Намджун устало и медленно снимает с себя церемониальные украшения, откладывая их на столик. Его забавляет растерянность и детская вина на лице супруга. Альфа внутри почти рокочет, снова тянется к омеге через связь. И Джин это чувствует, позволяя наконец-то коснуться себя.       — Я... я не хотел, — жалостливо выдыхает Сокджин, наблюдая за тем, как Намджун раздевается, оставаясь лишь в нательном белье. Садится на край их постели, смотрит, улыбаясь с ямочками на щеках. — Она меня вынудила!       — Какая грозная омега, — шутливым тоном произносит Намджун, слегка щурясь в улыбке. А потом тянет руку, предлагая подойти ближе. И Сокджин подходит, оказываясь в нежных объятьях.       — Она бы всем разболтала! Её поганый язык давно пора отрезать!       — Какой папочка стал суровый, да? — Джун вдруг распутывает завязки на халате и, распахнув полы, нежно целует живот, разговаривая с ребёнком внутри. — Угрожает людям, волосы отрезает. А потом ещё меня называет несдержанным.       — Джун-и, я серьёзно!       — Я тоже серьёзно, луна моя, — Намджун задирает голову, аккуратно утыкается подбородком в живот. Его руки скользят дальше, оглаживают мягкие бока и опускаются на ягодицы. Но на лице играет улыбка. — Хоть чем угрожал, м?       — Ножом... для фруктов.       Мгновение и покои заполняет заливистый смех. Сокджин дёргается чуть обиженно, пытаясь выкрутиться из объятий, но его удерживают на месте. Намджун ещё раз целует живот. И малыш отзывает на это, слабо пинаясь, заставляя родителей замереть на месте. Джин кусает губу, понимая, что впервые чувствует движение внутри с того момента, как носил их дочурку. Щёки тут же алеют, омега внутри млеет, чувствуя себя в безопасности. Теперь хочется остаться в этих объятьях. А Намджун прижимается ухом к животу, как будто хочет что-то услышать. И улыбка на лице становится шире, когда он чувствует ещё один пинок. В этот раз он сильнее и Сокджин цепляется пальцами за чужие плечи.       — Хочешь, я казню её? — тихо спрашивает Намджун спустя время, прикрывая глаза. — Вместе с отцом. Старый наглец стал всё чаще лезть, куда не следовало бы.       — Нет, Джун-и, не нужно, — голос Сокджина в момент нежный, очаровывающим. — Боги и так накажут их. Не будем им в этом мешать.       — Какой же ты у меня непостоянный.       Сокджин ласково проводит пальцами по коротким волосам, наслаждаясь тем, как альфа зацеловывает живот, пока его пальцы гладят бёдра, наслаждаясь. Они так давно не оставались наедине друг с другом. Последние несколько месяцев проблем было не счесть: подготовка к празднику, набеги на северные границы, которые пришлось усмирять, подготовка новой аграрной реформы. Намджун настолько сильно изматывал себя работой, что порой даже не возвращался в покои, работая до рассвета и с тем же рассветом начиная новый день. Желания альфы приходилось подавлять внутри силой, уступая место холодному расчёту. В те моменты он был нужнее своему государству. Но сейчас, когда Джин перед ним такой манящий, всё самой собой уходит на второй план.       Теперь существует только его супруг и больше ничего вокруг них.       Он тянет омегу к себе на колени, помогая устроиться. Живот ощутимо давит на пресс, но Намджуну это нравится. Так же сильно, как нравится целовать мягкие губы напротив. С самого их первого поцелуя и до сегодняшнего дня нет ничего прекраснее этого момента. Они такие же желанные, как и в первый раз, когда они оба были юны и неопытны. Словно и не прошло много-много лет, а они ещё не имеют проглядывающую седину в волосах.       — Я ещё ничего толком не сделал, а ты уже мокрый, — довольно шепчет на ухо Джун, вгоняя Сокджина в краску ещё сильнее. Пальцы на ягодицах действительно чувствуют влагу.       — Тебя долго не было, альфа, — выдыхает шумно Сокджин куда-то в висок, заламывая бровки. Длинные пальцы кружат, но не касаются так, как надо.       — И поэтому я хочу извиниться.       С пухлых губ слетает сорванный стон, когда Намджун стягивает с плеч тонкий халат, оставляя тело обнажённым, а потом аккуратно укладывает на постель и подкладывая под живот одну из подушек. Джин даже в такой позе тянется за лаской: разводит бёдра в стороны, прогибается, слегка наклоняясь вперёд, перенося тяжесть тела на руки. Он надеется почувствовать пальцы альфы, мягко растягивающие и дарящие удовольствие. Даже думает про то, как будет восхитительно снова почувствовать супруга в себе, сжаться вокруг горячей плоти, позволить смять бока до пятен перед оргазмом.       Но он никак не ожидает ощутить влажные поцелуи на ягодицах, а потом язык между ними.       Лицо мгновенно вспыхивает, жар опускается на шею и плечи, заставляя Сокджина уронить голову на сложенные руки. Собственные хриплые стоны звучат в тишине комнаты всё чаще и становятся всё громче, будто предупреждая. Но Намджун даже не думает заканчивать. Он слизывает выступившую смазку, а потом снова широко проводит языком от копчика до поджатых яичек, заставляя омегу под собой застонать громче, слегка сжаться. Широкая ладонь аккуратно гладит сначала подрагивающее бедро, а потом бережно поддерживает живот. И в тот же момент чувствует через их связь, как Джин цветёт благодарностью за это. Малыш тяжёлый уже на этом сроке и ему не хватает таких касаний — помогающих и бережных.       Они оба вспоминают то время, когда вместе познавали тела друг друга. Когда впервые Сокджин также лежал под ним, позволяя себя обнюхать и открываясь в первую течку больше, не оставляя границ. Это было так давно, но сейчас мысли о тех временах добавляют всё ещё пылающим чувствам больше красок и оттенков, делая их глубокими, уже по-настоящему осмысленными. Тогда они были горячи и молоды, но сейчас без слов понимают друг друга, уже давно установив связь и узнав все тонкости в любовных делах.       Намджун на мгновение заставляет себя отстраниться, чувствуя, как начинают ныть резцы. Приходится перевести дыхание, а потом всё же прикусить кожу на одной из ягодиц, оставляя временную метку. От этого воздух в покоях становится тяжёлым, наполненный их запахами. И альфа даже не станет скрывать того, что упивается моментом. Сокджин с каждой минутой возбуждается всё сильнее, смазка уже капает на постель под ними. Чужие коленки разъезжаются в стороны и Джун мягко поддерживает, не даёт распластаться. И когда чувствует, что Сокджин начинает дрожать сильнее и чаще, мягко переворачивает его, разминая затёкшие ноги, массируя икры и бёдра. От таких манипуляций Джин только благодарно урчит, прикрывая глаза. Уставшее за день тело практически тает под умелыми руками.       — Альфа, — зовёт хрипло Сокджин, с трудом приоткрывая потяжелевшие веки. Его глаза привлекательно блестят. — Я хочу тебя внутри.       — Не сегодня, — на согнутой коленке остаётся мягкий поцелуй. — Но это не значит, что тебе не будет хорошо, моя луна.       Намджун бережно сводит бедра вместе, отстраняясь лишь на мгновение, чтобы снять с себя уже влажные от пота одежды. И наконец-то это ощущение кожа к коже. Он наслаждается всего несколько секунд, а потом, закинув сведённые ноги себе на плечо, толкается между мягких бёдер. Оставшаяся на них смазка прекрасно сглаживает трение, позволяя двинуться до шлепка. Сокджин стонет громко, откидывая голову назад, открывая обзор на шею, к которой сейчас хочется прикоснуться.       Конечно, ему тоже хотелось бы ощутить омегу, дать связи полную свободу, слиться. Но Сокджин слишком перенапряжён после случившегося, его хочется ублажать мягко и медленно. Что и делает сейчас Намджун, не забывая целовать косточку на ноге, повернувшись к ней головой, а ладонями гладить живот и чужой возбуждённый член, добавляя моменту остроты. Разнеженный, заласканный Сокджин с трудом переносит эти прикосновения, пытаясь держаться до последнего. Только вот омега внутри давно не чувствовала близости и любви. Неудивительно, что оргазм накрывает его через несколько минут, заставляя захныкать, схватиться за одеяло под собой, словно это может его спасти. Намджун наблюдает как заворожённый, толкается чуть резче, чувствуя, как мягкие бёдра сводит судорогой. Это становится последней каплей, заставляя кончить вслед за омегой.       Не смеет падать на того, кто носит его дитя. Ложится крупной скалой рядом, тянет к себе, обнимая. Основание шеи у Сокджина пахнет их смешавшимися запахами, так влажно и горячо. И Намджун не удерживается, лижет давно поставленную метку, а потом целует. Джин дышит тяжело, но блаженно прикрывает глаза. Омега внутри него сытая, слегка уставшая, но довольная. Возможно, они бы так и уснули, закрывшись в собственных покоях, посреди влажных одеял и подушек, обнажённые, но счастливые. Но спустя несколько минут Сокджин с тяжёлыми звуками приподнимается, заставляя и супруга открыть глаза.       — Куда ты?       — Ещё есть дела, — хнычет Джин, ведя затёкшими плечами. — Нужно сходить, уложить дочь. Позвать слуг, попросить их сменить бельё, умыться перед тем, как лечь спать самим.       — Не будь таким суетливым, — Намджун улыбается широко, с ямочками и слегка щурясь. Рука ложится на живот, гладит. — Малышка с Чонгуком и Тэхёном, они её уложат.       — Чонгук и Тэхён-и? Ты сам-то в это веришь? — фыркает Сокджин. — Они будут стоять на головах всю ночь. А нам завтра выходить на ярмарку, посещать храм. Она будет сонная.       — Дай ей почувствовать детство. Побыть серьёзной она ещё успеет.       Бережные руки Намджуна тянут его обратно. Вообще-то Джин-и прав. Засыпать в таком виде неправильно, завтра им рано вставать. Однако в то же время хочется поддаться соблазну, как в юности. Только вот возраст и положение берут своё. Им действительно приходится позвать на помощь, чтобы сон был приятным, а утреннее пробуждение мягким и безболезненным. И когда он видит, как Джин нежится, устраивается в чистой постели и окружает себя подушками, готовясь ко сну, понимает, что всё сделал правильно.       Но это только потому что рядом с ним такая омега, как Сокджин. С ним вся жизнь кажется правильной.